Бесконечный мир

Мои чувства изрекаются трагедией, что я несу в своем сердце. Я «болен» желанием ощутить ту любовь, что вернет меня в то состояние, когда я чувствую, что поглощаюсь миром, который существует только для меня одного…

***

Из моих легких, подобно яду в лепестках ликориса, вырывается не то отчаянный зов, не то крик, не то хрипы. Сдержанные гневом стоны сдавливают горло, в невыносимой жажде стерпеть это испытание ладонь прижимается к сухим губам, давит, пока нос тяжело дышит, пока веки сжимают глаза, не позволяя свету даже через тоненькие щели между ними просочиться к зрачкам, чтобы иметь хотя бы призрачную надежду на лживое и порочное мерцание. Веки защищают глаза от его сияния, что ослепляет, выжигает и уничтожает. Если бы не веки, от шока вновь и вновь пережитого мгновения можно было бы умереть… Чуя начал сопеть, ворочаясь на одном месте, и взаправду немного постанывать. На его лбу выступили капельки пота, кожа на лице увлажнилась, выражение лица будто выпрашивало прекратить что-то очень болезненное, что преследовало его в сновидениях. Он видел это, видел слишком отчетливо, отчего и страдал так сильно из-за невозможности проснуться. Кошмар не отпускал его, пока достаточно бы не покалечил, и тело Чуи реагировало, сжимаясь в позу эмбриона; он прятал голову в руках, он начинал выть в зажатую между зубами простынь, двигая челюстью. Тот, кто все это время так же беспокойно спал на полу, почувствовал это. Именно почувствовал, а не услышал, почему и удивился так сильно. Он проснулся от тревожного чувства, что мигом вырвало его из холодного объятия сна. Юноша понял, что довольно-таки сильно продрог; он тоже сильно вспотел, футболка была мокрая, как и нижнее белье, что доставляло ему очень много неудобства. С тихим вздохом присев на свое своеобразное ложе, он сонными, едва ли не мутными глазами впился взглядом в то, как дрожало другое одеяло, под которым прятался Накахара. Юноша понял, что эти стоны ему не приснились, но они были такими болезненными, что на слух это было воспринимать больше невозможно. Поднявшись со своего места, юноша на ощупь начал бродить по комнате, сразу же сняв с себя футболку, как только нащупал шкаф, и мигом переодеваясь в первую же рубашку, к которой ему удалось дотянуться рукой. Немного подумав, он медленным неуверенным движением спустил с себя нижнее белье, пока оно не коснулось щиколоток, и отбросил его, застегнув на себе лишь две пуговицы, и то неровно. Теперь один конец рубашки касался бедра, болтаясь на коже, а другой занимал положение чуть ниже пупка. Обернувшись на все еще ворочающегося Чую, юноша медленно побрел к нему, пошатываясь, поскольку все еще был сонным, а в комнате не горел свет. Было темно, но, кажется, к небосводу уже подступал рассвет. Подойдя к кровати, юноша попытался чуть приподнять одеяло, но не смог нащупать край, так как Накахара поджал его под себя полностью, закутавшись в него словно голубец. Юноша, не долго думая, просто залез сверху, еще не всем весом всего тела, но изрядно навалившись на эту белую гору, давая почувствовать тому, что было внутри, источник иного тепла, внешнего. Пальцы ног все равно поджались, в комнате было слишком холодно, особенно для продрогшего под дождем. Скоро воздух у Накахары начал заканчиваться, под теплым одеялом стало дышать невозможно и он нехотя, даже через сон высунулся, сделав тяжелый глоток воздуха, поглощая его в себя ртом. Юноша сразу же слез, поддев край одеяла и тоже начал закутываться в него, придвигаясь ближе к другому телу, зарываясь головой куда-то внутрь, под одеяло, пока не унюхал сладковатый запах, и осознал это лишь тогда, когда длинные волосы начали щекотать ему нос. По своей великой удаче он прижался носом именно к тому месту, где шея переходит в плечо. Запах был, но очень слабый, словно парфюм уже выветрился, а кожа еще сохраняет на своей поверхности эхо сладкого запаха. «Как память, — что-то пробормотав себе под нос, юноша запоздало почувствовал, что его обняли очень горячие руки, — мне нужно как следует запомнить этот запах. Кажется, это персики…» Тихо что-то прошептав себе под нос, юноша инстинктивно прижался ближе, поскольку другое тело было очень горячим, и тоже обнял, перекинув одну руку через другую талию. Его тонкие пальцы невзначай согнулись в легком движении, как будто бы он гладил, но на самом деле просто подтянул руку выше, однако другое тело, почувствовав это, восприняло это как ласку, отозвавшись стаей мурашек, что сразу же выступили на том месте, где её слабо коснулись бледными холодными пальцами…

***

В глубокой темноте они молчаливо высказывали друг другу тайну глубины, которую ни дном, ни пропастью не назовешь. Вязкая, губительная, одинокая глубина, что нашла себя в жесте прикосновения, и не была отвергнутой. Она стала необходимой… «Когда я думаю о тебе… когда мои мысли касаются тебя… дрожь сдавливает легкие, и не отпускает… тяжким бременем опускаясь на плечи, закрывая шелком глаза… Когда я думаю о тебе, касаюсь… когда мои глаза видят печаль твоих светлых и темных улыбок… когда боль наполняет меня, разливаясь по телу игристым дивом… Когда я думаю о тебе, как о сладости… мои слова принадлежат только тебе… В горести, в необычайной жадности… в любви твоей мое сердце, в любви твоей моя смерть…» Никогда человеку не приходилось испытывать истину чувств. Любовь… что же это? Сколько потребностей нужно удовлетворить, чтобы понять лживость тех истин, что выдают за правду. Ведь нет же никакой правды, есть только праведный гнев. Любовь… чувство настолько острое, и мягкое, плывучее, загадочное. Что может быть мягче воды? Её нежность завораживает, но кто выстоит против бури ниспосланной волнами той же воды, что могут и убить, а могут и пощадить… Оказавшись под её гладью, запутавшись в её настоящей власти, понимаешь, что любовь не что иное, как самая опасная и противоречивая вещь на свете. В одно мгновение нежно оберегает, в другое же убивает, медленно или тяжко, мстительно или сладко. «Пригуби… пригуби же из чаш, познай дивную сладость. Тяжесть ночи наполнит глаза, чтобы те не видели слепого и унылого дня. В ночи твоя радость, в ночи твоя сладость… в ней же и весь я. Я твой, только твой, я столько ждал… я всегда ждал…» Кожа в области груди горела, обожженная хоть и размеренным, но глубоким дыханием, что опаляло её, словно языки пламени. Вот только эти совсем не жгли, но очень сильно грели. Чуя вообще не мог понять, почему ему так тяжело дышать. Нос чувствовал какую-то сладость, запах был довольно интересен, он даже почувствовал легкий голод. «Одурманивающий запах, — через сон подумал он и вдохнул глубже, — как цветы в молодом вине…» То, что он молодое вино не любил и почти ненавидел, не остановило его от полусонного восхищения столь странным запахом, что довольно горячо оседал в его легких, потому что он дышал согретым кем-то воздухом. Ему не было холодно, а ведь он так привык просыпаться от озноба, ведь всегда неизменно мерз, даже летом… Что-то теплое касалось его, едва ощутимо поглаживая по волосам, задевая движениями спину. Что-то мягкое коснулось позвоночника, проведя скользящее движение, и остановилось. Потом кто-то тихо вздохнул, и к рыжей макушке прислонились, пряча лицо в мягких локонах, задевая их мягкость губами, носом, даже языком. Тот коснулся кончиком одной прядки, а затем же её невзначай обхватили сухими губами, что были теплыми, хоть и бледными. Слабый розовый оттенок угадывался на поверхности кожи, что не мешало ей оставаться все такой же бледной. Чуя замер, когда рядом с ним вздохнули еще раз, и распахнул сонные глаза. «Что это? — первое, что подумал он, уже точно ощущая, что кто-то хоть и ненастойчиво, но обнимает его. — Кто это со мной, где я?» Несмотря на то, кем он был, но сейчас он почему-то боялся резко вскакивать или даже шевелится. То, что находилось рядом с ним, было очень теплое, хорошо пахло, дышало медленно, не скомкано, руки не распускало, лишь обнимало, касаясь левой ладонью талии и ребер.

В моих бесконечных чувствах к тебе столько трагедии, что, встречаясь с тобой, я забавляюсь с огнем; моим чувствам к тебе позавидуют боги, что играют с моим сердцем, вовлекая в бесконечный сон…

Чуя не верил в любовь, он об этом знал. Как и знал то, что никогда не проснулся бы на чьей-то чужой территории, и что тот, кто обнимает его, находится в его доме, а значит… Накахара сам же и притащил его, или же притащились за ним. Он начал быстро соображать о событиях прошлой ночи, и весьма медленно соображал, хоть и напрягал плохо поддающиеся напряжению извилины в голове. «Я должен перевернуться и посмотреть, — подумал он, сощурившись, — но почему у меня такое чувство, словно я не должен его увидеть…» Говоря «его», он подразумевал человека, а не девушку конкретно или парня, хотя и полагал, что, возможно, снял кого-нибудь на ночь. Из-за работы, включающую в себя опасность и побои, Чуя страдал от хоть и редких, но болезненных провалов в памяти, это же касалось и имен людей и их лиц. Он мог вернуться домой абсолютно невредимым, но с утра не вспомнил бы ничего за прошедшие три дня. Поэтому сейчас он так забеспокоился, это понемногу начинало его пугать. Однако Накахара отметил, что лишь затрагивая в своей голове вопрос о прошлой ночи, что-то в его сердце начинало сильно сдавливать, словно какие-то очень волнительные или размытые воспоминания рвались наружу. Он что-то чувствовал, что-то ему неизвестное, ровно так же, как испытывают ощущения от чего-то неопределенного, но интересного. Накахара собрал волю в кулак и, медленно убрав от себя чужие руки, поднялся вперед, полусидя на кровати, и повернул голову через плечо. Его веки распахнулись немного шире, зрачки едва заметно сузились. За его спиной, занимая меньшую часть кровати, почти сползая с неё, лежал человек, парень, если точнее. Его каштановые волосы темным нимбом рассыпались на подушке, он тихо сопел и не шевелился. Часть его лица скрывало одеяло, Чуя не видел губ и носа, однако про себя отметил, что у того очень пышные и длинные ресницы, как для парня, и темные круги под глазами, словно он не спал вовсе. Одет тот был в какую-то белую рубашку с расстегнутыми манжетами. Чуя застыл, немного приоткрыв рот, но затем же затаил дыхание. Парень медленно поднял веки вверх, и, стрельнув в его сторону глазами, пристально посмотрел, все еще помутненным взором всматриваясь в немного озадаченный вид Накахары, который тоже не шевелился, просто смотря. — Доброе утро, — пробормотал парень, все еще не убирая одеяло со своего лица, почему и его голос слышался приглушенно. — Прости, но ночью тебе нездоровилось, ты стонал и даже покрикивал во сне, так что я перелег с пола к тебе, чтобы успокоить. Надеюсь, моя компания в кровати тебя не слишком потревожила? Накахара не знал, что ответить. Он просто завис, словно время для него остановилось. Парень приподнялся на кровати, внимательно смотря на него, очевидно тоже впав в легкий ступор. Внезапно и его глаза расширились, обеспокоенно забегав по лицу Накахары. — Ты… плачешь? — тихий голос выдавал больше печали, словно это парню было больно, а не тому, кто плакал. — Почему? Чуя ничего не понимал. Он не понимал то, как теплые дорожки так просто скатились по его лицу, как глаза начало жечь, как покраснел нос, как загорелись щеки, как побледнели губы. Такая же бледная рука потянулись к нему, мягко прикоснувшись к скуле, пока Чуя, опустив глаза, смотрел на то, как падают на белые простыни крупные капли слез, сразу же впитываясь в тонкую ткань. «Что же это? — думал он, закрывая глаза. — Плачу? Я? Почему же я плачу?..» Внезапный комок подступил к горлу. По венам разлилось приятное тепло, кожа таяла от сильного тепла. — Не плачь, — обнимая его за плечи, парень крепко прислонился своей грудью к его груди, — прошу тебя, не плачь. Что бы не случилось, но на это больно смотреть. Вчера ты был так добр ко мне, не оставил гнить под дождем, а привел к себе. Благодаря тебе я провел ночь в безопасности и тепле. Спасибо за твою доброту, она спасла мне жизнь. Последнее он произнес уже отстранившись, но внимательно посмотрев Чуе в глаза, очень осторожно коснувшись подушечками пальцев к его подбородку, немного поднимая его, чтобы тот обратил на него свой взгляд. Столкнувшись с ним взглядом, Накахара увидел мягкий оттенок темных глаз, что при дневном свете больше отдавали молочным шоколадом. — Почему ты голый? — только и спросил Чуя, кажется, впервые заметив, что кроме рубашки на его незваном госте больше ничего нет. Тот, кажется, немного смутился и сразу же убрал пальцы. — А-а, это, — замявшись, он прикоснулся ладонью к затылку, — я промок очень сильно, прямо до нижнего белья, так что пришлось его снять. Знаешь, даже не потому, что я мог заболеть, а просто из-за того, что было неудобно и неприятно спать. Ты дал мне хорошее одеяло, так что я не чувствовал твердость пола, к тому же уже к утру я перемесился к тебе и сильно согрелся. Ты очень горячий, хотя мне показалось, что ты буквально горел. Ты не заболел часом, у тебя есть жар? Не успев закончить, он уже прислонился своим лбом ко лбу Накахары, на что тот лишь пуще расширил глаза. — Вроде нет, — пробормотал незнакомец, медленно и, кажется, нехотя отстраняясь. — Но водички все же попей, у тебя голос хрипит. Я принесу. И, чуть покачиваясь, побрел к крану с водой, однако уже возле него немного заколебался. Его руки начали шариться сначала по шкафам, затем в холодильнике. Вытащив из него бутылку воды и найдя чистую чашку, юноша медленно налил туда воды и, повернувшись, вернулся к Накахаре, медленно ступая босыми ногами по татами, все сильнее припуская края рубашки. — Вот, — подавая чашку в обеих ладонях, как это обычно делают девушки, незнакомец улыбнулся. Накахара нахмурился. В его голову прокралась мысль, что эта улыбка похожа на солнце, что немного ошарашило его, ведь прежде он никогда бы так не подумал. Ни о ком. — Скажи, это твой дом? Выглядит немного пустым. Ты снимаешь здесь комнату?

Мы погибнем вместе, как и говорилось в том предании; мы услышим сказку, в которой нас нет… Немыслимым мне кажутся твои скитания, в них от меня лишь тусклый, алый свет…

Чуя медленно склонил голову, беря ладони незнакомца в свои руки, и почувствовал их тепло. Оно было едва ощутимым, потому что холодные ладони Чуи быстро поглотили его, однако не согрелись. Он украл чужое тепло, но в безопасности себя так и не почувствовал. Даже на миг. — Кто ты такой? — со слезами на глазах, Накахара поднял на него взгляд. — Кто ты такой, что, придя сюда вынудил меня испытать эту невыносимую боль, словно я хоть раз в жизни испытывал счастье… Что, просыпаясь с тобой, я был словно обласкан солнцем, хотя обычно, даже летом я поднимаюсь с кровати в жутком холоде, с жуткими хрипами в горле. Я болею часто, тем временем когда все вокруг здоровы… Юноша впился в него своим ошарашенным, немного грустным взглядом и продолжал слушать, в то время как Накахара повернул его ладони внутренней стороной к своему лицу и уткнулся в них. Тот почувствовал, как холодный кончик носа едва ощутимо скользнул по коже. — Я даже не понимаю, почему сейчас это говорю, — прошептал Накахара, на что у юноши сразу же сжалось сердце. — Ты был таким теплым, твой голос так успокаивал меня ночью… Я все не мог понять, откуда же идет этот шепот, то ободряющее поглаживание по голове, тот жар, что я чувствовал своим затылком. Это ты дышал в мое тело, в мою кожу, вот я и впервые спал так крепко за много лет… Так много лет я мучился кошмарами, а ты, ты… Зачем ты появился в моей жизни, зачем дал это испытать?.. Разве ты не понял, что я за чудовище… Глаза Накахары были влажными, соленые капли стекали по его лицу. Он склонил голову так, словно просил прощения, и все не отнимал лица от теплых ладоней. Те уже были влажными от пролитых им слез, и Чуя, чувствуя себя виноватым, тихо выдохнул, начав стирать влажную соль рукавом своей одежды. — Прости, — тихо сказал он и нехотя, но отпустил руки юноши. — Можешь считать меня ненормальным или же психом, мне все равно. Просто оденься, если хочешь, можешь выпить чаю, немного побыть здесь… а потом уйдешь, я оставлю тебе ключ, вкинешь его потом в окошко с другой стороны. Не волнуйся, больше ты обо мне никогда ничего не услышишь и не узнаешь. Прости… Накахара ожидал увидеть взгляд полный отвращения, как только поднял бы свои глаза, но вновь обращая свой взгляд на темные глаза, он оцепенел. Юноша впился глазами ему куда-то в район шеи и молча, почти не шевелясь плакал, его лицо буквально застыло, а слезы быстрыми дорожками стекали по щекам. — Я обидел тебя? — Накахара неосознанно потянулся к его лицу, стирая дорожки слез. — Что случи… Договорить он не успел. Незнакомец заключил его в такие быстрые и сильные объятия, что даже завидная реакция мафиозного пса не смогла среагировать на это, а ведь он мог бы и пристрелить за такое резкое вмешательство. Годы службы сделали его очень нервным, что выливалось очень неприятные последствия. — Ты о чем просишь меня? — через улыбку, но все же всхлипывая, запричитал незнакомец. — За что мне тебя прощать? Ты же меня спас, я мог умереть, окруженный лишь мутными лужами. В этой мутной воде ты подобрал мое тело, принес к себе, дал кров над головой, даже предложил чай… Ты не должен просить прощения, ты хороший человек. Но, как я вижу, ты еще не стал для кого-то особенным… Незнакомец отстранился, внимательно смотря в голубые глаза своим темным, но очень мягким взглядом. Чуя напрягся, но это было приятное напряжение. Все, что происходило сейчас между ними, было настолько нелогичным и даже апатично-непонятным, что у самого Накахары сложилось впечатление, что он скакнул одной из своих одиноких мыслей в гиперпространство, где и повстречал этого длинноногого чудака, который улыбался ему так, словно Чуя был для него самым важным человеком на свете. Да, Накахара видел это: его улыбка была похожа на солнце, в то время как сам Чуя был подобно одинокой лиловой туче, что низвергала из себя лишь теплый дождь. «Солнце захватывает в свои объятия всё небо… Почему же меня оно так долго обходит стороной…» Чуя вновь заплакал, с новой силой начали литься его слезы. Юноша увидел это и, несколько страшась, но все же приблизился к нему и поцеловал одну скатывающуюся слезинку, очень осторожно и мягко прикоснулись теплыми губами к распухшей и раскрасневшейся от рыданий щеке. Накахара не отводил от него взгляда, а незнакомец наоборот, закрыл свои глаза, его лицо приобрело страдальческую грусть, когда он целовал его слезы. — Лучше? — тихо отстранившись, юноша посмотрел на него. — Я ведь могу и влюбиться в твои слезы, мое ночное видение. Хочешь, я буду шептать тебе об этом каждую ночь, а взамен ты больше не будешь одинок, потому что… я тоже никому никогда не нужен был так… как того требовала бы великая любовь. Слезы Накахары падали на чужие щеки, впитывались в чужую кожу. Губы к губам, а сердце тонкой нитью облачается другой болью. Сердце, что словно живым человеком страдает в груди, что не может дышать, что скитается в мыслях, что пророчит любовь в блуждающих снах… — Меня зовут Осаму… — прошептал юноша, чуть повернув голову, смещая свой поцелуй. — Позаботься обо мне, Спаситель-сан… Накахара медленно приоткрыл свои губы, позволяя чужим губам коснутся себя глубже, но вместо них почувствовал как шершавое, извивающееся тепло сплелось с его языком и закружило его в таком нежном танце, что мафиози почти сразу же перестал чувствовать под собой хоть какую-то поверхность, проваливаясь туда, где от всего мира остался лишь он, и этот странный, чудаковатый, но такой теплый Осаму…

Ты привнес в мой мир такую сладость, что для меня она стала ядом. Кто же ты такой, что лишь улыбкой разбудил во мне сияние, что лишь смехом пробудил от тоски… Я буду любить тебя, как любят самое важное, в моих мыслях ты мое небо, прекрасный Херувим…