Другая сторона

Незаметно наступил вечер, квартиру залили густые сизые сумерки. Северус, напрягая глаза, дочитал чье-то эссе, поставил «B-» и устало потер переносицу. Он качнул головой из стороны в сторону, ощутил, как хрустнули позвонки, потянулся к шее и наткнулся на шрам. О событиях позапрошлого мая ему теперь напоминала только тонкая белесая линия, пересекающая шею чуть ниже кадыка, и слабый кашель, нападавший на него в холодные дни. Оставалось проверить еще три или четыре работы, но на это уже не было никаких сил, и он решил продолжить утром. Северус поднялся и подошел к окну; внизу уже зажглись фонари. Он вспомнил, как в августе 98-го обнаружил себя на мосту под ровным оранжевым светом одного из таких фонарей. Он не помнил, как он там оказался, как вообще добрался до набережной и что собирался делать. Просто нашел себя — как находят потерявшихся собак — вглядывающимся в темные волны, в которых отражаются огни нью-йоркских небоскребов. Магии у него больше не было, и осознание этого факта ударило так сильно, что это разбудило его. Он вдруг ощутил, что чего-то как будто не хватает — чего-то настолько знакомого и родного, что эта потеря не могла остаться им незамеченной. Это было как потерять ногу или руку, и теперь он находил у себя в голове только один и тот же повторяющийся вопрос: как дальше жить. Его резко захлестнула огромная жалость к себе. Он никогда не жалел себя, а тут вдруг понял, что больше не может. Никто его никогда не жалел, даже его мать не очень-то была на это способна, воспринимая их тяготы как нечто само собой разумеющееся. В кармане у него была палочка, всю дорогу он не выпускал ее из руки. Таскать ее с собой больше было незачем: он проверил ее еще дома, в постели, и все стало понятно с первого прикосновения. Между ним и палочкой не было никакой реакции, как между ингредиентами в том зелье. Он достал ее. Его пальцы сжимали мертвую деревяшку под мертвым светом электрического фонаря. Едва ли он когда-нибудь в жизни ощущал себя более бесполезным, чему в ту минуту. Неожиданно для самого себя он понял, что плачет. Это сделало его еще более отвратительным в собственных глазах, и он разрыдался еще отчаяннее. «Дураки, у которых душа нараспашку, — вдруг вспомнил он свои же слова, — которые не владеют своими чувствами, упиваются грустными воспоминаниями и так легко позволяют себя спровоцировать — одним словом, слабые люди, — у них нет никаких шансов противостоять ему!». В ту же самую минуту он понял, что война для него наконец-то кончилась, раз он может себе позволить так мерзко рыдать. В награду за эту войну ему достался Орден Мерлина, покрывшийся пылью где-то в одном из ящиков в Министерстве, и оглушающая пустота в душе. «Как вообще так вышло, — вдруг задался он вопросом, — что в сорок лет у тебя не оказалось ни одного человека, с которым ты мог бы поговорить, Северус?». Северус… Он вдруг почувствовал, как в нем поднимается кипящая волна гнева. Почему она вообще назвала его Северус? Какая мать, впервые увидев свое дитя, решит дать ему такое имя? «Суровый», «жесткий»… Ведь что-то она хотела этим сказать. Он не догадался спросить, когда она была жива. Имя свое всегда воспринимаешь как данность, не вдумываясь в альтернативы. Может, она его не хотела? Может, это он виноват в том, что ее жизнь стала безрадостной с его появлением? Испытывала ли она тайное глубокое отвращение к нему, когда смотрела на него — кривое отражение отца? Или она хотела защитить его этим именем? Дать ему панцирь, под которым он мог спрятаться? Свое имя ты слышишь в первые годы жизни так часто, что оно отпечатывается у тебя на подкорке, прилипает к тебе, делает тебя таким, какой ты есть. Его ты слышишь, когда мать прикладывает тебя к груди, когда будит по утрам, когда зовет домой. И вот — сотни, тысячи «Северусов», и ты уже никогда не задумаешься, значит ли это что-нибудь. Становишься им — своим именем. Она сама не была ни суровой, ни жесткой, ей вечно не хватало решимости и характера, чтобы уйти. Хватало только на то, чтобы прощать, терпеть ругань, скандалы, сводить синяки. И все же то, что она его любила, было той мыслью, в которой он не мог сомневаться. Конечно, она его любила, как любила его отца — странной, болезненной, всепоглощающей любовью. Только этим он мог объяснить ее бесконечное терпение, ее неизбывную надежду на то, что Тобиас Снейп когда-нибудь найдет себе нормальную работу, перестанет напиваться, не поднимет на нее руку, не наорет на сына. И все ее чаяния разбивались раз за разом, и уже даже Северус лет с семи понимал, что все это бесполезно. Но она с каким-то жутким сумасшедшим остервенением верила. Возможно, потому что больше верить было не во что. Когда Северус подрос, он понял еще одну вещь — у его матери совсем не было друзей. К ней никто не приходил по воскресеньям выпить чаю, ни к кому не ходила она, соседи — тоже жалкие, в общем-то, люди — в их тупике других не было — чурались ее, как будто она была заразная. Поэтому Северус стал ей другом. Может, еще и поэтому она любила его — вопреки всему. С ней вместе они любили делать вид, что все нормально. Ходили по улицам, смотрели в витрины магазинов, смеялись своим шуткам. Иногда вместе ходили в кино на самые ранние утренние сеансы. И как он ждал этих ранних подъемов! Как некоторые дети ждут Рождества. Потом она рассказывала ему о магии. Показывала фокусы, перед сном вместо сказок рассказывала про Хогвартс, про гостиные Слизерина, про праздничные обеды, про предметы и преподавателей… Он знал все, он впитывал это с жадностью. Это было их тайной. До тех пор, пока однажды за завтраком он не спросил у нее что-то… что-то дурацкое, про кошек и анимагов. Тот взгляд отца он до сих пор не забыл. Тобиас Снейп ничего не сказал. Просто посмотрел на нее темным немигающим взглядом и продолжил есть свою овсянку. В тот вечер она не пришла, и Северус вместо сказок про Хогвартс слушал, как отец обзывает ее «паршивой сукой» за то, что она рассказывает ему всякую чушь про ее «тупой мир» с его «тупыми правилами». Почему она ни разу не остановила его, не оглушила его каким-нибудь слабеньким заклинанием, не ушла? Черт знает. Северус так за всю свою жизнь и не понял, что это была за разновидность любви. Была ли у него при таком раскладе хоть какая-нибудь надежда на счастливый конец? Он всегда надеялся, что да. Ведь у него, в отличие от матери, в десять лет уже был друг. Лили Эванс слушала его россказни о школе, развесив уши, и с ней можно было обсуждать магию, мечтать, и она не боялась колдовать при нем, и он тоже мог это делать… Тогда впервые в жизни он почувствовал себя ценным — ведь он обладал знаниями, которых не было у нее. Тогда он и решил, что знания могут очаровать. Это казалось ему — вплоть до того момента, как она решила быть с Джеймсом Поттером, — самым честным методом соблазнения. И едва ли у него были другие варианты; он никогда не считал себя красивым или талантливым. Но он, по крайней мере, мог быть умным. Он считал, что знания куда надежней силы или красоты, ведь они никуда не исчезнут со временем. Он оказался жутко разочарован, когда понял, что кроме мозгов надо иметь еще какие-то приятные душевные качества. Откуда ему было знать? Когда он в сердцах обозвал ее «грязнокровкой», он вовсе не думал, что она настолько разозлится. Он считал это… воспитательной мерой. Она просто должна была одуматься. Она одумалась и в итоге выбрала симпатичного — как злорадно называл его Северус — «альфа-самца». Грубое именование из мира фауны примиряло его с тем, что Эванс, как он считал, руководствовалась исключительно низменными порывами при выборе мужа. И старший Поттер был хорош только лишь с точки зрения внешней красоты и тем, что сумел отогнать всех прочих соперников. Простил ли он ее? Нет, никогда. Любил ли он ее после этого? Да, конечно: он ведь знал, каково это — любить кого-то, кто заставляет тебя страдать. Жуткое разочарование номер два обрушилось на него, когда младший Поттер (каждодневное напоминание о том, что когда-то она выбрала не его) был на пятом курсе, и Северусу представилась замечательная — и губительная, как оказалось впоследствии — возможность поковыряться в его мозгах. Разочарование было в том, что Гарри, сам того не подозревая, отобрал у него возможность ненавидеть его. Ненависть к нему питала его долгие годы, а потом вдруг оказалось, что ребенок Поттера и Лили имеет гораздо больше общего не со своими родителями, а с ним самим. Детство, проведенное в темной тесной комнатке, зависть к чужим игрушкам, отсутствие друзей, вечный страх за свою жизнь, горькое детское непонимание — «чем я заслужил это?», невозможность пожаловаться, всласть поплакать кому-нибудь в плечо, осознание, что ты какой-то «не такой», «странный», «больной»… Для Северуса это было крушением буквально всего, на чем держалась его чудесная гнусная роль поттеровской Немезиды, которой он с таким неистовством наслаждался все последние годы. К счастью, никто особенно не заметил перемены. Он продолжал мучить его и унижать при случае, только теперь это не приносило ему удовольствия, и он даже чувствовал себя виноватым. И за все те годы. И за все те издевки. Даже за все те мысли, полные ничтожной мстительной радости. Он ненавидел себя за эту никчемную сентиментальность и глушил ее в себе так старательно, что Грейнджер бы позавидовала его упорству. Сейчас, спустя полтора года, он вспоминал те события со смешанным чувством горечи, стыда и облегчения, что все это прошло. Следующие несколько месяцев Снейп вставал каждое утро с ощущением, что вместо сердца у него кусок свинца, который тянет его к земле. Дышать ему было сложно и как будто бы незачем; единственное, что отвлекало его от тяжелых мыслей — это работа в новой школе и химия. И те, «новые» дети. Эмма Трейси, первая поднявшая руку на его первом занятии, когда он с удивлением понял, что чувствует легкий страх в ответ на полное молчание класса, как тогда, в прошлой жизни, миллиард лет назад. Миа Морстен, попросившая у него помощи, когда у нее заклинило шкафчик. С остальными детьми она не очень ладила, белая ворона — как понял Снейп, и над ней частенько злобно подшучивали одноклассники. Она смотрела на него так, как давно не смотрел ни один ребенок в Хогвартсе — обычно, без затаенного страха или никчемной бравады. Он даже стушевался в первый момент, разыскивая в себе привычные язвительные слова, но не смог найти ни одного и просто молча открыл ей шкаф. Джим Бейли, Дэниэль Роджерс и Итан Рид, которые успевали по его предмету так плохо, что им пришлось давать дополнительные уроки, втолковывать раз за разом одно и то же, до тех пор, пока у них не начало получаться хоть что-то. Они занимали его вплоть до самого вечера весь сентябрь, вызывали у него приступы неконтролируемого раздражения своей тупостью, но все же сидеть с ними было лучше, чем пялиться в невключенный телевизор в своей полупустой квартире. Келли Сандерс, девочка из старшего класса, сунувшая любовное письмо между страниц своей контрольной работы в прошлом декабре; письмо было написано куда лучше, чем работа, но Северус так смеялся, читая его, что поставил за контрольную «три», и это было более, чем щедро. Просто затем, чтобы она не пришла ее переписывать. Из письма он узнал, что его волосы чернее воронова крыла, глаза темнее ночи, что ей нравится его «аристократическая бледность» (здесь Северус нервно хохотнул, вспомнив разбитый дом на Спиннерс Энд и Тобиаса Снейпа) и тонкие изящные пальцы. Снейп посмотрел тогда на свои руки и нахмурился — он бы сказал, что его пальцы длинные и узловатые, да и пятна от зелий не добавляли им красоты. Все письмо было проникнуто духом первой юношеской любви, отчаянной и неловкой, но довольно искренней (просто Сандерс не достался литературный талант, но что уж тут поделать), так что Северус решил над ней сжалиться и не разносить перед всем классом. Он оставил ее после урока и терпеливо и сдержанно объяснил, что его сердце, к сожалению, уже занято давно и навсегда, так что ей не стоит даже пытаться. Все равно получилось ядовито и ехидно, и она убежала смущенная и со слезами на глазах. Они ничего о нем не знали, и им как будто было все равно. Всем вокруг было все равно на то, что он — Северус Снейп. Спустя время он перестал бояться. И в конце концов камень в груди стал как будто бы немного легче. Утро следующего дня было пасмурным и дождливым. Вопреки обыкновению, он уснул вчера очень быстро, и ему снились коридоры Гарден Сити, сменявшиеся коридорами Хогвартса, и черная река, впадающая в черное озеро, возле которого стоит обожженная ива, белые совы, белые письма с красными сургучными печатями и звон разбивающихся об асфальт дамблдоровских фарфоровых чашек. Северус оделся, сварил кофе, включил телевизор. Сегодня ничего не произошло. Ровно в восемь он вышел из квартиры; на площадке никого не было. Он дождался лифта, спустился вниз, поздоровался с консьержем и вышел на крыльцо, раскрывая зонт. Его поезд прибыл по обычному расписанию, ни минутой позже, ни минутой раньше; в вагоне к нему прижалась какая-то женщина в очень мокром пальто, и зонт оставил на брючине мокрый след, но все это он заметил уже в классе, и это не сильно его расстроило. По пятницам у него было всего две пары и дополнительные занятия до четырех. В шесть он уже должен быть дома, и в семь или восемь к нему должен быть зайти чертов Льюис. Все было нормально: Риду пришлось пять раз объяснить одну и ту же формулу, Трейси вытребовала у него еще пять упражнений повышенной сложности сверх домашнего задания («Как будто мне есть, когда проверять», — брюзгливо подумал Снейп), миссис Бродерик, мокрая, как курица, сдержанно улыбнулась ему в столовой. В четыре пятнадцать он вышел из школы, и его едва не сбил с ног пронизывающий осенний ветер. Он повыше поднял воротник плаща и поежился — такими темпами придется надеть пальто уже через неделю. Он уже однажды испытал на себе все прелести магловских лекарств, когда простудился в начале года, и теперь старался не доводить себя до температуры, понимая, что проваляется в постели неделю. Никакого тебе Перечного зелья, Северус Снейп. Зато их лекарства забавно шипели в воде. В пять он уже был дома. В последнее время он ловил себя на том, что испытывает особый вид удовольствия, возвращаясь в свою квартиру. Ничего подобного он не чувствовал никогда: ни в детстве, возвращаясь в дом на Спиннерс Энд, ни в Хогвартсе, когда приходил в личные комнаты. Теперь он, приходя домой, понимал, что там ничего не происходило и все лежит на своих местах: кружка с остатками кофе стоит на журнальном столике перед телевизором; книга валяется корешком вверх на подлокотнике дивана; стопка работ ютится с краю обеденного стола; незаправленное одеяло лежит в том виде, в котором он его оставил утром. Его квартира замирала без него, и, зайдя в нее, можно было сделать вид, что днем ничего не происходило. Отмотать время назад. К тому же, спустя время, когда квартира перестала пахнуть необжитым пространством, она приобрела свой особый запах. Северус бы сказал, что так пахнет дом. Тогда он понял несколько вещей: во-первых, старые английские дома резко потеряли для него свое очарование; во-вторых, затхлый запах сырости и плесени, пропитавший подземелья, вовсе не был приятным и успокаивающим; в-третьих, окна и солнце в них — это неплохо, при условии, что ты живешь на верхнем этаже высотки и все, что ты видишь перед собой — это соседний дом и городская панорама. В-четвертых, он никогда бы не впустил сюда домового эльфа. К шести он успел переодеться и поесть и решил дочитать «Механизмы органических реакций», которую ему все никак не удавалось закончить, и потом, возможно, немного посмотреть телевизор, еще почитать, или даже сходить в бар неподалеку отсюда и выпить немного виски, если дождь к тому времени прекратится. Словом, у него были весьма грандиозные планы на вечер пятницы. Без четверти семь он услышал шум разговоров на лестничной площадке и нахмурился: странно, если Льюис позвал гостей. Если он забыл про их встречу, ни за что в жизни Снейп больше не пойдет ему на уступку. Не ему ведь надо пристроить детей в приличную школу, в конце концов. Разговоры становились все оживленнее и громче, и он собрался пойти посмотреть, что там происходит, потому что это уже начало его отвлекать. Он уже подошел к двери и взялся за ручку, одной рукой продолжая удерживать увесистый том «Механизмов…», когда его вдруг отнесло непонятной теплой волной куда-то назад и опрокинуло на спину. Книжка обрушилась ему на грудь, вызвав сдавленный стон. Сквозь шум в голове он услышал звон бьющихся стекол; он оглянулся, откашливаясь и закрывая рот рукой: все его книги и ученические работы валялись на полу, там же лежала разбитая кружка. Одним махом все вокруг превратилось в бардак, и ко всему прочему, квартиру начал заполнять дым из подъезда. Пошатываясь, он поднялся и открыл дверь. Оттуда на него повалил столб дыма, и под ноги ему упал кто-то, в ком Снейп спустя секунду узнал Гарри Поттера. Не вполне осознав, что делает, а скорее просто по старой привычке вытаскивать Поттера из сложных ситуаций, он схватил его за шиворот, втащил в квартиру и запер дверь. — На вас напали? Поттер болезненно скривился и открыл глаза. Увидев его, он резко поднялся на ноги и отшатнулся в угол. Какое-то время они просто смотрели друг на друга. Наконец, Поттер выдавил: — Это вы? Я думал, вас убили. Или вы умерли. — Нет, — ответил Снейп, избрав излюбленную тактику — разговаривать с Поттером как со слабоумным. — Я жив. И вы разнесли мне квартиру. Это ведь ваших рук дело? — Н-нет… То есть да. То есть, не совсем, наполовину я виноват, а потом не знаю, что произошло, но так даже лучше… Снейп недовольно поджал губы. Не то чтобы он скучал по тому, как Поттер может невнятно и спутанно изъясняться. — Надо проверить, как они, — судорожно сказал Гарри. Замок на двери привел его в замешательство, но Северус не стал вмешиваться, ожидая, что тот достанет палочку и откроет дверь Алохоморой. Но Поттер не искал легких путей и минуту провозился, ковыряя замок под прищуренным и злым взглядом Снейпа. Наконец, Северус не выдержал, сбросил его руку и в два оборота в правую сторону отпер дверь. Гарри выпал на площадку и скрылся в задымленной квартире напротив — как раз той, где жили Льюисы. Снейп, помешкав, зашел за ним, зажимая рот и нос рукавом, чтобы не надышаться. — Мистер Льюис? — прокричал он куда-то вглубь квартиры. — О, мистер Снейп, — тотчас ответил сосед, высунувшись из комнаты откуда-то сбоку. — Вы в порядке? У нас тут небольшой… инцидент, — недовольно пояснил он. Северус разглядел, что девочки стоят у него за спиной. — К нам влетел какой-то парень и устроил пожар, или что, я даже не понял. Скоро мы во всем разберемся, не переживайте. Приношу свои извинения. Снейп глядел на него непонимающе. — Поттер, — окликнул он. — Зачем вы пришли? — Я принес письма, — ответил Гарри из-за плотной завесы дыма. — Девочек зачислили в Хогвартс. В голове Северуса сразу образовался миллион вопросов, которые он благоразумно решил оставить при себе до лучших времен. — Да, говорит, какой-то Хогвартс — никогда не слышал, знаете ли. Девочки, пока побудьте здесь и откройте окна пошире, — он вышел из комнаты и закрыл за собой дверь. — А вы его знаете, получается? — Льюис недоверчиво прищурил глаза. — Эй, что вы там делаете? — крикнул он Поттеру. — Да, мистер Поттер — мой бывший ученик… А теперь, полагаю, коллега. Хогвартс — это школа в Шотландии, одна из лучших школ волшебства в мире. — Какой-то бред, — разозлился Льюис. — Эй, я что вам сказал? — прокричал он в сторону гостиной. — Выйдите сюда, я не впускал вас в дом! — он смерил Снейпа неодобрительным взглядом и скрылся за углом. Снейп пошел за ним. Поттер восстанавливал разбитые окна. Вместе с этим одновременно склеивались и вставали на свои места вазы, чашки, абажуры и все остальное, что было повреждено взрывной волной. Льюис смотрел на это, открыв рот. В последнюю очередь Гарри достал палочку и втянул в нее весь дым. Внезапно Снейпу стало сложно дышать, и они с Льюисом одновременно закашлялись. — Простите, — пробормотал Гарри. — Давайте я уберу остальные комнаты и потом все объясню. Спустя пять минут все сияло чистотой. Северус устроился на диване в гостиной, девочки сели по обе стороны от него, Льюис продолжал нервничать и ходил из стороны в сторону. — Что это все значит? Это значит, что магия существует? Как в фильмах? Вы, то есть, ну, умеете летать? Поднимать предметы силой мысли? — Это самое малое, что они могут, — ответил Снейп. — Поттер так и вовсе способен на небывалые чудеса, — насмешливо заметил он, посмотрев на запыхавшегося Гарри. — Поверьте, девочки еще не один раз услышат его фамилию, когда окажутся в школе. История будет увлекательнее «Мифов и легенд Древней Греции». — Но я ничего не замечал, — растерянно заметил Льюис. — Никакого волшебства. — Не знаю, как вы могли этого не замечать, — сказал Гарри. — Взрывная волна — это их рук дело. Я только достал палочку и показал небольшой огонь, а они так испугались, что загасили его и попутно еще и вызвали волну. Дети обычно плохо контролируют магию. — Это был совсем не небольшой огонь! — заметила одна из девочек. — Окей, — согласился Гарри, — это был совсем не небольшой огонь, я немного перестарался, но все было под контролем. В любом случае, — он покопался в карманах мантии, — вот ваши письма. Алиса, — он протянул белый конверт с красной сургучной печатью девочке слева от Снейпа, — Кэролайн, — отдал второй той, что была справа. — Как вы поняли? — изумленно спросил Льюис. Поттер пожал плечами. — Они же совершенно разные. Тут уже настала очередь Снейпа изумленно на него уставиться. Девочки были исключительно одинаковыми. — В письмах есть вся информация о Хогвартсе, занятиях, преподавательском составе и список необходимых вещей и книг для учебы. Если вы не против, я зайду в понедельник и, если это будет нужно, я смогу отвести вас к директрисе Макгонагалл, она ответит на ваши вопросы. Льюис растерянно кивнул. — Хорошо. Мы подумаем за выходные. Девочки? — Честно говоря, пап, я не против, — ответила Алиса. — Да, это должно быть интересно, — сказала Кэролайн. — Мы подумаем, — с нажимом повторил отец. Северус поднялся, собираясь уходить. Льюис протянул ему руку и он, после секундного колебания, все же пожал ее. — А вы тоже волшебник? — спросила Кэролайн. Или Алиса — Северус уже не знал. — Нет, — ответил он и, окинув всех присутствующих немного настороженным взглядом, вышел из квартиры. Поттер пошел за ним. — Что значит «нет»? — спросил Гарри, как только они вернулись в квартиру Снейпа. — Разве у слова «нет» есть какой-то иной смысл, кроме очевидного? Поттер нахмурился, но промолчал. — Во-первых, почините мне окна и все, что тут сломалось из-за вашей выходки. Во-вторых, у меня есть несколько вопросов. Северус повернулся к нему и уже собрался было идти на кухню, чтобы налить себе воды, как вдруг получил болезненный тычок в спину. — Как и у меня, Снейп! — воскликнул Гарри. — Тоже есть к тебе несколько вопросов! — Держите себя в руках, мистер Поттер, — тихо сказал Снейп, оборачиваясь. — Ничего, как вижу, за полтора года вы и без моей помощи справились с тем, чтобы не сдохнуть. — Почему бы тебе самому тут все не починить, а? — Очевидно, — начал Северус еще более тихо и ядовито, — если бы я мог, я бы так и сделал. И тут до Гарри, кажется, наконец дошло. — Ты не можешь колдовать? — Чуть больше уважения, может быть?! — взвился Снейп, подходя к нему ближе. — Вы находитесь в моей квартире пять минут, а я уже хочу спустить вас с лестницы! Гарри сердито отпихнул его в сторону и прошел в гостиную, по пути восстанавливая обстановку. Как заметил Северус, палочку он не использовал. Вскоре все было почти в первозданном виде. Последней была восстановлена разбитая кружка, и Гарри, кривляющийся под его неусыпным вниманием, даже показательно собрал с пола разлитый кофе и шлепнул в эту кружку. — Кажется, все. И я задам вопрос первым. Куда вы пропали? — спросил он, едва сдерживая гнев. — Вы видите, куда я пропал, — пояснил Снейп. — Я отправил, наверное, тысячу сов, и ни одна не нашла вас. Все возвращались с нераспечатанными письмами. Я решил, что вы умерли, потому что иначе вы бы уже на третьем-пятом письме поняли, что у меня проблемы. — С чего вы вообще решили, что можете обращаться со своими проблемами ко мне? Не тешьте себя иллюзиями, я не ваш психолог или телохра… — А к кому мне было обращаться? — рассвирепел Гарри. — Дамблдор умер! Может, надо было пойти к Аберфорту? А может, лучше сразу Рита Скитер?! Северус сделал глубокий вдох. Выдохнув, он подошел к обеденному столу, показательно отставил один из стульев, приглашая Поттера сесть, и сел сам. — А теперь по порядку, — спокойно сказал он. Спустя полчаса количество вопросов в голове Северуса только увеличилось. Из путаного поттеровского рассказа он выяснил, что в прошлом году в Хогвартс поступило меньше половины обычного набора детей. Многие английские семьи предпочитали учить детей на дому или отправлять их в другие школы — Шармбатон, Дурмстранг, Ильверморни, даже в Колдовстворец, но не в Хогвартс, который никто больше не считал безопасным местом. Тому немало поспособствовала смерть Дамблдора, сражение, но больше всего — статья Риты Скитер, пролившая свет на исчезновение Северуса Снейпа. В ней она очень недвусмысленно намекала, что Снейп знает о планах тех Пожирателей, которым удалось скрыться — и о том, что рано или поздно они соберутся с силами и вновь нападут на Хогвартс. А Снейп, зная об этом, просто решил сбежать — ведь первым делом они, конечно, пришьют его как предателя. Поттер заметил, что это был довольно логичный вывод, хотя он и не поверил ни единому слову из той статьи. Тогда даже те, кто уже отправил детей в школу, забирали их домой. Не помогало ничего: ни уговоры Министерства, ни публичное опровержение, опубликованное через пару дней после первой статьи, ни толпы авроров, охраняющие Хогвартс («Точнее, бесцельно шляющиеся по нему», — недовольно добавил Гарри). Детей в школе было мало, спальни пустовали. Макгонагалл, к тому же, так и не удалось найти нового преподавателя по защите, но хотя бы Слагхорн согласился вести зельеварение, как раньше. Так что тот год был для Хогвартса очень тяжелым. В этом году Минерва, посоветовавшись со всеми преподавателями, решила открыть двери школы не только для детей британских семей, но и для юных волшебников из ближайших европейских стран и Америки. В общем, для всех желающих. Но даже при таком условии, к сентябрю в школе все еще было не так многолюдно, как раньше. Тогда набор решили продлить до Рождества. — Книга зафиксировала вспышку магии вчера, здесь, где-то около восьми утра. И вот я здесь. И тогда Северус вспомнил вчерашнюю сцену в лифте, когда он говорил вовсе не то, что хотел сказать. — Ясно, — сказал он. Он задумчиво посмотрел на Поттера. — И давно вы исполняете обязанности специального посланника*? С авроратом не сложилось? Гарри мгновенно помрачнел. — Ждал, когда вы спросите… — начал он. После победы над Волан-де-мортом он около недели провел в Мунго. «Больше из-за беспокойства врачей, у меня-то все было в порядке: выпил пару Укрепляющих зелий, мне вправили лодыжку, и все. Но на всякий случай я провалялся в больнице столько, сколько сказали, да и делать мне было нечего. И в больницу не пускают журналистов». Потом были бесконечные предложения интервью, приглашения на вечеринки и празднества в честь победы — конечно, все теперь хотели видеть Гарри Поттера своими глазами. Довольно быстро ему это осточертело, и он вернулся в Хогвартс, чтобы помочь восстановить замок. — Сейчас я понимаю, что что-то началось уже тогда. Мне было очень легко, легче, чем всем остальным, поднимать всякие тяжелые камни, за пару минут получалось восстановить огромные участки стены, я один собрал по кускам всю каменную армию, зачаровал с помощью профессора Флитвика и вернул на место… Но никто не удивлялся, и я не придавал этому значения. Мне тогда казалось, что это в порядке вещей. Но спустя два месяца, за пару дней до того, как Снейп пришел в себя, все начало выходить из-под контроля. — Я был в Косой Аллее с Роном и Гермионой, когда ко мне подбежала какая-то девушка из женского журнала. Она шла за нами до «Трех метел», задавала вопросы, трогала меня за плечи и все такое. Тогда я просто отмахнулся от нее, а ее вдруг отбросило в стену. Сотрясение, перелом плеча, шок. Зато потом она выпустила очень интересный репортажик о том, что я «нестабильный». Во всех подробностях. Нестабильный, — грустно повторил он. — Это она очень верно подметила. Тогда я и стал подозревать, что что-то идет не так, раз я даже не могу контролировать это. Я тогда думал, что во мне мог остаться крестраж или что-то вроде того… Сейчас я уже почти уверен, что это не он. Иначе бы шрам болел или были какие-то видения, голоса. Но пока вроде обходилось, — он слабо улыбнулся. — Я не знал, к кому еще пойти, чтобы меня не испугались и не заперли где-нибудь в Мунго или в Азкабане — от греха подальше. Так что решил сначала пойти поговорить с вами, может, вы что-то видели в Визжащей Хижине. Я подумал, что вы не проговоритесь. — Не помню, чтобы вы что-то говорили об этом, когда являлись ко мне в больницу. Гарри посмотрел на него с грустью. — Не смог, — сказал он с вымученной улыбкой. — Подумал, что это может подождать какое-то время… а потом вы сбежали! — Я не сбежал! — раздраженно воскликнул Снейп. — Я… отошел от дел. — Ага, и не оставили адреса. И никому ничего не сказали. Так теперь «отходят от дел»? — он зло прищурился. — В общем, сначала все подумали, что вы просто взяли отпуск. И я тоже так думал, ждал вас к началу учебного года. Макгонагалл, кстати, тоже на вас рассчитывала. Но август прошел, а профессора Снейпа не было. Скитер выпустила статейку, и я понял, что дело плохо. Стал отправлять сов. Сначала мне казалось, что все нормально, ну уж сова-то вас найдет. Третья, пятая, пятидесятая… Ничего! Они летали по всей Англии и черт знает, где еще, возвращались полудохлые. Потом Гермиона нашла заклятие, которое помогает обнаружить магический след. В итоге последнее, что мы нашли, это какой-то бар в центре Лондона. И все. Вы могли быть в Европе, России, Австралии, на морском дне — да где угодно, и поиски бы заняли годы, так что мы оставили эту затею. В сентябре я чуть не ослепил Рона, когда зажег Люмос. Потом чуть не сжег Нору… и в итоге пообещал Макгонагалл не колдовать и перебрался в Хогвартс. И не колдую, чтобы не причинить никому вреда. — добавил Гарри с грустной улыбкой. — И да, разношу письма детям из разных стран. — С восстановлением стекол вы справились вполне неплохо. — Восстанавливающие заклинания имеют ограниченный радиус действия силы. Есть конкретная точка, в которой действие заклинания заканчивается. Стекло не может быть более цельным, чем оно было в самом начале. Северус кивнул. — А вот с Люмосом или Инсендио совсем другая история. И когда я попытался убрать дым, я заодно, видимо, убрал немного кислорода из воздуха. Поэтому вы чуть не задохнулись. — А какого черта вам понадобилось демонстрировать фокусы перед детьми, если вы знаете, что вы опасны? Гарри отвел взгляд. — Я… просто подумал, что вдалеке от Британии моя магия станет хоть немного слабее. Тем более, я задумывал самый маленький, реально, крошечный огонек. Видимо, эта штука во мне продолжает развиваться… черт, наверное, когда-нибудь меня просто разорвет. Глупо получилось, конечно. — Но… — Нет уж, — резко перебил Гарри. — Теперь ваша очередь рассказывать. Я думал найти вас в гробу, но никак не в центре Нью-Йорка. Мне очень интересно узнать, как вас сюда занесло. Вы все еще варите… что вы можете варить… наркотики? — Я работаю преподавателем химии в школе. Вам это не должно быть интересно. — Так почему вы сбежали? Снейп пристально посмотрел на него, не зная, стоит ли ему рассказывать. — Поттер, я… вынужден вас попросить. Не вздумайте кому-нибудь растрепать, во-первых, что я жив — если все там думают, что я давно уже провожу ночи в компании червей, пусть так и остается. А во-вторых, где именно я нахожусь. Вы поняли? — Значит, вы все-таки боитесь мести Пожирателей? — У меня были все основания для того, чтобы скрыться. Если бы кто-нибудь пришел за мной, все, что мне оставалось бы — это раскрыть руки и дождаться Авады. В ином случае — я имею в виду, если бы не потерял магию, естественно, я бы остался в Хогвартсе. Но у меня не было выбора. — Поэтому заклинание не обнаруживало вас! — догадался Поттер. — Потому что вы теперь… — Да, Поттер? — Сквиб. — Чудесно. Вот вы и сказали это. — Вы теперь совсем ничего не можете? — осторожно спросил Гарри. — Я не страдаю от этого. — Да, я вижу, вы хорошо устроились. — Не то чтобы я нуждался в вашей оценке, — осадил его Снейп. Он красноречиво посмотрел на часы. Было уже почти десять. — К слову о том, видел ли я что-нибудь подозрительное в Визжащей Хижине в ту ночь. Вас, наверное, все еще должен интересовать этот вопрос. Нет, я не видел ничего подозрительного. Ничего сверх того, что вы сами мне рассказали в свое первое появление в Мунго. Вы выкрикнули проклятие, сколько-то времени сопротивлялись, затем Волан-де-морта откинуло назад вспышкой вашей магии. После этого я не помню ничего. Гарри медленно кивнул. — Я не особо надеялся на другой ответ. — Тогда зачем вы так упорно меня искали? — Сами подумайте, — ответил он после небольшого промедления. — Ладно, пожалуй, я пойду. Нужно быть в Хогвартсе до отбоя. Он встал и пошел к двери. На полпути он обернулся и спросил: — Я зайду в понедельник? — Как насчет обращаться ко мне «сэр»? — устало попросил Снейп. Мальчишка продолжал быть невыносимо наглым и, казалось, вообще не знал такого слова, как «субординация», и Северус отметил, что ему не нравится, когда Поттер переходит границы. Несмотря на то, что он больше не был его учеником и надобности в условностях вроде «сэр» не было, ему просто так было привычнее. При всем этом Северус был не против увидеть его еще раз. У него оставалось еще несколько вопросов, но терпеть его сегодня он больше не мог: трехчасовая беседа с Гарри Поттером — от одной мысли хотелось залезть в петлю. — Как насчет… нет? — Отлично, Поттер. Просто блестяще. За полтора года я и забыл, каким вы можете быть раздражающим, нахальным, недалеким болваном. — А я забыл, какой вы самодовольный, спесивый сноб! — в тон ему ответил Гарри. Северус недовольно скривился — Я вижу, Грейнджер немало поспособствовала увеличению вашего словарного запаса. — Я не настолько тупой, чтобы не знать слов «спесивый» и «сноб»! — заявил Гарри. — Выучил на первом курсе, когда вас увидел, — и вышел за дверь. *Специальный посланник — колдун или колдунья, назначенный на должность того, кто принесет письмо о принятии юного волшебника, воспитывающегося у маглов, в Школу Чародейства и Волшебства Хогвартс.