Бесконечный мир

Проклятые, проклятые порывы, преследующие меня повсюду. Будь то невидимые колебания воздуха, или звук чьего-то смеха в темноте… Эти порывы обволакивают, задевают нервы позвоночника, касаются кончиков волос, вылизывают солёным языком кровоточащие раны на сердце. Больно… так невыносимо больно, что я забываю о том, кто я есть. Мне чужды чьи-то суждения, точно так же, как себе чужд я сам. Мне бы хотелось найти в этом всем смысл, сказать себе, что жизнь моя проходит не зря, что я страдаю, потому что в этом есть смысл, и боль приведет меня к тому, чего я желаю. Что я страдаю, потому что только это подведет меня к нему, моему смыслу, человеку, которого я буду любить, ради которого убью нынешнего себя и создам нового, такого, всё существо которого вмещало бы в себя лишь его любящее сердце… Я слишком люблю сигареты, как и выпивку. Холодные бутылки с горячительным содержанием, и плывучая в пространстве дымка от сигареты, которые и дешевыми-то не назовешь, не чета тем помоям, которыми торгуют в ларьках. Просто алкоголь, обычная дорогая сигарета. Грешно ли это? Отнюдь… — Накахара-сан? Едва успеваю выпустить новое облако дыма, направляя его вверх, как вновь слышу это жалкое подобие на вежливость. — Ау, вы слышите? — Чего тебе? — грубо огрызнутся никогда не проблема, а мое настроение веселым не бывает. — Что? — Те трупы, — уже приблизившись к моему уху, мелкая сошка из моей свиты передает ненужную для чужих ушей информацию. — От них избавились, место зачистили. — Хорошо, — сощурившись от недосыпа, я так же пассивно потираю ладонью затылок и едва заметно зеваю. Хотя нет, лгу, рот я открыл отменно. — Значит, я могу больше не торчать в этом дешевом прокуренном кабаке и идти домой? — Вы у меня, что ли, разрешения спрашиваете? — сошка улыбается, и я бросаю на него ничего не значащий, но уже более внимательный взгляд. Я даже имени его не знаю или просто не потрудился запомнить. — Зовут-то тебя как? Парень замолкает, затем смущается, медленно краснеет. Почему это так сильно напоминает сценку в сёдзе? — Сахарок… — Чего?! — Ну, мое имя. Вы снова забыли его? — Сахарок? — Да, — он широко и слишком мягко улыбается, и я понимаю, что эта улыбка отточена и хорошо заучена для вот таких вот ситуаций. — Шлюха ведь не может иметь имени, а вот гендзи-на можно. Это ведь звучит лучше, чем «эй ты»… Тут он состроил такую неуклюжую рожу, именно рожу, что даже я прыснул от смеха. «Сахарок» увидел это и наклонился ближе. — Бывает, что и за простую, но откровенную улыбку платят десять тысяч иен, — глядя прямо мне в глаза, сказал он, — а бывает, что за ночь любви, на прикроватной тумбочке одиноко поблескивает лишь пять иен. После этого ты серьезней начинаешь относиться к настоящим реалиям жизни, ведь подобный мне никогда не вызовет ни восхищения, ни уважения, а вот для мужчины, не знавшего в жизни ничего кроме людского отвращения, я буду едва ли не богом, если возьму его за руки и искренне захочу провести с ним время, потому что он — это он. Все, и в этом вся суть. Но я правда счастлив, что нахожусь под вашим крылом, Накахара-сан, ведь благодаря тому, что через меня к вам попадают все самые свежие новости, мне больше не нужно так часто торговать собой, хотя «эполеты» нашей принадлежности к грешному теневому миру останутся с нами навечно. Он грустно улыбнулся, и так же быстро, как вошел в этот бар, легенькой походочкой выплыл из него, успев при этом открыто флиртануть с тремя мужчинами, послав им воздушный поцелуй. Что ж, Сахарок действительно прав, нашу принадлежность уже не смыть ничем, и я знаю, что он имел в виду. Тату, так называемое наследие древнего преступного мира. Рассматривая себя, первое, что бросилось бы в глаза, это то, что в сравнении с остальными на мне не так уж много пометок, а точнее их вообще нет. Довольно редкое удовольствие, запретить себя разукрашивать, но мне посчастливилось вытащить золотой билет, и в итоге я согласился на черные узоры на всю длину руки и правую часть груди. — А ведь он прав, — потушив окурок в надтреснутой пепельнице, я расплатился и начал направляться к выходу. — Метки уже не удастся смыть. Принимать баню с разукрашенными мужиками еще куда не шло, раз с татуировками не пускают в общие, но вот когда они один раз перепутали меня со шлюхой, вот это уже была проблема. Чертова миловидность лица, так и режет мне глаза, когда смотрюсь в зеркало. Ударив в дверь ногой, и выйдя на улицу, я понял, что начался чертов дождь. Чертов дождь, летом, вечером! Такое впечатление, что моя удача мочится мне на голову, а раз небо не может выпрыснуть мочу, приходится окатывать меня холодной водой. Говоря о нелюбимом себе, я понимал, что попав в преступную среду с малых лет, я ничего кроме денег так и не добился, и вряд ли буду иметь семью или еще что-то подобное. Я машина убийства, городской маньяк, делающий грязные дела за деньги. Да, вот в чем должна была состоять моя жизнь до самой смерти, и я умер бы, так многого и не испробовав, если бы только… не повстречал его.

***

Однажды, однажды… я встретил его так же неожиданно, как и полюбил. Он пришел с ночным дождем, а ушел вместе с утренней прохладой меж скомканных одеял…

Накахара остановился, в легкой задумчивости теребя кончик едва различимых среди темноты волос. Что же такое эта знаменитая вечная любовь?.. Что-то подобное он слышал, как-то раз даже читал. Её обретение словно в одно мгновение делает твою жизнь осмысленной, а тебя не таким одиноким, не единственным, лишает этого понятия — одиночество — или же наоборот, в отсутствии того самого особенного человека, особенно если ты его познал, только тогда и дает понять, что такое реальное одиночество. Ведь сильнее страдаешь тогда, когда точно знаешь, что потерял, словно нить жизни вырвали из груди, и ты стал ходячим призраком, биологической машиной, звеньями в бесконечной цепи недремлющего времени. И твое тело, познавшее тепло и нежность, каменеет, а глаза омрачены вечной скорбью… — Что за бред, — Накахара вытащил еще одну сигарету и попытался зажечь её, но в дождь это было трудновато сделать. — Какая еще любовь, какие страсти? Нет ничего из этого, книги явно лгут. Представить на минуту, что где-то в мире блуждает человек, который предназначен лишь тебе, и что только он сможет сделать тебя счастливым… Какая немыслимая роскошь даже подумать о таком, не то чтобы мечтать или даже шептать с придыханием. Человек, который такой же, как ты, который делит твои страдания, любовь, который только твой… За всю свою сознательную жизнь, Чуя не то чтобы не испытывал чувств, он просто их сторонился. Довольно агрессивный по природе он в некоторой непонятной форме совмещал в себе ужасную силу и одновременно отчаяние, что настигало его в особенно тяжелые жизненные моменты. Преступность ли была тому причиной? Возможно, ведь он знал, что все можно легко потерять, поэтому и не стремился нырять в воды серьезных отношений, к тому же не верил людям, потерял эту веру давным давно, все-таки теневого мира сторонятся, не доверяют, и будь Накахара семь пядей во лбу, все равно преступник есть преступник. Кто такого человека полюбит? Разве что такой же отчаянный… Он любил дорогую обувь, но сейчас настроение было такое, что его дорогие ботинки с некой злостью шли прямиком по лужам и он чувствовал, что промокли ноги и носки, как сырость и влага пробирались под кожу. Он жил на окраинах, но в самой благоприятной её части, так как был хозяином этой территории и делал все, чтобы защитить её. Здесь уединение не давило на голову, было относительно спокойно, да. — И никаких происшествий, никаких проблем, — пробормотал он себе и неожиданно почувствовал, как его нога на что-то наткнулась. К тому времени он уже успел взять в одной из корзин доступный зонт, который, увы и ах никогда не возвращал, хотя так не было принято. Медленно подняв свой зонт, что закрывал ему обзор на неожиданное препятствие, глаза Накахары расширились и челюсть непроизвольно отвисла. Прямо перед ним, прижавшись спиной к кирпичной стене сидел юноша в легкой черной ветровке, под которой, судя по спущенной до середины молнии, что открывала вид на голые ключицы, ничего не было. Он сидел, уронив голову на колени, а руки при этом безвольно свисали вниз. «Словно голову прострелили», — первое, что подумал Накахара, не сдвигаясь с места. Он подумал, что юноша спит, но он был слишком мокрым, а значит, провел уже некоторое время под дождем. Склонившись над ним, нависая корпусом, Накахара лишь слегка задел его туловище носком ботинка, когда тело юноши, лишь почувствовав лишающее равновесия движение, повалилось на бок, приземлившись правой частью лица на мокрую землю. Глаза были закрыты, капюшон слетел с его головы, открывая вид на грязные каштановые волосы, прядки которых мигом закрыли глаза. Чуя сузил взгляд, ему совсем не было дела к местному пьянчужке или другому сброду, поэтому еще с некоторое время смотрел на прикрытое кончиками прядей лицо, находя его слишком бледным. Накахара было дернулся вперед, чтобы уйти, когда на удивление сильной хваткой его схватили за щиколотку. Рука с бледными пальцами слишком сильно вцепилась в него, но судя по всему, глаза юноши были закрыты, потому что больше он не шевелился, только держал ногу. Накахара невольно цыкнул и вырвал ногу, быстро пройдя метров пять вперед, но затем будто к чему-то прислушиваясь остановился и обернулся. Шум дождя, отбивающийся в ушах, не позволил услышать его собственный судорожный вдох, когда он увидел, что глаза юноши, едва заметно распахнувшись, смотрят на него умоляющим взглядом, будто прося вернуться. Глаза Накахары расширилась, и несколько переча себе, он сделал неуверенный шаг назад…

***

Чувство стыдливости между покачивающимися при ходьбе бедрами. Чувство страха, что распаляет ночью кровь. Моими ли словами была сказана правда, моими ли губами была опровергнута ложь…

— Черт возьми… Присев на корточки, Чуя уже где-то пять минут всматривался в неподвижного юношу, что, только он подошел, опять ухватился за него и вырубился, прижавшись лбом к земле. — Ну что за хрень… Эти глаза, цвета сливающихся с темнотой чернил были так печальны, когда еще были распахнуты, что опущенные веки будто лишали Накахару несколько волнующего для него самого зрелища. Парень смотрел так обреченно, и в то же время вызывающе, с какой-то неизвестной другим целью. Поэтому пропустив пальцы сквозь мокрые прядки, Чуя довольно легкомысленно поставил на землю свой зонт, и, приподнимая юношу за руки, помог ему найти опору на своих плечах, перекинув через них одну его руку, пока вторая, вместе с подкашивающимися ногами безвольно болталась в воздухе. — Ты воняешь паленой бумагой и какими-то красками, — недовольно фыркнув, Чуя скривился. — А ведь казался обычным пьянчужкой, что уснул на обочине. Этот парень и выглядел странно, у него почему-то все пальцы были то ли в саже, то ли в чернилах, а на среднем и большом пальце были какие-то мозоли, либо же выпуклости, и из них почему-то шла кровь. — Ты что, писатель? — вспомнив, что обычно мозоли именно в этих местах характерны для людей часто держащих в руках стило, Чуя улыбнулся. — Будешь рассказывать мне интересные истории, если, конечно, очухаешься. Он был довольно тяжелым, хоть и выглядел худым, и был слишком высоким, даже больше чем на голову выше самого Накахары, которого с малых лет бесила слишком очевидная разница в росте, поскольку его тело не обладало тем присущим сильному полу «мужеством», и он зачастую выглядел больше изнеженно, нежели сильно. Он тоже был худым, но его фигура была угловатой, а волнистые волосы с касающимся плеча хвостиком, что был собран из нескольких самых длинных локонов, придавали ему едва ли не женский вид. Однако когда «нежное существо» ввязывалось в драки, кости ломались быстрее, чем сам «пожиратель» успевал это заметить, впадая в агонию и сильный гнев. В своих кругах он уже давно носил это прозвище, просто потому, что редко когда мог остановиться в своей физической расправе. Это было нормой, он служил преступному миру, но зачастую отводил душу за ущемленную гордость. Чуя искренне ненавидел все свое существо, начиная от характера и заканчивая телосложением. На его счету были десятки попыток забыться, и однажды он дошел даже до того, что едва ли не предлагал услуги по эскорту в борделе «мамы», как принято было называть хозяйку бара, что тоже была связана с преступным миром. Чуя не любил себя, потому что знал, что его никто никогда не полюбит. Он не понимал самого смысла в любви, потому что не верил в неё, лишь отдаленно угадывая её сияние, наблюдая его так же, как по ночам всматривался в звезды. Глазу доступно, а ощутить не ощутишь. Вот и вся трагедия. Поднимаясь по наружной лестнице, Накахара успел триста раз пожалеть, что снимал комнату на втором этаже дома, потому что тащить на себе еще одно тело как-то не привык, к тому же юноша был без сознания, что добавляло веса, нервов и злобных проклятий, что Чуя неоднократно посылал небу, наславшему на него дождь, невозможность закурить сигарету и этого парня, что уже начинал постанывать, прося не то воды, не то сакэ. — Чтоб меня… — безуспешно пытаясь дотянутся до брелка ключей мизинцем, Накахара понял, что это бессмысленная затея. — Когда войдем в комнату, я лично проведу над тобой экзекуцию за то, что я повелся на этот щенячий взгляд! В конце концов сбросив тяжелую ношу с себя, и тяжко дыша, Чуя достал ключи, немного запыхавшись открывая дверь. В нос сразу же ударил родной запах любимой комнаты со старыми, немного пахнущими деревом обоями. — Добро пожаловать домой, — сказал он, и, взяв под мышки все еще неподвижное тело, втащил юношу внутрь, а когда хотел захлопнуть дверь, то понял, что носки его обуви торчат прямо наружу, словно у трупа. — Какие же длинные у него ноги, — проворчал он, сгибая чужие ноги в коленях, чтобы закрыть дверь. — В тебе небось метра два, если не больше. Юноша что-то невнятно простонал и перевернулся на бок, медленно царапая ногтями пол. Такое зрелище Чую впечатлило уже меньше, и он пнул незваного гостя босой ногой в живот. Легонько, но ощутимо. — Я что, притащил тебя сюда для того, чтобы ты портил чужое имущество, вредитель, — причитая и злясь, Накахара всматривался в добытое им «тело». — Зачем я это делаю… Особых причин взаимодействовать с сим субъектом он не находил, жалости к нему не испытывал, какого-то особого интереса воспользоваться чужим безвольным положением в своих личных целях тоже. Единственное, что влекло его, это взгляд, что парень бросил на него, и отчаянная попытка ухватиться за ногу, когда тот дернул руками и вцепился в лодыжку. К тому же, останься этот пьянчужка под дождем в таком состоянии, то утром бы из переулка забирали труп, и, несомненно, начали бы опрашивать полквартала о случившемся, а светиться в полицейском рапорте Чуе не хотелось, так что… он выбрал меньшее из зол, как он посчитал. Если бы он знал, что его выбор пал далеко не на маленькое зло, то скорее всего в этот переулок даже не вошел, но судьба на то и судьба — выбор делают за нас. Поворчав еще с какое-то время, Накахара пошел на кухню, отпивая воду из большой стеклянной бутылки и, немного плеснув себе на руки, умыл лицо, потирая влажной ладонью заднюю часть шеи. Он немного покрутил головой, чувствуя легкую боль. Он не включил в квартире свет, единственным источником освещения оставались фонари да вывески с улицы, сияние от которых билось в полузакрытые шторами окна. — Скверный день, скверный день… — бормоча себе под нос, Накахара вспоминал мальчика из бара, свое собственное недомогание и три потушенных дождем сигареты. Внезапно он понял, что обычно тем переулком, в котором нашел юношу никогда не ходил, и сегодня пошел тем путем лишь потому, чтобы спрятаться от дождя и ветра, что постоянно тушил ему сигарету, а дырявый зонт едва спасал отпадающей с неба воды. Там, у кирпичной стены, в траве среди еще не слишком буйных зарослей, он и нашел себе приключение, которое изменило всю его жизнь.

***

Ночью мир словно застывал в темных объятиях неба и сна, что опускался на плечи будто теплое махровое одеяло, не позволяя теплу тела выйти за пределы этого своеобразного мирка, который восполняет такую естественную для человека потребность всегда с кем-то быть и ощущать его тепло. Поэтому Чуя так сильно кутался в него, потому что ночь после дождя выдалась довольно холодной. Воздух пропитался влагой, шум стекающей с крыши воды убаюкивал, а падающие на перила балкона капли разбивались о железную поверхность, собираясь на полу небольшими лужицами. Было тихо, лишь легкий скрип кровати при движении тела нарушал отсутствие звуков в комнате, что пахла свежим постельным бельем и старыми книгами. Чуя не бросил своего «найденыша», он даже снял с него мокрую одежду, и переодел в какую-то футболку. Штаны тоже снял, но нижнее белье не трогал бы, даже если бы оно было насквозь мокрое. Брезговал слишком, хотя про себя отмечал, что худощавое тело парня выглядело притягательным, хотя тот, на взгляд Накахары, был слишком худой. А тот самый обладатель длинных ног так и не проснулся, вконец перестав постанывать и что-то неразборчиво просить. Чуя оставил его в покое, умостив спящее тело на полу возле своей кровати, перед тем скинув туда теплые одеяла (они по объему были толще, и почти могли заменить футон), а так же по доброте душевной скинул гостю одну подушку и оставил его в таком положении, пока тот не начал подминать под себя одеяло, сплетаясь с ним ногами и обнимая его словно длинную подушку для сна. — Спокойной ночи… Чуя не привык желать кому-то приятных снов, как не привык вообще произносить что-то вслух в своей комнате. Он жил один, различные потребности удовлетворял на стороне, и никогда никого к себе не приводил. Возвращаясь из очередного дела, он часто бесцельно мерил шагами комнату вокруг кровати, с несколько задумчивым видом о чем-то размышляя, делая какие-то двузначные выводы. Он иногда думал о том, чтобы взять от этой жизни что-то большее, завести семью, не быть одному. Ему было всего двадцать четыре, но разочарование в системе общества и его законов очень рано подкосило его веру в надежду, он больше не мог слепо верить в какие-то чудеса, как и не мог просто верить тем же людям. Предательства и обманы были обычным делом, легче было поддаться соблазну и ради нескольких секунд наслаждения ввести в потенциальный кризис себя и свою личность, понимая, что от этих грязных поступков что-то разлагается внутри, делая пропасть в сердце еще больше, еще ужасней. Чуя не верил ни в любовь, ни самой любви. Зато он верил в то, что деньги решают все, как и покупают, и это единственная правда, которую и создал себе человек. Деньги решают все, законы писаны не для равенства, а потому что это удобно кому-то, кто дергает за ниточки. Глупые мысли, он и сам это понимал. Когда кровать скрипнула в третий раз, Чуя неподвижно спал на её поверхности, ни один мускул тела не двигался, зато кто-то другой, кто взобрался на неё и сел на поверхность, вкрадчивыми и очень медленными, чтобы не всполохнуть, движениями подбирался ближе, с интересом и сомнением всматриваясь в лицо спящего Чуи, что впервые спал так крепко, хотя в доме был посторонний. Юноша потрогал себя за плечи, ощупывая ткань одежды, что на него надели, и, чуть склонив голову, тихо выдохнул, вновь наполняя легкие запахом комнаты. Ему понравился этот запах, и он с удовольствием делал большие глотки воздуха, чуть распахнув губы и дыша ртом, тяжело выдыхая задержанный в легких воздух. Он склонился над Накахарой, ладонь минула его тело и вжалась по другую сторону подушки, широко разведенными пальцами касаясь поверхности кровати. Юноша склонился, всматриваясь в расслабленное лицо парня, и едва ощутимо скользнул кончиком носа по другому носу, на что лицо Чуи почти сразу же сморщилось, как у ребенка. Юноша улыбнулся, его глаза скрывали упавшие на лицо прядки и, поправив одеяло парня, он сошел с кровати, босыми ногами подходя к выходу на балкон. Полоски света, касающиеся его лица, бросали светлые и черные тени на поверхность кожи, что была бледной, с легким румянцем на щеках. Дождь уже давно перестал идти, но мокрые от влаги стекла все еще были запотевшими. Коснувшись поверхности пальцами, юноша оставил на ней след своей ладони, и, бросив заинтересованный взгляд через плечо на спящего парня, поспешил вернуться обратно, падая на свое одеяло, зажав обеими руками подушку.