Другая сторона

прим. авт.: это вставная новелла, здесь нет ни слова об отношениях Гарри и Северуса :) #sorrynotsorry

В то утро у Марлы совсем не было настроения. А утро, между тем, было чудесное, июньское, голубое и солнечное, и даже роса еще не высохла, когда Марла вышла на улицу и села на крыльцо дожидаться сову с утренней почтой. Их сову — точнее, это был филин — звали Эдмунд, и он был весь такой же важный, как его имя; он ужасно гордился своими пятью золотыми перьями на груди, которые очень ярко сияли на солнце, ведь он начищал их каждый день. — Знаешь ли ты, девочка, — степенно говорил он, — сколько в мире сов с такими перьями? Марла все никак не могла взять в толк, почему он называет ее всегда «девочка» и иногда «глупая девчонка», потому что он наверняка должен знать ее имя. В конце концов она решила, что так принято у сов и филинов, и стала его называть просто «филин». — Нет, филин, — отвечала она, хотя знала ответ. — Пять! Пять, глупая девчонка, я говорил тебе это вчера! — Но ты каждый день спрашиваешь, — возмущалась Марла. — А ты все никак не запомнишь! Но все равно она любила Эдмунда, потому что когда он не был важным и мудрым, он был вполне сносной птицей и почту носил всегда вовремя, а еще иногда носил мышей… Мама была от этого не в восторге. Ровно в десять Эдмунд скинул почту ей под ноги и влетел в окно гостиной. Марла взяла свежую газету и пару писем — судя по цветочной окантовке конвертов, они были от тети Люси, и отнесла их на кухню, где как раз завтракали мама и папа. — Как вы смотрите на то, чтобы я сходила в парк вместе с Типсом? — важно спросила она, забравшись на стул. Папа развернул газету и сказал: — В выходные мы с мамой и Флинтами собираемся туда на пикник. Не подождешь до субботы? — Но я хочу сегодня, — задумчиво ответила Марла. — У меня на сегодня нет никаких планов. — Почему бы тебе не написать письмо тете Люси, — предложила мама, намазывая ее любимый вишневый джем на булочку. — Она любит, когда ты ей пишешь. — Я в прошлом месяце уже писала, а все, что она ответила — что мне следовало бы больше внимания уделять оф… офро… орфографии. Так я схожу в парк? — Сходи, — сдался папа. — Но ненадолго и к обеду будь дома. Типс был одним из самых симпатичных представителей древнего рода жмыров… и одним из самых ленивых. Ближе к новолуниям он мог спать по десять часов кряду; он спал везде, в любом положении, и его не мог бы разбудить и артиллерийский полк, если бы полку вздумалось появиться на лужайке их дома в Уорфилде. В то утро Типс дрых на подоконнике в гостиной, и в этом как раз не было ничего необычного. Когда Марла вошла, она увидела, что Эдмунд опять крошит на него свое совиное печенье. Он делал так стабильно пару раз в месяц. Эдмунд говорил, что это месть — ведь когда-то у него было шесть золотых перьев, до того, как Типс, будучи еще маленьким, выдрал одно и запрятал где-то в саду. — Филин! — воскликнула Марла и пару раз взмахнула руками, чтобы он улетел. — Он ведь опять будет мыться три часа! А на это у нас нет времени. Типс! — она помяла его, но жмыр продолжал оставаться похожим на мохнатое тесто. — Типс, мы идем гулять. Жмыр зажмурился и зевнул так, что серебристые кисточки на его ушах затрепетали. — Мисс Муни, — он всегда называл ее «мисс Муни», когда был ею недоволен, — положите меня туда, где взяли, и… Тогда она взяла его под мышку и, не обращая внимания на его недовольную возню, вышла на улицу. Держать жмыра в таком состоянии было очень неудобно, потому что после сна он все еще был мягкий и текучий. К тому же, в своем нормальном состоянии Типс доходил ей до колена. Он был очень большой, красивый, солидный жмыр (и совершенно терялся, когда его чесали за ушком). — Чертова сова опять крошила на меня свое чертово печенье, — возмутился Типс и вывернулся у Марлы из рук. — Будешь ругаться, мама вымоет тебя с мылом, — предупредила Марла. — Почему бы нам вообще не перестать кормить эту неблагодарную птицу? Он и так таскает в дом всяких заразных дохлых крыс. — Это мыши, — поправила его девочка. — И они не заразные. Просто мертвые. Пока они шли через парк в сторону пруда, Типс продолжал ворчать о том, как ему мешают застрявшие в шерсти крошки, и как он несчастен, и как он страдает, и что у него были, конечно, совсем другие планы на это утро, например — досмотреть сон про то, как он убивает трехглавого дракона. — Трехглавый дракон? — переспросила Марла. — А имя у него одно на всех или у каждой головы свое? — Откуда я знаю, — раздраженно ответил Типс. — Он не представился. Марла шла, не глядя по сторонам, засунув руки в карманы своего голубого платья в клетку, присланного ей тетей Люси на Рождество. Это было ее самое нелюбимое платье, хотя и маме, и папе оно очень нравилось. Даже Типс его оценил. Но к лету оно стало ей узковато в талии, и, к тому же, она уже посадила на юбку пару пятен, когда имела неосторожность плюхнуться на траву в прошлые выходные. Маме едва удалось их вывести. Может, именно платье стало причиной ее дурного настроения, или то, что все остальные вещи мама выстирала, или то, что она так и не придумала себе других развлечений, кроме похода к пруду вместе с Типсом и старой книжкой со сказками. Иногда плохое настроение ведет себя как дальние родственники в папин день рождения: просто появляется на пороге и все — будь любезен, корми его фирменным маминым печеньем, пои чаем и спать клади под самые мягкие одеяла. У пруда совсем никого не было. Она устроилась на краю деревянного пирса, совсем близко к воде, почти касаясь носками лаковых туфель (мама сказала, что только они подходят к этому платью — но уж никак не стоптанные сандалии) мутной зеленоватой воды. Поодаль скользили по глянцевой глади шустрые водомерки, в камышах засели две деловые жабы, в траве стрекотали неизвестные ей жучки и летали бирюзово-зеркальные, очень красивые стрекозы. Солнце становилось все жарче, и кое-где на воду было больно смотреть — так ярко она сияла в то утро. Марла достала книжку и открыла ее на странице 394, там начиналась ее любимая сказка про Волшебный фонтан. Типс лег подальше от воды — как и многие жмыры, он ее не очень любил — и задремал, закрыв нос кисточкой хвоста. На самом деле от Типса было мало пользы: хоть он и очень любил младшую Муни и даже когда-то давно был одним из подарков на ее первый день рождения, в роли няньки он никогда не был особенно хорош. Но без него Марлу никогда и никуда не отпускали одну. Родители же не знали, что Типс то спит, выбрав место потеплее, то гоняет мышей в траве, а то и вовсе носится, как самый обычный кот, и цепляет птиц на деревьях. Однажды Марле пришлось лезть за ним на березу, потому что он все никак не мог спуститься… Перечитав сказку, Марла зевнула и задумчиво опустила носок туфли в воду. Было так тихо и жарко, что казалось, даже вокруг парка все замерло. Время клонилось к полудню, а до обеда еще было целых три часа. А дома наверняка опять залегли синие прохладные тени, навевавшую на нее смертельную скуку. Вдруг она услышала какой-то неясный шорох в кустах позади себя. Звук так резко ворвался в эту стрекочущую от жучков тишину, что она вздрогнула и быстро осмотрелась. Жмыр продолжал спать, периодически дергая лапами; девочка решила, что он вот-вот наверняка победит того самого дракона, тихо встала и пошла посмотреть, что там было в кустах. Она подумала, что если ей встретится кролик, то это будет очень мило — потому что кроликов она видела пока что только в книжках. Когда она подошла поближе, то услышала треск еще явственнее — где-то около высокого дуба с мощными ветвями, там, где были огромные кусты шиповника и раскидистой розовой таволги. Сверху пару раз свистнула какая-то птичка, и Марла подняла голову, всматриваясь в зеленую листву, через которую пробивался свет. А когда она опять посмотрела вперед, то увидела, как между веток на нее смотрят два больших, ярких желтых глаза. Она осторожно раздвинула кусты и обомлела. Перед ней стоял большой, почти с нее ростом, черный пес, такой лохматый и неухоженный, что сразу было понятно — люди за ним совсем не смотрят. То ли дело Типс, которого вычесывают каждое воскресенье. — Ты кто? — тихо спросила Марла. — Я — это я, — ответил пес. — Очень приятно, — сказала девочка. — А я Марла, — и протянула ему руку. Пес настороженно обнюхал ее и снова отстранился. — Ты не хочешь убежать? — осторожно спросил он. — В этих туфлях очень неудобно бегать, — призналась она. — А ты хочешь побегать? Типс любит бегать со мной, когда бесится. — Типс? — переспросил пес. — Это наш жмыр, — пояснила она и махнула рукой в сторону пирса. — Хочешь посмотреть? У него серебристые кисточки на ушах. Ему уже пять лет. Пес медленно вышел из кустов, оставив девочку позади, и поплелся в сторону воды. — Он очень славный, но немного трусливый, если честно, — сказала Марла. Когда пес оказался на солнце, ей стало видно, какой он худой — бока впали, морда осунулась, шерсть скаталась клоками. Дышал он тяжело и шел, прихрамывая. — У тебя есть хозяева? — спросила она. Он обернулся и посмотрел на нее: ей показалось, что он нахмурился. — У таких, как я, нет хозяев, — сказал он. — А тебе бы хотелось? Ну, иметь хозяина? Я бы могла, если ты, конечно, хочешь. — А зачем? — Я бы вычесала твою красивую шерстку, — и Марла коснулась рукой особенно безобразного колтуна на его боку. Пес вздрогнул. — Кормила бы тебя чем-нибудь вкусным. И не очень вкусным, но полезным — так тоже нужно, а то от одного печенья зубы выпадают, мама говорит. Ты бы мог спать у нас в доме, на диване… Ой, — вдруг вспомнила она. — Только папа не любит собак… Но это ничего. Ты можешь жить у меня в комнате. Они дошли до пирса; пес обнюхал спящего жмыра. — Ты говоришь, он твой? — спросил он. — Да, — сказала она. — То есть, он как бы и мой, и мамы с папой, а вообще — свой собственный, гуляет сам по себе. — Можно его съесть? — Конечно, нет! — удивилась Марла. — Ты же его разбудишь! Если хочешь есть, приходи к нам в гости к обеду. Мама сегодня будет готовить ванильный пудинг. Ты любишь ванильные пудинги? — Что это? — О, это очень вкусно! — довольно сказала она, потому что даже воспоминания о пудинге были вкусными. — Как мясо? — Нет, — растерялась девочка. — Это совсем другое. Очевидно, они совсем друг друга не поняли. — Наш дом — второй после поворота направо. У нас белый забор и в саду растут желтые розы. Ты сразу увидишь. Приходи к трем? Я буду ждать тебя на заднем дворе, возле кустов. — Зачем? — снова спросил пес. — Просто так. Пес молчал и смотрел на нее немигающими глазами. Марла протянула руку и робко коснулась его черной, как смоль, морды и улыбнулась ему. Вдруг пошевелился, а затем потянулся Типс, и пес отпрянул. — Дом с белым забором! — звонко прошептала Марла ему вслед. — И желтыми розами! И пес опять скрылся в густых кустах. Когда Типс окончательно проснулся, Марла потянула его домой. На сей раз жмыр был куда более довольным, потому что, во-первых, он все-таки победил дракона, во-вторых, он познакомился с каждой из его голов. — Его зовут Сэр Томас Мэллори, — рассказал он, урча от удовольствия. — Одну голову — Сэр, другую — Томас, и третью — Мэллори. — Никого не могут звать просто «сэр», — сказала она. — Откуда тебе знать, как могут звать драконов? — резонно возмутился жмыр. Время до обеда тянулось невыносимо медленно. Марла повалялась на диване, закинув ноги на спинку, пытаясь понять, может ли часовая стрелка идти быстрее, если смотреть на нее вниз головой. В два захода на кухню ей удалось стащить пару печеньиц и булочку. Она не знала, что именно может понравиться такому большому псу, так что решила взять всего понемножку. Во время обеда, пока мама не видела, она стянула из своей тарелки две сосиски и спрятала их в салфетку, а салфетку в карман платья. Еще она на всякий случай налила чашку чаю и унесла ее с собой в сад. — Куда ты тащишь посуду? — посмеялась мама, глядя ей вслед. — Мне для дела, — ответила Марла. Было уже 3:15, когда розы в дальнем углу сада зашевелились, и оттуда выглянул черный-пречерный нос. — Тсс, — прошептала девочка. — У меня есть сосиски, печенье, булочка и чай, но он почти остыл. Она забралась вглубь куста и показала всю свою добычу. Пес съел все так быстро, что она и глазом не успела моргнуть. И даже чай выпил, чуть не откусив кусок фарфоровой чашки. Марла посмотрела на него немного виноватым взглядом. — Там еще были сосиски и картофельное пюре, немножко зеленого горошка. Пойдем со мной? Я принесу еще. Она подумывала познакомить маму со своим новым другом, но потом решила, что сначала лучше его покормить и причесать, чтобы он выглядел, как говорила мама, «прилично». — Твоя шерсть, — вдруг сказал пес, посмотрев на нее. — Утром у тебя была шерсть другого цвета. — Ой, да, — ответила Марла. — Только это не шерсть, а волосы. У меня есть три любимых цвета: розовый, фиолетовый и голубой. Но иногда получается серый, когда мне грустно. — А я всегда одинаковый. — Ты очень красивый, — сказала девочка. — У тебя тоже симпатичная шерсть. Только… — она замялась, — ее бы расчесать. Марла провела его в свою комнату. Мама переговаривалась с миссис Флинт в саду, а Типс был так поглощен своим обедом, что их никто не заметил. Только дома она опять обратила внимание на то, какой же большой этот странный пес — выше дивана, выше перил. Такой большой, что едва помещался на лестнице. Вскоре Марла принесла ему целую тарелку сосисок и ванильный пудинг. Но от пудинга он отказался, так что она не без удовольствия съела его сама. Вдруг в окне мелькнули золотистые перья; Марла подумала, что Эдмунд просто промахнулся окном — с ним такое уже бывало, и не обратила внимания. Она принесла свою расческу, ножницы и стала распутывать колтуны на боках у спящего пса. Вскоре в дверь поскребся Типс. Марла открыла, чтобы он вошел, но жмыр остановился на пороге. — Ты опять забыл, зачем пришел? — Мяу, — вдруг тонко, испуганно сказал жмыр. Тут Марла очень удивилась и хихикнула. — Какое «мяу»? Ты же даже по слогам умеешь читать, — она знала это наверняка и знала даже то, что Типс болеет за «Пушки Педдл» и следит за спортивной хроникой. Но жмыр все стоял на пороге — ни туда, ни сюда. Тогда девочка стиснула его по бокам, втащила в комнату и опять заперлась. Типс сразу заскребся обратно. — Да что с тобой такое? — воскликнула Марла. — Это же Грим! — проблеял жмыр. — Это же целый настоящий ужасный Грим! — Так вот как его зовут! — догадалась Марла. — Он очень милый, правда? Ты зря говоришь, что он ужасный. Тебе бы понравилось, если бы про тебя сказали, что ты ужасный? В окно влетел Эдмунд и сел к ней на кровать. — Глупая девчонка! — сказал он громким шепотом, косясь на спящего Грима. — Ты что, не знаешь, что Грим — это очень плохой знак? — Какой же это знак, если это собака, — растерялась она. — Он предвещает смерть! — с ужасом добавил Типс. Он перестал скрестись и уперся спинкой в дверь. — Это точно буду я. О Мерлин! — взмолился он. — Почему мне удалось пожить так немного! Я самый благопристойный жмыр во всей западной Великобритании! Марла была не совсем согласна с этим утверждением, но всей этой чуши про знак и смерть она вообще не понимала. Пес был вполне милый. Особенно если он чуть поправится. Неудивительно, что он такой тощий — если все вокруг тебя боятся, хочешь-не хочешь похудеешь от тоски! — Замолчите оба, — строго сказала она. — Грим будет жить с нами. И только попробуйте сказать маме с папой про него и какие-то знаки. Хорошо, что они не в курсе, что вы говорите. — А если он нас сожрет?! — нервно сказал жмыр. — И даже перышка не оставит, — ворчливо поддакнул филин. — Никого он не съест, он уже сытый и поел сосисок. — Сосисок! — воскликнул жмыр и драматически приставил лапку к своему лбу. — Ты самая несносная, неосмотрительная девчонка из всех, кого я знаю! Нет бы гулять с подружками на милых маленьких трехколесных велосипедиках, меняться платьями для кукол… нет! Ты приводишь в дом огромное черное предзнаменование смерти! — Ты видишь предзнаменование? — спросила она. — А я вижу большую и грустную собаку, которую никто не любит. Вам хорошо, — сказала Марла, насупившись и глядя поочередно то на Типса, то на Эдмунда, — у вас есть дом, хозяева, вас кормят и заботятся о вас. А у него совсем никого нет. И он в этом не виноват. Он будет жить здесь, и мне все равно, что вы об этом думаете. — Нет, не буду, — неожиданно сказал Грим, подняв голову. — Кот и филин правы, я еще никогда и никому не приносил счастья. — Я жмыр! — обиделся Типс. — Он приносит смерть, — еще раз сказал филин пугающим шепотом и ухнул для убедительности. — А ты приносишь мертвых мышей! — воскликнула девочка. — А потом их ешь! Это тоже считается? Ты что, — обратилась она к Гриму, — тоже кого-то убиваешь и ешь? По тебе не похоже, что ты вообще ешь. — Нет, — задумчиво ответил Грим, — я никого не убиваю. А ем, что в лесу найду или на улице. Жмыров, например, — сказал он и выразительно посмотрел на Типса. Тот как-то странно крякнул и, кажется, потерял сознание. — Какие же вы все… — рассердилась Марла и пошла поднимать бездыханного Типса. Переложив его на кровать, она спросила: — Если ты никого не убиваешь и не ешь, то чего тебя все боятся? Пес задумался. — Не знаю. Как-то уж так повелось. Эдмунд закатил глаза и вылетел в окно. — Это все очень глупо, — вздохнула девочка и села рядом с псом на пол. Подумав о том, как, наверное, грустно, когда тебя никто не любит и все боятся, она сказала: — Если хочешь, я тебе почитаю. В моих сказках нет ничего про собак. — Никто не читал мне сказок, — сказал пес. — Это интересно? — Сказки такие же интересные, как пудинги — вкусные. Зря ты отказался. У мамы самые вкусные пудинги в мире. И лимонные бисквиты. И Марла прочитала ему свою любимую сказку со страницы 394. И потом еще одну. И еще одну. Потом мама позвала ее к ужину, а когда она вернулась, Грима уже не было. И она даже расстроилась, что он не дождался ее. Так познакомились Грим и Марла. Лето в тот год выдалось особенно жаркое и засушливое, и к концу июля у мамы увяли все розы и пожелтел газон. А Марлу больше не заставляли надевать лаковые туфли с носками, потому что носить их в такую жару было невыносимо, и даже мама это понимала. — Марла стала что-то совсем много есть, — однажды сказала мама папе за ужином. — Вчера слопала четыре отбивных за день. Ты хорошо себя чувствуешь? Марла кивнула. На самом деле, она вообще не очень-то любила отбивные. — Растущий организм, — усмехнулся папа. — Наслаждайся временами, пока ешь и не толстеешь. Мама недовольно хмыкнула. За лето ее Грим поправился и больше не выглядел так, будто за ним никто не присматривает. Она расчесала все его колтуны и даже немного подстригла. И еще случайно выяснила, что Грим умеет светить глазами в темноте — они превращались в два сверкающих серебристых огонька, которые напоминали ей звезды. Иногда он уходил так надолго, что она начинала волноваться. Однажды он исчез на две недели и заставил ее переживать так, что волосы у нее стали совсем серые. Несколько дней подряд Марла ходила в парк и искала его во всех кустах, хоть и была уверена, что не найдет его там. Но где еще искать, она не знала, а сидеть дома не могла. Типс и Эдмунд, в конце концов, смирились с присутствием в доме Грима, хотя жмыр так и не смог ему простить, что он назвал его котом. — Может быть, он и не Грим вовсе, — однажды задумчиво сказал Эдмунд, усевшись на подоконнике в ее комнате и глядя на то, как пес увлеченно вылизывает банку из-под меда. — А просто большая черная собака? Со светящимися глазами? И которая всегда исчезает по ночам? — Из него такая же «просто большая черная собака», как из меня — кот! — ехидно сказал Типс. Грим действительно не оставался на ночь, хотя Марла всегда ему предлагала. И он все никак не хотел ей объяснять, куда он уходит. Ни дома, ни мамы с папой, ни друзей у него не было, и Марле всегда было страшно любопытно, куда же каждую ночь исчезает ее загадочный друг. В августе Грим опять пропал на целых две недели. Девочка стала отмечать дни, когда его не было, крестиками в календаре и видела, как неизбежно приближается сентябрь. И чем меньше дней до осени оставалось, тем чаще она думала о том, что же они с Гримом будут делать зимой, когда станет совсем холодно. Ведь зимние ночи такие промозглые и темные… А он так и будет уходить от нее неизвестно куда? В один из тех дней, когда он опять не пришел, Марла решила сшить ему покрывало, чтобы он не мерз во время своих ночных вылазок. Но когда он пришел в последний раз, у нее была готова только четверть, небольшой платок из кусочков серебристой, золотой и пурпурной ткани — это были обрезки платьев, которые ее мама шила для театральных постановок. В тот раз он пришел совсем поздно. Внизу тихонько разговаривали гости родителей, в ее комнате горел ночник, и она уже давно переоделась в пижаму и почти спала, когда Грим, вспрыгнув на крышу перед ее окном ее спальни, еле слышно поскребся когтями в стекло. — Это ты! — обрадовалась Марла, выскочила из постели и пошире распахнула окно. Грим принес с собой запах заканчивающегося лета и смутную тревогу. — У меня осталось немного рыбы после ужина, и еще есть целая банка меда! Ты, наверное, голоден? Тебя не было две недели, — тихо сказала она, глядя в его черные блестящие глаза. — Две недели? — изумился пес. — Как быстро бежит время. Он съел рыбу, полбанки меда и положил голову на сложенные лапы. Марла сидела возле него и грызла печенье. Ей почему-то опять было грустно, как в то июньское утро, когда она его встретила. — Марла, — задумчиво сказал Грим. — Ты все хотела узнать, где я бываю ночами. — И сейчас хочу, — ответила девочка, думая, что он ей, наконец, расскажет. — Видишь ли, я и сам не знаю, — ответил пес. — Может быть, те ужасные вещи, которые про меня говорят, правда? Я ведь ничего не помню о том, что происходит ночью. — Мы же можем проверить, — предложила Марла. — Возьми меня с собой. Я расскажу тебе, что видела. Или не расскажу, если то, что я увижу, будет плохо. — Это нечестно. Если я возьму тебя с собой, то ты мне расскажешь все, что увидишь. Даже если это будет ужасно. Обещаешь? И Марла кивнула. — Тогда полезай ко мне на спину, — сказал Грим. — Уже пора. Девочка почти устроилась и даже вцепилась в его шерсть, как вдруг вспомнила про платок, слезла, вытащила его из-под подушки и вернулась на место. — У меня есть кое-что для тебя, — прошептала она, склонившись к черному мохнатому уху. Грим ничего не ответил и в тот же миг одним упругим, длинным прыжком выскочил из окна, и Марла почувствовала, как темная, густая августовская ночь окутала их. Грим летел так высоко, что город казался Марле меньше, чем ее левая пятка. Беркшир сиял теплой разноцветной россыпью разноцветных камушков: огоньки сплошь оранжевые и желтые, как плавящийся сахар, леденцы от кашля и карамельные петушки на палочках, которых продавали на ярмарках в честь окончания лета. А когда они пролетали над Лондоном, у Марлы и вовсе захватило дух, потому что Лондон был совсем не похож на Беркшир даже с такой высоты. Он сиял искристо и живо, как фейерверк, и весь был пронизан множеством разноцветных светящихся речек — широких и узких. Они пересекали его во всех направлениях, вдоль и поперек, и Марле почему-то подумалось, что в Лондоне есть своя, особая магия, и она — в этих особых речках, но еще больше — в тех темных частях, которые не видны. Они стали опускаться все ниже и ниже, и, наконец, Грим мягко приземлился на тротуар. Дома на этой улице были похожи один на другой; так было и на ее улице в Беркшире, но там все красили свои дома в разные цвета и высаживали разные розы или вообще ничего не высаживали, а разводили карликовых пушистиков или волшебных пчел, но тут все было совсем одинаковое. Марла спешилась и зашагала босыми ногами рядом с Гримом, на всякий случай все еще держась за шерсть у него на загривке. Везде, где они проходили, гасли огни. Когда она оглянулась, то поняла, что улица позади них превратилась в одну сплошную непроглядную тьму. Ей стало немного неуютно, и она спросила: — Куда мы идем? Но Грим не ответил. Вскоре они дошли до одного дома в конце улицы, еще более неприметного, чем остальные. Марла больше ничего не спрашивала, ей стало совсем жутко, и ноги ее закоченели, и она опять вскарабкалась ему на спину. Пес обошел дом кругом и остановился возле окна. Она заметила, что глаза его засветились, и вжалась в его спину, крепко обнимая за шею. Ей вдруг стало так нестерпимо тоскливо, что из ее глаз в тот же миг полились слезы. Она и сама не знала, почему плачет — просто стало вдруг так горько, словно ничего радостного больше не случится. Занавеска в окне отодвинулась, и Марла, вжавшаяся в пса, сквозь его уши увидела бледную старушку, такую старенькую и высохшую, каких она никогда прежде не встречала. Старушка ахнула и схватилась за сердце, а Марла увидела, как все вокруг залило серебристым светом, источником которого были глаза ее Грима. Она крепко зажмурилась, спрятала лицо в черной шерсти и не открывала глаза до тех пор, пока не почувствовала, что ее ноги вновь овевает теплый августовский ветер. Марла подняла лицо и посмотрела вниз: они опять летели над Лондоном. Она почувствовала, что не может перестать дрожать. Ей не было страшно и уже не было холодно, но ей показалось, что она только что увидела то, что не должна была видеть, что-то такое, что невозможно осознать и понять до конца — даже если ты очень большой и взрослый. Грим мягко опустился возле пруда в парке неподалеку от ее дома. Когда Марла слезла с его спины, она даже не сразу поняла, куда он ее привез, потому что никогда не была здесь ночью. А пруд был полон звезд; их было даже больше, чем в небе, и Марла долго-долго всматривалась в воду, пока не поняла, что звезд ей кажется больше потому, что на глазах у нее все еще стоят слезы. — Марла, — тихо позвал пес. Она вздрогнула и опустилась в мягкую траву на берегу. Сейчас там не было ни деловых жаб, а на поверхности пруда не было ни одной водомерки, и стрекозы куда-то пропали, так что она вдруг совсем ясно поняла, что скоро осень. Грим лег вокруг нее и положил свою огромную морду ей на колени. — Ты обещала рассказать, — сказал он. Марла собрала в свой маленький кулак всю свою огромную волю — или то, что от нее осталось — и начала: — Сначала мы летели над Беркширом, а потом над Лондоном, и все было очень здорово. Сверху все очень красивое. И ты хорошо летаешь. — Это не все, — сказал Грим, потому что она надолго замолчала. — Ты обещала рассказать все, даже если это будет совсем ужасно. — Мы приземлились и пошли к какому-то дому, и ты даже перестал мне отвечать. Потом мы оказались у окна, и ты стоял и смотрел в него, и у тебя светились глаза, как две яркие луны. А потом в окне появилась старушка. Мне сначала показалось, что она тебя испугалась, но потом, кажется, все поняла. А мне стало так грустно, как будто ничего хорошего уже не случится в мире, никакой радости. И очень горько. Она умрет, да? - спросила она. Грим опять ничего не сказал. Она запустила руку глубоко в его черную и блестящую, как водная гладь этой августовской ночью, шерсть и замерла, всматриваясь в небо. — Марла? — окликнул ее Грим спустя пару минут. — Почему ты меня не боишься? Девочка пожала плечами. — Не знаю, — задумчиво ответила она. — Я ведь знаю, что ты хороший. Ты мне нравишься. Пес ткнулся мокрым носом ей в колено. — Марла? — спросил он еще раз спустя две погасших звезды. — Что? — сонно ответила она. — Я знаю, что в следующий раз мы увидимся нескоро. Но когда заметишь меня, не бойся и не жалей, потому что когда я прихожу, уже нет смысла ни в страхе, ни в жалости. Мне кажется, этим летом я понял, что смысл появляется только вместе с любовью. Когда ты знаешь, что такое любовь, умирать не страшно. Марла поняла, что все еще сжимает в руке тот платок, который вытащила из-под подушки целую вечность назад. — Это тебе, — сказала она и повязала его на правую лапу. — Я хотела сделать тебе теплое покрывало, но не успела. — Красиво, — сказал Грим. — Спасибо, Марла, — и он лизнул ее сначала в щеку, от чего она не удержалась и звонко захохотала, а потом провел большим шершавым языком по ее глазам, и она проснулась. За окном начиналась осень.