Бесконечный мир

Я не могу не отдаваться этому очарованию; оно оглушило меня в мгновения ока, и, оставшись в этой темноте, я лишь чувствовал, как ты, лишь ты один оставался рядом…

«Мои чувства сокрыты в такой страшной темноте, что никакому свету не пробить её чернеющие пучины, и все те, кто попадут внутрь, тоже исчезнут, их просто не будет видно, тьма поглотит их. Мои чувства… их не увидит никто, я не позволю увидеть, я не допущу этой боли. Никто не прикоснется к моему сердцу никому это не удастся. Я… закрою свое сердце на семь стальных замков, а ключи утоплю в море. Тот, кто возжелает проникнуть внутрь, обязан будет их все найти, или же… влюбить в себя так сильно, чтобы замки сами спали к его ногам, открывая путь к тому сокровенному, что таит моя оскорбленная и истерзанная страданиями душа…» — Ты что творишь?! — как-то резковато отпихнув парня от себя, Чуя, запыхаясь и утирая губы тыльной стороной ладони отполз назад. — Что творю? — удивился Осаму, чуть склонив голову. — Целую тебя. Разве это так плохо? — Это неожиданно, черт возьми, — визгливо проговорил Накахара, удивляясь собственному дрожащему голосу. — Не делай так больше. — Что не делать? — Я о поцелуе. — Поцелуе… — Осаму задумался, чуть сгорбившись. — Могу я понимать твоё неловкое сопротивление за интимную игру для большего накала страстей? Если да, то… — Совсем с головой не дружишь? — выпучив глаза, Накахара пытался подавить неестественную и такую непривычную для него дрожь в собственном голосе. — Это вообще нормально присасываться на чужой хате к чужому мужику? Мы же даже не знакомы! — Погоди, — Осаму остановил поток гневной речи выставленной перед лицом ладонью и продолжил: — Так ты уже занят? Ты любишь мужчин? — Как эти два вопроса связанны между собой, что ты поставил их один за другим… — Никак, просто хочу понять, почему тебе это не нравится… — Что не нравится? — выпучив глаза, очень низким несдержанным тоном ответил Чуя. Осаму отвел глаза, прикрыв рот ладонью и, ужасно смущаясь, пробормотал: — Близость, — сквозь разомкнутые пальцы проговорил он и тут же повернул на него взгляд. — Это же естественно, верно? Особенно когда люди, прожившие годы в одиночестве, почти что желают отдаться любому, лишь бы почувствовать это… тепло, эту связь. Я и сам прошел через такое, поэтому… Не отказывайся, я смогу доставить тебе удовольствие, я смогу на несколько мгновений ночи сделать тебя счастливым, даже если рассвет всё равно вернет нас в окружающий мир, и к людям. Оу, как-то сопливо звучит. Я же не влюбился в тебя, правда? Осаму почесал пальцами затылок и тихо хихикнул, а вот Чуе было не до смеха. — Ты плакал, — уже более тише добавил Осаму, — плакал и выглядел так, словно тебя… предали. Я подумал, что могу… поэтому и приласкал тебя этим поцелуем, и, знаешь, ты… ответил мне. — Послушай, — остановив его легкий порыв приблизится, Накахара придержал его за плечо, — я не знаю, кто ты такой, сойдемся на этом. Да, я увидел тебя ночью, лежавшего на мокрой земле. Боже, да от одного твоего взгляда веяло таким трагическим одиночеством, что я на мгновение ослеп, пока ты цеплялся за меня. И вот как раз эта неизвестная моей природе вспышка… милосердия, так её назовем, и повлекла меня не оставлять тебя, замерзающего под дождем на улице. Просто… будь благодарен, что не сгнил в том переулке, а весьма удачно был подобран одним из… Тут Чуя на мгновение осекся и замолчал. Он было чуть не сказал «одним из мафиозных псов», но поскольку его котелок заработал вовремя, то одернул себя так и не закончив свою речь. Еще раз бросив весьма подозрительный взгляд на незнакомца, Накахара против своей воли (в мыслях он особенно это подчеркнул) на краткий миг присмотрелся к нему не так, как того хотелось. Чуя почему-то отметил то, что этот парень был очень худой, и что вынудило вскипеть его кровь — тот был выше, намного выше его самого. Это начало его раздражать, и мафиози почувствовал, что на смену тому смущающему выражению лица приходит нечто совершенно иное, более холодное и расчётливое. «Странная ночь, — подумал он, и в его взгляде пробежал лед. — Я не должен забывать, кто я, и что мне не на что рассчитывать. Я буду одинок, во всех смыслах, это моя судьба. Мне не нужны ни друзья, ни… любовь». Осаму тоже заметил резко изменившуюся между ними атмосферу, и чуть сузил взгляд. В одно мгновение Накахара будто переменился, сжался, стал грубее и холоднее. Даже его взгляд, взгляд этих волнующих глаз цвета летнего неба стал хмурым и пасмурным, как те же дождевые летние облака, что заволакивают землю пленой дождя. — Чуя… — вновь потянувшись к нему рукой, Осаму хотел коснутся его пальцами. — Ты как? Всё хорошо?.. — Я разве говорил тебе свое имя? — Нет, не говорил. Ты постанывал это имя во сне, когда я гладил тебя, вот я и подумал, что, либо тебя так зовут, либо… Едва почувствовав его прикосновения на своей коже, Чуя бросил на него один из своих самых убийственных взглядов и, грубо хлопнув его по руке, встал с кровати, повернувшись к нему спиной. — Бери свои вещи и убирайся, — злым полушёпотом сказал он, — уходи и никогда не возвращайся, забудь мое лицо и имя, забудь вообще всё, что тебе довелось здесь испытать. Он полуобернулся, давая Осаму возможность разглядеть половину его лица, пока сам взгляд был опущен в пол. — Мне не нужны ни друзья, ни любовники, я даже не хочу ни на что надеяться. Особенно на то, что касалось бы любви. Однако, — тут уголки его губ чуть приподнялись, и он сверкнул глазами на Осаму, — если тебе так сильно невтерпеж, то можешь прийти вечером. Как ты и хотел, проведем вместе ночь, займемся сексом, а потом ты уйдешь. Осаму молчал, никак не выдавая легкое замешательство, что осело у него на душе и всё пыталось прорваться через острый на слова язык, который сейчас почему-то упрямо прижимал к небу. В словах Чуи, на его взгляд, совсем не было того оскорбительного тона, на который тот, должно быть, рассчитывал. Наоборот: Осаму чувствовал лишь невыносимое и очень затяжное одиночество, что плескалось в радужке его глаз, вот почему вместо слов его настоящее состояние выдавал именно взгляд. Накахара говорил, но был темнее тучи. Ему и правда было все равно, он не желал допустить даже мысли, чтобы позволить себе быть счастливым. И сейчас, видя этого странного полураздетого юношу, с которым провёл пустую в плане итогов ночь, он злился и мучился противоречиями, ведь что-то вы этом парне смущало его. Чуя даже не понял, кто кого мог бы завалить, слишком всё было путанно. С другой стороны был Осаму, который прямым текстом заявил, что не против… утешить его. Но нуждался ли в подобном утешении сам Накахара?.. «С ним, — думал он, сверля парня глазами, — конкретно с ним я совсем этого не хочу. Он… нагоняет на меня странное чувство, будто что-то во мне говорит быть настороже, быть осторожным с ним. Он может быть кем угодно, он мог даже не случайно быть в том переулке, ведь многие хотят меня убить, и уже немало шлюх подсылали. Неужели теперь они перешли на мужчин, которых я ненавижу еще больше… Это уже издевка, и от этого мне не легче, только больше злюсь. Может быть… может мне убить этого Осаму? Он совсем меня не боится почему-то. Нет, наверняка, теперь я уверен… он опасен…» Прикидывая, как ему это сделать, Накахара неожиданно вспомнил, что в этом месяце уже менял место жительства, и убивать человека в своем новом доме ему очень не хотелось. «Как же поступить?.. — думал мафиози, понимая, что пауза стала слишком затяжной. — Мне отпустить его? Пусть уходит, я всё больше начинаю нервничать рядом с ним. Он… нагоняет на меня чувство тревоги. Пусть уходит…» — Я всё понял, — едва Накахара успел открыть рот, как сам Осаму, совершенно не смущаясь того, что почти не прикрыт, босыми ступнями ступил на холодное татами, чуть сведя ноги, приспуская край неправильно застёгнутой рубашки. — Я понял, можешь так не нервничать. Я уйду. Улыбнувшись, парень полез руками куда-то под кровать, достав оттуда часть своих вещей и, полностью сняв с себя рубашку, начал надевать все еще влажное нижнее белье, при этом хмурясь словно недовольный младенец. Сам же Чуя, так и не сумев отвернуть взгляд, просто смотрел, молча оставаясь стоять на месте. Осаму его никак не смущался, зато сам Чуя на свое удивление почувствовал, что понемногу начинает краснеть. Щеки горели, он все еще надеялся, что никак себя не выдаст. Но короткий взгляд Осаму, брошенный в его сторону, вынудил парня резко отвернутся, мысленно сжав кулаки, что таким движением он наверняка себя выдал. Чуя уже не увидел, как мягко улыбнулся Осаму, уже натягивая свою верхнюю одежду и, закончив, на короткий миг вцепился глазами ему в спину, явно пытаясь сказать что-то, что хоть немного разрядило бы эту наполненную неловким молчанием атмосферу. — Спасибо, что не дал мне умереть в том переулке, — медленно подойдя к нему и прошептав на ухо, Накахара почувствовал, как чужие губы едва ли не коснулись его кожи. — Хочешь знать, что я делал ночью на той злосчастной улице, а, Чуя? — Не хочу, — грубо отмахнулся Чуя, и обернулся. Осаму смотрел на него с легкой полуулыбкой, так ни разу и не отведя взгляд. Чуя вновь почувствовал этот страх, когда они снова встретились глазами. Осаму чуть склонил голову, затем, приопустив веки, склонился к нему так близко, чтобы не просто нарушить чужое личное пространство, а едва ли не войти в него, заменив воздух дыханием своих слов. — Я хотел умереть, — прошептал он, и его губы неожиданно начали дрожать. — Так сильно хотел умереть, что загнал себя на другой конец города, зашел на самую дальнюю улицу, в самый отдаленный переулок, скрылся у самой высокой стены. Я хотел умереть, и умер бы. Но неожиданно вместе с несносным дождём небо сделало мне еще один подарок. Ты нашел меня. Не полиция, не воры, не торговцы наркотиками, не охотники за человеческими органами, коих в Токио так много. Меня нашел именно ты, и именно тогда, когда я испускал последний дух, дрожа от холода. Возьми ответственность за подобранного кота, или же просто проходи мимо. Слышишь ли ты, как бьется мое сердце, Накахара Чуя? Это твоя заслуга. Встретить для меня очередное «сегодня» было твоей волей, не моей. Ты спас мне жизнь, поэтому я так сильно хотел спасти тебя от одиночества хоть на краткий миг, который только и может подарить слияние двух… тел. Медленно отстранившись, Осаму уже не смотрел на него, и Накахара понял почему. — Прости… — пробормотав это, Осаму быстро пошел вперед, задевая замки на дверях и тихо закрыл за собой дверь, оставив Чую в полной тишине, нарушаемой лишь звуками падающих капель. «Он плакал, — прижав ладонь к губам, глаза Чуи замерли в одной точке. — Почему… почему он плакал?..» Обернувшись на дверь, Накахара убрал ладонь с лица и закрыл глаза. «Осаму, — мысленно позвал он, будто пробуя на вкус новое для себя имя. — Кто ты такой?..» Не найдясь с ответом, Чуя опустил взгляд в пол, смотря на свои босые ноги. Пальцы поджались, было слишком холодно. Почему-то холод шел изнутри, будто закрыв за собой дверь, Осаму забрал то странное тепло, что развеивал одним своим присутствием. И впервые Чуя пожалел, что вообще открыл свой поганый рот в чью-то сторону. Слова, сказанные Осаму, он перематывал в своей голове вновь и вновь, пока наконец не понял, что речь шла не только о его собственном одиночестве, об одиночестве Чуи, но и самого Осаму, который почему-то хотел умереть, и нашедший его мафиози не дал ему этого сделать, по доброте душевной забрав домой. — Пусть уходит, — грустно улыбнувшись самому себе, Чуя вновь прижал ладони к лицу, закрывая глаза, — пусть все уходят, пусть я всегда буду один. Мне ведь все равно, все равно… Я просто бродячий в этих каменных джунглях пёс, который живет лишь чтобы перегрызать другим глотки, иногда ловя короткие мгновения забвения. Мне все равно, пусть уходит, даже если встреча с ним была… самым ярким лучом света за последние десять лет. Упав на колени, Накахара грубо повалился на пол, впервые чувствуя искреннее желание заплакать. И заплакал, сжав зубы, так и не отняв ладони от лица, тихо скуля и всё сильнее сгибаясь, пока наконец не прижался лбом в пол, перевернувшись на бок и поджав к подбородку колени. В груди так сильно болело, что даже дышать было в тяжесть, но он дышал, давясь собственными всхлипами. От слез его глаза так ярко сверкали, что казались голубыми волнами, на поверхности которых играют лучи яркого солнца. Он не знал, что его плач становился всё громче, он просто в какой-то момент перестал слышать себя. Как и не знал того, что тень, так и оставшаяся подпирать его двери с другой стороны слышала это, присев у порога, спрятав лицо за такими же холодными ладонями, сквозь которые чувствовалась влага тонких дорожек слез…

***

Когда облако тумана рассеивается, я вижу, как в воздухе извиваются змейки сигаретного дыма, на самом конце тлеющего уголька, который небрежно тушится о мою холодную руку, под такой же холодный смех расчётливого убийцы… Моего убийцы. Тебя…

В довольно душном прокуренном помещении было шумно и жарко до изнеможения. Музыка играла не так громко, чтобы заглушить голоса уличных клиентов, а некоторые стены, закрытые темно-бордовыми коврами для лучшей звукоизоляции (хоть тут больше играла роль экономии: на тех стенах, что были завешаны коврами, не смогли достаточно хорошо счистить кровь, а замазать всё краской хозяин почему-то отказался). — Видно, любовницу свою пришиб, поймав её на горячем, — бывало, шептались постояльцы, хотя некоторые «старожилы» помещения очень тихо переговаривались о том, что хозяин скорее всего предпочитал молоденьких юнцов не старше шестнадцати. — Наверняка из ревности… Кто-то говорил, что он поймал его даже не с мужчиной, а с женщиной, что оскорбило его сильнее. Хозяин, довольно статный пятидесятилетний мужчина с глубоко посаженными глазами редко реагировал на подобные слухи, потому что не слышал их. Чужие голоса не долетали до его ушей, а если, бывало, кто-то о чем-то докладывал ему лично, то лишь с грустью улыбался, понимая, что если завесит коврами еще несколько стен, то превратит свой бар в подобие марокканского дома. — Он так и сказал? — Сахарок с интересом склонился над простодушно попивающим какой-то мутный алкоголь Накахарой, чьи глаза не сходили с одной точки. — Вау, какой смелый парень. Он ведь не знает, кто вы на самом деле? — Да откуда ему было знать? — чуть было вновь не разозлился Накахара, но вспомнив, что этот добродушный парень смотрит на него полными искреннего любопытства глазами, немного поумерил свой пыл. — Он видите ли изъявил желание заняться сексом, потому что… увидел мои слезы. — А вы правда плакали? — чуть расширив взгляд и подперев рукой подбородок, Сахарок едва слышно хихикнул. — Не могу подобного представить. Только не с вами. Хотя, лично из моего опыта, слёзы — это самое верное оружие, чтобы расположить к себе человека. Сексуально расположить. В них резко просыпается инстинкт защиты, который они направляют на более слабого, ну и… другой инстинкт срабатывает. Будем называть его инстинкт взаимного утешения. — Да мне просто… глаза сильно болели, они сами по себе вышли, эти чертовы слезы, — сквозь сжатые зубы, проговорил Чуя. — Да и не плакал я, что за чушь?! «Плакал же, — мысленно подумал Сахарок, на деле лишь слабо улыбнувшись, чтобы Накахара часом не увидел в его улыбке тень насмешки. — Так странно… Пьяный парень в подворотне, любовный бред поутру, голый… голый мужчина в его доме! Ну почему я не последовал за Накахарой-саном! Я бы сел тихонько в углу, и послушал весь этот любовный бред. Ведь бред же, верно?..» Его глаза мечтательно метнулись к потолку, и обернувшись он медленно склонил голову над своей немного послащенной водичкой. Он не мог пить алкоголь до третьего клиента, поэтому развлекал себя разными напитками, а когда надоедало, просто пил воду, немного разбавив её коричневым сахаром. — Черт возьми, — причитал Накахара, сужая взгляд, — я мог пить ликер в компании какой-нибудь красотки, а что я имею? — его взгляд метнулся в сторону парня, на что тот в испуге поднял руки. — Сижу в гей-баре со своим собственным подчиненным, потому что ему, видите ли, больше душу излить некому. — Но ведь это вы меня пригласили, Накахара-сан… — было начал оправдываться парень, шокированным взглядом провожая каждую новую фразу Накахары, что от выпитого алкоголя распалялся еще больше: — Каждый раз одно и то же: я по уши в дерьме. Сначала ты, потом тот парень… потом снова ты! Я, вообще-то, безжалостный пес мафии, вот кто я такой! Я могу трахнуть этого парня, могу даже позволить ему трахнуть меня. Мы можем даже делать это одновременно… — Это как? — навострил уши Сахарок, понимая, что его начальник напивается быстрее и сильнее обычного. Исходя из тех делателей, что еще успел ему поведать слаженный язык Чуи, он понял, что Накахара… сильно смущается всего того, что вспоминает сейчас. — Шестьдесят девять, что ли? Накахара уронил голову на руки, спрятав пунцовое от повышенного градуса в крови лицо. — Я никогда не слышал таких прекрасных слов, — наконец-то озвучил он, на что парень склонился над ним ниже, чтобы четче услышать. — Никто и никогда не говорил мне подобного, я вообще такого никогда не слышал. Он… говорил так, будто знает меня, будто принял меня со всеми моими грехами. А ведь вот они, вот же они! Извиваются на моей коже, вернее на моей руке. Я просто… хочу увидеть его еще раз. Он был похож на ангела, он очень красивый… «Господи, допился-таки, — хватаясь рукой за сердце, подумал Сахарок, — уже парней называет красивыми». В это время к ним подвинули еще несколько стаканов, как презент от хозяина заведения. Тот знал слабого на алкогольный подъем Чую, поэтому пользовался моментом, чтобы задобрить его страдающую душу, хотя и знал то, что чем больше его спаивать, тем сильнее он будет мучится, и не только поутру. Накахара имел вредную привычку напившись плакать в три ручья и вешаться на шею тому счастливцу, что будет слишком близко. Нет, он не спал с ними, если они сами не заваливали его. Чаще всего это были женщины, и то лишь из подачи Сахарка, который всегда сопровождал своего хозяина по злачным местам, напоминая всяким уличным отбросам о статусе мафиозного пса. Он сам подсовывал охмелевшему Накахаре хорошеньких девушек из квартала увеселений, чтобы тот поутру просыпался в их изнеженных объятия. Но сейчас… — На моей памяти впервые, когда вы так говорите о мужчине, которого сами же и приютили, — прошептал Сахарок, склонившись над ним, — вы и в самом деле смутились, Накахара-сан. Я знаю, как глубока печаль вашего одиночества, как и знаю то, что вы бежите от любви, от возможности стать счастливым. Может быть этот мужчина так сильно шокировал вас потому, что сказал то, что вы всегда хотели услышать?.. Но все же, если бы он причинил вам больший вред, я бы… убил его немедля, как убивал всех, кто смел коснутся вас против вашей воли. Закашлявшись от слишком сильного сигаретного дыма, Сахарок допил свою сладкую воду, сразу же помогая Накахаре подняться со своего места. Тот, к слову, уже плохо шевелил не только языком, но и всем телом. Сахарок не был влюблен в своего хозяина, даже не испытывал к нему влечения. Он видел в этом мужчине сломленного человека, которого сломали очень давно, и так в его душе и остался осадок от обиды, что не даст ему спокойно жить, внутри он так и застыл тем страдающим от безжалостной жестокости мальчиком, что призывал себя спасти. Едва вступив на службу к Чуе, Сахарок сразу понял, что этот мужчина, так явственно показывающий как ему все равно, уже проявлял интерес к благополучию своего подчинённого, что парень почувствовал сразу же. Накахара не сразу начал брать его с собой, предпочитая ограждать его от дел в трущобах и на окраинах, взамен предоставив ему вариант с добровольной продажей тела, что включала в себя предоставление услуг лишь проверенным клиентам, или же по желанию самого парня, и наркотиков в более благополучных и безопасных районах, хотя и нехотя, потому что знал, что парень и раньше торговал собой. Сахарок, которого, к слову, с рождения нарекли Саем, не был новичком ни в сфере убийства, ни в проституции. Он привык к этому с детства, потому что переходил из рук в руки, и как не сошел с ума сам же не мог понять. Просто «приспособился», пустив корни в ту почву, что предоставила ему его нелегкая жизнь. Быть изнасилованным было не так страшно, как быть перепроданным, поэтому Сай стремился обрести продолжительного хозяина, которому мог бы понравится хотя бы телом. И сначала он думал, что Накахара заинтересуется им, но мафиози проявил совсем не тот интерес, на который рассчитывал Сай. — Вы вообще никогда не любили, — тихо бормотал Сай, перекинув его руку через свою шею, — совсем никогда, и вас никогда не любили. Впрочем, неважно. Я защищу вас, чего бы мне это не стоило. Я буду подкладывать под вас хорошеньких девочек, чтобы вы не чувствовали себя ущемленным, хотя, я видел… я же видел, что мальчики тоже вас в каком-то смысле интересуют. Хех, жаль, что к моему потасканному, как вы сказали, телу, вы совсем ничего не испытываете. Не надо так сильно жалеть меня, Накахара-сан. Я проходил через такие руки, что снимали с меня, еще живого, довольно болезненный скальп. Ваши же руки хоть и холодны, но очень нежны, и я уверен, что внутри вы горячий, как печка. Он вовсе не рассчитывал на какую-то взаимность, потому что не питал к нему никаких чувств кроме бесконечной преданности и благодарности. Если Накахара сказал бы ему подставится под себя, он так бы и сделал, опять же лишь из чувства уважения, или попросту преданности. Секс не проблема, напряжение порой дает о себе знать. Единственное, чего Сай боялся, так это то, что однажды Накахаре попадется кто-то опасный, и Сая не будет рядом. Впрочем, как он понял, это уже произошло. — Идем, — медленно ведя его к выходу, Сай с неким отвращением наблюдал, как по углам зажимаются люди одного пола, страстно и дольно жадно целуясь и извиваясь друг на друге. — Простите, что вам пришлось идти сюда, просто, когда вы позвонили, я еще был под тем вонючим стариком. И он не отпускал меня, дрянь. Эх, ели бы только не кляп во рту, я бы назначил другое место встречи. Черт, как же спина болит, чертов старик! Посылая мысленные проклятия небу, Сай на мгновение застыл. Едва он протянул руку к ручке двери, как ему показалось, что наружные звуки как-то подозрительно притихли. Там должен был быть шум, очень громкий шум, ведь была полночь. Голубые золушки, не желая возвращаться домой, должны были давно обосноваться в своих желтых «тыквах», и двери бара должны были быть распахнуты. Почему же они закрыты? — Хозяин… — Сай начал отходить назад, замечая, что свет над ними начал немного мерцать. — Что-то не так… Прощупав пальцами другой руки спрятанный за поясом пистолет, Сай сузил взгляд, обернувшись к хозяину заведения, что стоял за барной стойкой. Тот, на удивление, был спокоен, даже расслаблен, и парень действительно не понимал, что происходит. Зачем-то опустив взгляд в пол, Сай вздрогнул, попятившись назад. Сквозь тонкую щель внизу, медленной тяжелой волной внутрь стекало нечто темно-бордовое, что сильнее испугало ненавидящего кровь Сая. — Хозяин! — со всей силы закричал он, указывая рукой на дверь. — У нас нежданные гости. В ту же секунду двери с сильным стуком отошли в сторону, и, громко стуча своей обувью в бар ворвалась банда из десяти до зубов вооруженных человек. Сай мельком успел заметить за их спинами лежащие тела людей. Те не были застреляны, чтобы раньше времени не поднимать ненужный шум, скорее всего им просто свернули или перерезали шеи. Один из них посмотрел на парня, метнув в его сторону короткий взгляд, и взвел курок. Сай, не растерявшись, быстро освободился от своей ноши, и, схватив дрожащего рядом с ним юношу выставил его как щит, когда послышались первые выстрелы. Пули вошли тому прямиком в грудь, его тело неестественно извивалось и тряслось, пока в обойме не закончились патроны. Это была команда зачистки на еще «живую» публику. Убийцы другой банды. — Сынки шлюх, безродные выродки! — прокричал кто-то, и началась обоюдная стрельба. Оказалось, в этот вечер посетителями бара были не простые клиенты, но и наемники других организаций, а сам хозяин — правой рукой Мамы, истинной владелицы подобных заведений. На жаргоне якудза «мама» так и означает владелицу заведений. …Сай реагировал быстро. Он не стал ввязываться в открытую схватку, использовав в качестве живых щитов еще нескольких левых ребят, таких же шлюх, как и он сам. Накахара лежал на полу, его придавило одним из тел. Он был пьян и ничего не мог разобрать в этом бесконечном кровавом кошмаре. Капли крови, что попадали на его лицо, затекали ему в глаза, отчего он хмурился, кривя губы. «Вытащить его, — падая рядом с хозяином, Сай начал оттаскивать его к одной из стен, — точно! Спрячу его под одним из ковров, вздену его со стены и…» Внезапно его ногу пронзила такая жгучая боль, что Сай, будучи в полном неведенье, не выдержал и закричал. Он перевел взгляд на свою правую ногу, видя, что кто-то прострелил её, но по кости не попал. Пуля прошла насквозь, повредив лишь мясо, даже вена не была задета. «Либо слишком удачный выстрел, либо неудачно промахнулись, — понимая, что первое скорее относится к тому, что его не хотели бы серьезно травмировать, а второе, что стрелок просто неопытен». Сай поднял взгляд, видя перед собой человека в черном костюме с довольно старым и замысловатым револьвером с резьбой на рукоятке. Сам револьвер был черным, а рукоять — цвета белого золота… Помимо черного костюма на человеке была одета белая лисья маска с подведенным черным и красным глазами. Довольно симпатичная морда с первоклассным гримом, подумал бы Сай, если бы перед ним не стоял убийца. «Он знает, что Накахра — мафиози? Он хочет убить его?..» Мысли Сая бегали в голове словно стая раненных тараканов, коим он сейчас и был. Маска повернула свою голову, склоняя её, и со всей силы наступил своей ногой на раненую ногу Сая, вызывая у последнего еще один отчаянный приступ боли. Сай замер, у него побелело в глазах. А маска, тем временем переступив через него, тут же склонилась над спящим Чуей, который не видел и не слышал всех тех кошмаров, что происходили возле него. — Так крепко спишь в самом сердце смерти? — тихо проговорила маска, склонялся над его лицом. — Забавный, как и тогда впрочем. Глаза Сая сверкали, будто были из стекла, он полным безумия взглядом следил за лисьей маской, а тот, бросив на него быстрый взгляд, ударил его еще раз, а затем еще, держа в окровавленных руках свой револьвер. Затем, вдоволь насладившись его криками, сел поверх него, опуская свою маску к его лицу так близко, как только смог. — Не мешай мне, — услышал Сай, сглотнув тяжелый ком в горле. — Он не только твой… хозяин. — Что?.. — едва шевеля языком, Сай даже не мог пошевелится. А лисья маска, тем временем тихо хихикнув, начал смеяться еще громче, пока ему на плечо не легла рука в черной перчатке, и один из убийц что-то шепнул ему на ухо. Тот повернулся к нему в профиль, кажется внимательно выслушав, затем, вновь посмотрев на Сая, бросил короткий взгляд на Чую. — Еще увидимся, — на прощание бросил он и, переступая своими черными лаковыми ботинками через несколько лежащих в кучке людей, побрел к выходу. — Хорошая ночка, не правда ли?.. У самого выхода человек остановился, замерев на мгновение, и прикоснувшись своими окровавленными руками к белой маске, немного приподнял её, оставив на её поверхности алые следы. Сай увидел лишь бледные губы, что сперва были приоткрыты, жадно глотая воздух, а затем человек широко улыбнулся, обнажая ряд белых зубов. Он неожиданно, будто не найдя силы противится себе сорвался с места, приближаясь к Саю, и тот закрыл себя руками, думая, что последний все же решил убить его. Но когда проститут опустил выставленные вперед руки, то увидел, что маска, присев на одно колено рядом с телом Чуи, обхватил его лицо красными от крови ладоням и… вжался в него поцелуем. — Милый, — улыбнувшись еще шире, маска начал хихикать. — Такой милый, такой вкусный, такой… несчастный. Еще увидимся. Встав на ноги, человек, не опуская свою маску, отчего Сай видел нижнюю часть его лица, снова улыбнулся, ударив Сая по лицу ногой и вразвалочку побрел к выходу, прижимая пальцы к своим потеплевшим губам. «Вкусно, — было последним, что подумал он, прежде чем уже на улице сняв свою маску на полную грудь вдохнул свежего ночного воздуха, устремляя сияющий взгляд к небу. — Так вкусно, что я хочу еще. Все еще хочу еще…» Проведя рукой по спутанным волосам, человек спрятал револьвер за поясом брюк и, встав перед подъехавшей к зданию машиной, сел внутрь, пока дверь за ним с шумом не захлопнулась. Будто взмахнув крыльями в ночи, темный ангел, прижимая пальцы к хитро улыбающимся губам никак не мог как следует противится той сладкой дрожи, что разливалась по всему телу. Вытащив из внутреннего кармана пиджака пару наушников, он воткнул их в уши, выбирая на экране мобильного самую последнюю композицию. — Эй, водитель, — громко сказал он, чуть посмеиваясь. — Выключи свет в машине. Я буду дремать под музыку ангелов. Откинувшись назад, он почувствовал затылком мягкое кожаное сидение, закрывая глаза и полностью отдаваясь во власть музыке. Та пленила его, точно так же, как и тот, кто идеально подходил под название композиции. «У белого ангела крылья так сверкают, что слепит глаза, — про себя подпевал он, на деле лишь распахивая губы в коротких вдохах, — у черного же затмевают солнце. Я пропущу сквозь свои перья свет солнечного дождя, чтобы во мраке ты не так боялся моей преисподней…» Повернув голову на бок, он приложил ладони к груди, пока движение машины понемногу не начало укачивать его, располагая к короткому сну. Лисья маска, что скользнула с сидения вниз так и осталась лежать на полу, пока на белой поверхности застывали уже холодные капли крови.

…моя жизнь была похожа на твои слезы, такая же, пропитанная солью боль, и небо, отдающие в мои объятия лишь грозы, что молниями в сердце пробуждали горечь слов…