Пепел разбитых звёзд - 1. Они ещё не генералы

На следующий день Эйлерт обнаружил, что нижний этаж опустел. Обе комнаты были заперты, а Бранта и Ролана простыл и след. Ощущение потери тоскливо сосало под ложечкой в груди. Он по-прежнему видел Ролана на занятиях, но всегда вдалеке. И стоило Эйлерту приблизиться к нему даже невзначай, тот мгновенно уходил. Эйлерт не пытался с ним заговорить. Парк Академии накрыл первый, пока ещё тонкий слой снега. Крупные хлопья продолжали сыпать день за днём, и сколько бы ни старались дворники, победить сугробы им было не суждено. Эйлерт стал реже выходить из своей комнаты. Свободное время он проводил над книгами, лишь иногда выбираясь полетать под тренировочным куполом — садиться в собственный звездолёт ему было тяжело. Стоило дотронуться до холодного металла, как в памяти всплывали прикосновения горячих рук Ролана, сильных и сухих, их движения внутри железной птицы и его улыбка — адресованная ему самому. Зима прошла в тишине и молчании. Волфганг, видимо, успокоенный тем, что жених больше не пытается перечить ему, оставил его в покое. Они вместе завтракали и ужинали, обменивались малозначимыми замечаниями о погоде и иногда о политике, а потом расходились по своим комнатам. Однако с наступлением весны Эйлерт стал ощущать, что ему не хватает движения, и время, которое раньше отводил на лётные тренировки, теперь стал уделять фехтованию. Они с Волфгангом всё чаще пересекались в тренировочном зале — Волфганг слыл первым фехтовальщиком, и, столкнувшись с ним несколько раз в поединке, Эйлерт быстро понял, что драться с ним довольно тяжело. Он ни разу не выиграл бой. Волфганг с клинком в руках казался автоматом с ледяным равнодушным взглядом, каждый удар которого попадает точно в цель. — Хотел бы я добиться такого мастерства, — признался как-то, не удержавшись, Эйлерт и впервые за всё время знакомства увидел на губах Волфганга искреннюю улыбку. — Благодарю, — сказал тот, — вы близки. Но импульсивность иногда вас выдаёт. Эйлерт нахмурился — ему не нравилось слышать подобные обвинения на свой счёт, но спорить тогда не стал. Волфганг предложил вместе отправиться домой, и Эйлерт согласился.С тех пор они стали ждать друг друга после занятий каждый день. А ещё через некоторое время Волфганг предложил: — Мы с вами уже столько знакомы… Может быть, проведём время вне Академии хотя бы раз? Эйлерт согласился, потому что ему, привыкшему всюду сопровождать Консула в командировках, давно уже осточертело находиться в четырёх стенах. Волфганг заказал такси, так что оба оказались в равном положении — на заднем сидении. Однако почти всё время поездки провели в тишине. Эйлерт смотрел, как проплывают за окном, блистая многообразием цветов то хрустальные на вид и создающие иллюзию прозрачности, то громоздкие и не пропускающие света, то изящные и словно парящие в воздухе небоскрёбы и особняки. Всеохватывающей сетью, руками строителей наброшенной на завораживающий пейзаж земли, простирались купола обсерваторий и комплексы выставочных центров, исследовательских лабораторий, жилых кварталов, парков, наполненных зеленью листвы и яркими красками цветов. Невысокие, с классическими фасадами, украшенными мраморными колоннадами и скульптурами, олицетворявшими лики звёзд, дома сменялись устремлёнными ввысь силуэтами из стекла и пластика, кое-где виднелись между этих колоссов маленькие, казавшиеся хрупкими, как гнёзда птиц или соцветия растений, личные коттеджи. Шпили уходивших ввысь башен — звёздных маяков, радиовышек и монументов — возвышались над землёй на десятки миль. Зелень заполняла улицы. Не вмещаясь в пределы парков, она высовывалась из окон, свисала со стен и террас, оплетала перекинутые через улицы кружевные мосты, образуя висячие сады. Блистающее многотравье, как волна, захлестнуло улицы, тротуары, входы в дома, соревнуясь с красотой вьющихся лоз, свисающих с балконов настурций и украшавших скверы акаций и хризантем. Прозрачные струи воды, отражая солнце, бушевали и пенились в фонтанах, журчали и переливались в чашах искусственных родников и прудов. Наконец аэрокар замер у входа в одно из высотных зданий, и, выбравшись наружу, Волфганг предложил руку Эйлерту. Тот не стал спорить, хотя и испытал напряжение от этого жеста, чётко обозначавшего его роль. — Ваше благородство порой выглядит излишним, — сказал он, когда они уже вошли в здание и заняли место за одним из столиков в просторном зале ресторана. — Оно неизбежно. Таков мой удел — везде и всегда быть сыном Константина Рейнхардта. Эйлерт повёл плечом. — Не хотелось бы вас обижать, Волфганг… но вам не кажется это несколько… несовременным? Оглядитесь по сторонам, эти церемонии давно не имеют значения ни для кого, кроме двух десятков человек, входящих в сенат — ну, и их семей. — Именно это, — Волфганг аккуратно постелил салфетку на колени такими же отточенными движениями, которые Эйлерт уже отметил за ним в бою, — отличает нас от всех остальных. Ужин был приятен и тих. Волфганг мало говорил, но на него было приятно смотреть. Эйлерт старался его не задирать и по большей части оглядывался по сторонам — он начал уже забывать, чем живут люди за пределами Академии. Окна ресторана украшали тяжёлые пурпурные гардины с золотыми кистями — слишком массивные и вычурные на его вкус. Стюарды в белых сорочках сновали между столиками, прямые, как будто спину им поддерживали деревянные колышки. А на дальней стене, над небольшой сценой, где сейчас играл маленький оркестр, в витиеватой вызолоченной оправе висел портрет Консула. Волфганг покосился туда, куда был направлен взгляд его жениха, и лёгкая насмешливая улыбка заиграла на его губах: — Он ведь всего лишь Первый Консул. Даже не президент. Вам не кажется, что подобные проявления любви — чрезмерная честь? Эйлерт пожал плечами. — Я же не спрашиваю, заслужил ли ваш отец право путешествовать в кортеже с двумя десятками дам и охраной, состоящей из личной гвардии в алых кителях? — Мой отец, — сухо и отрывисто произнёс Волфганг, — потомок семи поколений благороднейших людей. — Я не сомневался, что его главная заслуга — родиться из самого благородного чрева во всей Гесории. Давайте оставим этот разговор. Ни к чему хорошему он нас не приведёт. Остаток вечера никто из них не имел желания заводить разговор о чём бы то ни было. И только когда они снова садились в аэромобиль, Волфганг, распорядившись отвезти их в Академию, сказал, не глядя на спутника: — Я хотел бы познакомить вас с отцом. Эйлерту стало смешно. Это выглядело почти как просьба руки и сердца — только без сердца и без просьб. — Когда вы хотите это сделать? — спросил он. — Возможно, на выпускном балу. Эйлерт задумался. — Лучше пораньше, — сказал он, — не стоит вашему отцу беспокоиться и прилетать на бал. Будет много людей… и мало ли что произойдёт. Лучше давайте вместе слетаем к нему. Волфганг кивнул, признавая его правоту. Ролан тоже скучал. Он то и дело ловил себя на том, что выглядывает Эйлерта в толпе других учеников — но простить его всё-таки не мог. У него не укладывалось в голове, как можно доложить начальству о деле столь пикантном, касающимся только их троих. Они с Брантом по большей части проводили время вдвоём. И как-то в середине зимы, когда в окно постучали с обратной стороны, Ролан, подумав, что это Брант выбрал такой необычный способ проникнуть в дом, пошёл открывать. Однако вместо этого обнаружил, что по другую сторону подоконника висит серебристый открытый кар, и за рулём сидит Луана — его несостоявшаяся невеста. В дорожном комбинезоне она выглядела всё такой же хрупкой, как и в бальном платье. Непослушные чёрные локоны оказались собраны на затылке, но несколько выбившихся прядей обрамляли лицо, подчёркивая его нежность и красоту. — Доброй ночи, — сказала она. — Доброй ночи, — Ролан высунулся наружу и огляделся по сторонам — не видит ли их кто, — вам никто не говорил, что нехорошо пробираться в спальню к малознакомым мужчинам по ночам? Луана улыбнулась, но не смутилась. — Мне нужно было с вами поговорить, — серьёзно сказала она, — прогуляетесь со мной? Поколебавшись, Ролан выбрался наружу и запрыгнул в кар рядом с ней. Луана вела спокойно и гладко, не допуская ошибок, но и не стараясь продемонстрировать свои умения. Если бы деревья и кустарники не проплывали под днищем кара, Ролан и не подумал бы никогда, что они движутся, а не зависли на месте. Она остановила кар над утёсом, в том месте, куда и сам Ролан любил приходить, чтобы посмотреть на океан. Луана убрала руки с руля и замерла. — Вы отказались вступать в брак, — тихо произнесла она. — Да, это так. Я не стану жениться без любви. Пальцы Луаны сами собой сцепились в замок. — Если вы откажетесь сыграть свадьбу, меня выдадут за вашего брата. Я не хочу становиться его женой. Ролан молчал. Он не смотрел на ситуацию с этой стороны. — Вас не смущало это, — сказал наконец он, — когда речь шла о браке со мной. Потому что я старший сын? — Нет, — Луана сглотнула, не в силах говорить, но всё-таки заставила себя продолжить, — потому что… вы разбудили незнакомое чувство у меня в груди. Я хочу стать вашей супругой, Ролан! — она обернулась и умоляюще посмотрела на него. Ролан молчал. Кто-то другой мог бы сказать, что она совсем не знает его — но Ролан понимал: знание идёт от рассудка, оно не имеет значения, когда смотришь на кого-то вот так. — Ничем не могу помочь, — сухо сказал он и отвернулся от неё. Сделал глубокий вздох. — Пожалуйста, верните меня домой. Луана опустила глаза и некоторое время смотрела на свои сцепленные кисти. Потом молча положила их на руль, завела мотор и повернула кар к жилым корпусам.