Бесконечный мир

В своих снах я продолжаю думать о том, как уже слишком сильно люблю тебя…

***

Я делаю всё, чтобы тебя ненавидеть. В этом нет ничего плохого. В горле сжимается такой болезненный комок, что его не облегчишь даже криком, настолько он тяжел и безжалостен. Мысли в истерзанной противоречиями в голове сходят с ума, я никак не могу охладится. Вокруг лишь песок, вокруг лишь пустыня. Тот же песок струится у меня между пальцами, кто-то громко хохочет над моей головой, будто стоит сверху, наблюдает. В моих руках лишь песок, которым рассыпается твой образ, твой священный многоликий образ. Я пленен, я поражен, я захвачен этим очарованием. Целовать тебя словно безумие, обнимать тебя кажется поглощением самой темной ночью. Я живу… нет, я существую лишь ради этих ночей, ради этого одиночества. Я лгу, чтобы загнать себя в еще больший тупик, чтобы еще больше ненавидеть себя, чтобы сломленным и презренным возвращаться к тебе, молить о прощении, просить вновь взять под свое крыло. Твое жаркое обжигающее дыхание плавит мне губы, иссушает мое горло, услащает мой язык. Я переплетаю его с твоим и мир вокруг исчезает, даже звуков не слышно. — Ты мой… Мне прошептать тебе это более развратно, чтобы ты, наконец, мог меня услышать? Воображать тебя, лежащим обнаженным подо мной, в моих руках… И не вырваться, уже тебе не вырваться, я ни за что не отпущу, даже не пытайся сбежать. Я завяжу тебе рот, окольцую наручниками руки, сломаю ноги, чтобы ты даже не мыслил о побеге. И буду любить тебя, ты будешь видеть только меня, я даже не позволю тебе смотреть на солнце, если оно привлечет твое внимание больше, чем я. — Я тоже хочу быть твоим… Разве моих поцелуев мало, чтобы насытить твое желание?.. Может, ты хочешь нечто большее, может, ты хочешь меня сильнее? Я весь твой, я внутри, я в тебе, я двигаюсь, запечатлеюсь под твоими веками. Я хочу, чтобы мой образ был выжжен на твоей сетчатке, точно так же, как твой засел глубоко в моем сердце. Ты пришел ко мне с дождем, ты привнес тепло в этот омерзительный безнадежный холод. Пожалуйста, прошу тебя, полюби такого лжеца и притворщика как я, полюби меня сильнее чем кого-либо еще. Я хочу тебя, я в изнеможении пришел к тебе, я снова падаю на твою грудь, лишь бы прикоснутся к тебе. — Ощути меня… Позволь мне любить тебя, позволь мне сделать это с тобой еще. Позволь мне гладить твою кожу, позволь мне ощутить твое нутро. Позволь мне… проникнуть глубже, позволь свести тебя с ума. Ты пожалеешь, когда-нибудь обязательно пожалеешь, но тебе понравится, я обещаю. Я в этом хорош. — Не отпускай мою руку… Я чувствую, как наши пальцы переплелись, потому что ты больше не можешь сдерживаться, и я тоже не могу. Поймать тебя было самым сложным во всей моей карьере лжеца, но я таки сумел, и вот теперь ты здесь, в моих объятиях, со мной, в моих руках, под моим телом. И я хочу тебя. Чем больше ты сопротивляешься, тем сильнее мне хочется овладеть тобой, подчинить, сломать, собрать в руки осколки твоего разбитого разума, или сердца. Да, отдай мне свое сердце, отдай. Мне это нужно. Ты мне нужен, весь целиком. Я хочу тебя, ты мой…

***

Я подарю тебе прекрасный мир, окутанный моим очарованием; я подарю тебе прекрасный миг, наполненный моим желанием…

Долгий и упорный труд никогда не приносил должных плодов. «Я хочу тебя сильнее и дольше, чем это время может мне предложить…» Долго и дотошно добиваться целей, вкладывать в исполнение затей собственное время, вкладывать в них душу, и что в итоге? Пустой итог, ровно так же, как пусты были желания. Не всякий тяжкий труд приводит хоть к чему-то. А нужен ли он был вообще?.. «Солнце восходит, тени вновь глумятся надо мной, скрываясь в закоулках города. И я вместе с ними…» Он ненавидел рассветы, он ненавидел все солнечные деньки. Он ненавидел солнце, он ненавидел высокое небо, он ненавидел облака, он ненавидел раздражающий кожу и легкие солнечный зной. Но он любил закаты, любил смотреть, как последние лучи солнца парят в темно-алом небе, окутанные будто проведенными кистью аметистовыми облаками, что тонкими витиеватыми линиями, будто лозы растений, украшали собой горизонт. Бусы из солнечных вспышек делали небо еще ярче, еще более запоминающимся. Он любил закаты, слишком сильно любил. А теперь полюбил еще сильнее… «Возьми ответственность за такого, как я. Просто возьми… хотя бы и меня. Я ничем не отличаюсь от людей, внешне, но внутри меня так горько и одновременно сладко, что ты больше не захочешь ничего другого. Я твой, а ты — мой. Я хочу, и я получу. Если ты не возьмешь, тогда я возьму, мне все равно. Мы оба мужчины, мы можем делать всё, что угодно. Или я тебя, или ты меня. Мне все равно, просто дай почувствовать… дай почувствовать…» Растирать влажными ладонями лицо и глаза, пытаться сфокусировать взгляд, пытаться уловить собой чужое дыхание, что постепенно становилось тяжелее, быстрее. В голове болезненными царапинами саднили мысли, в теле смешались столько чувств. И ни одному он не мог дать определенного названия, всё было как-то в новинку. Будто нечто такое привычное вдруг вспыхнуло в нём новым светом, добавляющим свою краску на бледный холст всех его желаний. Этот цвет еще не проявился, но уже был достаточно глубоким, чтобы дать понять, что он хочет впитаться в бумагу, хочет остаться на её поверхности как можно дольше, не смываясь и не вымываясь со временем. Цвет этот… лазурно-голубой. «В таком мире, как этот, ни одна тьма не сравнится со мной, ни одна темнота не будет сильнее чем та, что кроется в моих глазах. Ты видишь, как они опасно сияют, проникнув в уже твою темноту, а? Твоя тьма, ангел, слабее моей, потому что ты изначально был соткан из белого света, просто время, встречи и люди наложили на тебя темные оттенки одиночества и скорби, вот почему ты больше не сияешь. Для них ты не сияешь. Я же твой свет вижу отчетливо, мне даже не нужно приглядываться, я слепну от твоего сияния, только я вижу его. И я тяну к нему руку, пусть ты и возражаешь, пусть ты и не веришь, что это ты. Если твой свет войдет в мою тьму, он станет луной в недрах моей темной Вселенной. Границы моего мира будут защищать твой собственный, и я никому не позволю пересечь запретную черту. Я буду любить тебя, буду любить так сильно, чтобы ты забыл о том, что когда-то вообще был одинок. Только я… позволь лишь мне… ведь только я вижу… значит, ты мой, мой…» Губы, что не могли издать даже немого шепота, и еще одни, что задыхались тяжелым хрипом. Чтобы кто-то так сильно касался, чтобы кто-то с таким упорством пытался проникнуть внутрь, минуя стальные замки и мертвые петли, на которые должна была попасться любая бабочка, залетевшая туда, куда её не просили. Нет, это вовсе не бабочка, это что-то пострашнее, опасней. Только хищник, влеченный страстью и азартом погони способен приблизится к подобным границам. «Этот человек — хищник… — было подумал Чуя, всё еще чувствуя, что глаза закрыты. — Где он?..» Ему казалось, что кто-то целует его, но тело почему-то не двигалось, он не мог поднять руку. Волосы колыхал легкий ветер, было тепло: ни жарко, ни холодно. Просто хорошо, просто свободно. Кожи касалось чье-то дыхание, кто-то исследовал доступные взору места, иногда проводя по ним рукой. Губы Чуи распахнулись. «Если позволишь мне, я отдам тебе то, чего ты так страстно желаешь…» Кто-то приблизился к его лицу и прошептал: «Свою утерянную, но всё еще живую… любовь…» Желание трепетать словно захваченная в ладони птица так остро переплеталось с чувством жадного, неописуемого страха, будто бы приближалась буря, после которой уже ничего не будет как прежде. Словно пальцы, умело подобравшись к твоему сердцу, затронули клавиши самой болезненной ноты, самой отдаленной ноты, самой запрятанной ноты. И сыграли, производя свою любовь через твое тело. Ах, тело… Эти умелые движения, на которые способны лишь руки принадлежащие умелому творцу, или же самозабвенному жулику, ленивому искателю любовных приключений. Тот, кто желает слишком много, и тот, кто не позволяет себе быть счастливым. Нити переплетаются точно сжатые пальцы теплых рук, что, коснувшись друг друга, не захотели размыкать ладони, дабы не потерять это бесценное, не сравнимое ни с чем тепло. Словно судьба, которой ты не можешь более противится. Не можешь, она поглощает тебя, и волна погубленных надежд топит тебя глазами человека, в которых отражается весь твой скрыты мир.

Я тону, охваченный твоим безумием, что в бокале с ядом раздавалось сладостью, которой ты смочил мне губы, дабы сумел я эту смерть однажды пригубить, вкушая яд с твоих касаний, что поднесли к лицу сухие лепестки…

***

— Что?.. — Накахара медленно открыл глаза, хмурясь от слишком непривычного сета. — Что такое… Он пытался пошевелить руками, но с болезненным стоном согнул несколько пальцев. Он лежал на спине, его огненно-рыжие волосы, что в этом освещении больше отдавали темно-алым, беспорядочно рассыпались вокруг его головы. В прядях путался мусор и какие-то мелкие опилки, осколки стекла и осевшая на пол пыль. — Только подумать, — услышал он голос будто на заднем фоне и прислушался, — чтобы вот так просто напасть на территорию, защищенную центральным филиалом, да еще вблизи патрулей. Немыслимо просто. — И хозяин хорош, — продолжал кто-то, понижая голос, — он ведь даже не стал звонить якудза, просто вызвал полицию, хоть и знал, что никто из патрулей не сунется в место перестрелки враждующих между собой группировок. Кстати, что это были за люди? Может из трущоб? — Нет, разве ты не видел, в каком виде они сюда явились? Это же те самые демоны, что носят лисьи маски и считаются одним из элитных отрядов убийц. Очевидно в заведении был кто-то, кто перешел дорожку мафиозному боссу. — Или его шестеркам. — Это неважно. Разве ты не видишь, как много молодых парней погибло, даже женщин зацепило, а ведь они просто обслуживали клиентов. Бедный персонал заведения, теперь здание нужно будет вновь перестраивать. И кто это оплатит, если не секрет… Дальше пошли разговоры на финансовые теми, Чуя не особо стал в них вникать. Оставаясь в лежачем положении, он поднялся на локтях, чувствуя, как кусочки стекла падают с его волос скользя по коже лица, едва ли царапая его. Он расслабился, глубоко дыша. Должно быть смешно, но его мучало похмелье. Исходя из того, что за выбитыми дверьми бара он видел кусочек светлого неба, сделал вывод, что на часах где-то около четырёх утра. Рассвет наступает рано, лето же. «Лисьи маски? — мысленно протянул он, переваривая происходящее. — Я знаю, кто они такие. Их группировка одна из отходящих ветвей мафиозной иерархии, они стоят гораздо выше меня, более приближены к боссу чем остальные шестерки их палачей. Но мне никто не докладывал, что бар чем-то не угодил лучшим убийцам Токио. Такой элитный отряд могли прислать лишь ради какой-то важной шишки. Очевидно, босс подозревает кого-то в предательстве или же мятеже. Но помимо меня в баре были те преступники, которые враждуют с Центральным районом. Возможно дело в них, но почему, черт все дери, меня никто не предупредил?!» Он с силой сжал зубы и нахмурился. Еще не хватало этих тайн, и так куча мусора свалилась на его голову. Причем в буквальном смысле. — Господин Накахара! — кто-то, быстро подбежав к нему, свалил ошарашенного Чую с его полусидящего положения, вновь прижав к земле. — Вы очнулись, как же я рад! — Сай? — едва пропыхтел он, задыхаясь под тяжёлыми объятиями. — Твою же… маму бог люби, слезь с меня сейчас же! Сай опешил, взвизгнул и сразу же отполз от взъерошенного Чуи. Сложно поверить, что этот распатланный парнишка всего каких-то полчаса назад сорвавшись с места стрелял в людей, которые могли убить его в два счета. Но не убили, Сай умело использовал живой щит из стоящих рядом с ним тел. — Вы напились так сильно, что пропустили всё веселье, — улыбнулся парень, едва ли не сияя. — Это вас огорчает? — Если я кивну, то меня сразу же стошнит, — прикладывая ладонь к лицу, пробормотал Чуя. — Быстро неси мне какую-то утварь, меня сейчас вырвет. — Да! Сейчас организую. От запаха крови мутило еще больше, пыль неприятно щекотала нос, глаза жгло огнем. «Я больше не буду пить… по крайней мере сегодня, — в уже несосчетаемый раз поклялся себе Чуя, чувствуя подступающий к его горлу комок. — Больше ни капли, ни капли…» Вовремя подбежавший к нему Сай, что держал в руках ведерко для шампанского, быстро подсунул его согнувшемуся пополам Чуе, который сразу же подчинился зову алкогольной природы. Его рвало так сильно, что Сай начал одобрительно поглаживать его по спине. — Я тебе не беременная девка в период токсикоза, — возмутился мафиози, поворачивая на него полон ненависти взгляд. — Виноват, — сразу же отнял руку Сай, отчего-то краснея. — Хотя детки это так прекрасно. — Тебе чего об этом беспокоится, тебя никто не просит рожать. — Как и вас, — прищурившись, съязвил Сай. — Вы отправитесь домой или в контору? Я составлю подробный отчет о ночном инциденте, не волнуйтесь. — Те преступники мертвы? — О, вы об этих? — указывая пальцем на четыре длинных черных мешка, единственных, которые находились в зале, Сай нервно дернул бровью. — Да, мертвы. Демоны, похоже, пришли именно за ними. — Понятно, — резко позеленев и вновь вернувшись к ведру, тело Чуи содрогалось в такт его извержениям. — Чуя-сан, — тихо обратился к нему Сай, отчего-то понизив тон, — вы подадите жалобу в контору за то, что сегодня было? Я имею ввиду, что демоны не имели права подвергать вас такому риску, если только они на самом деле не знали, что вы здесь будете… — Я отдыхал, — дрожащим голосом начал Накахара, бросив на него уставший покрасневший взгляд и продолжил: — Просто отдыхал, они не знали, что я буду здесь. Но, так или иначе, меня не предупреждали, что сегодня ночью будет кровавая бойня, я не стану поднимать этот вопрос потому, что остался жив. На этом все. — Но как раз-таки потому, что вы остались в живых, вам и нужно подать эту жалобу! — И что изменится? Думаешь, главный погладит меня по голове и спросит о моем самочувствии, мы с ним весело сыграем в маджонг… Очнись, парень, в этом мире все не так делается. Если меня напрямую спросят, я отвечу. Если же нет… Да какая разница, черт тебя дери! Помоги лучше встать, ног совсем не чувствую. Вытирая губы ребром ладони и чертыхаясь как старый злобный дед, Чуя матерился на весь мир, жалуясь и причитая на все его недостатки. Сай, благополучно перекинув его руку через свое плечо, помог мафиози подняться, выводя его из бара. Как только они вышли на улицу, свежий воздух ударил в нос обоим, вынуждая сделать жадный глоток этого отрезвляющего кислородного коктейля для прокуренных легких. — Еще один день, — вяло пробормотал Чуя, чувствуя, как набухает подбитая губа. — Кстати, меня кто-то бил? Губы как-то уж сильно болят, и я чувствую жжение. Сай не ответил, пристально всматриваясь в макушку мафиози. Тот был низковат, а рост Сая доходил до ста семидесяти пяти сантиметров. Но сейчас его волновало совсем не это. Он-то понимал, что губы Накахары болят, потому что их покусало дикое животное в лисьей маске, которое почему-то проявило к нему особый интерес. Сай не мог вмешиваться, не позволяя себе даже размышлять, но заботясь о безопасности своего хозяина сумел лишь предположить, что кого-то из ищеек демонов Чуя возможно знает, и состоит в отношениях. Да, возможно, что таких. «Просто… — думал Сай, отворачиваясь в сторону рассвета. — Это же странно выглядело. Демоны являются почти независимой организацией, своеобразная элита среди наемников мафии. Даже Токийский босс не всегда властен над ними. Они как ниндзя, непокорные по своей натуре. Ведь в их составе должны быть потерявшие своих первоначальных хозяев изгнанники, которым больше некуда податься. Первоклассные убийцы, хотя и ненадежные. Могут запросто перерезать горло и тому, кто им платит. Но убийцы хорошие, их услуги идут в спрос…» Сай никак не мог выкинуть из головы ту сцену, что раз за разом всплывала перед его глазами. Худой парень в черном пальто, лицо которого скрывала маска. Старый револьвер, что он держал в руках, и улыбающиеся губы, которые он раз за разом приближал к лицу Накахары. «Он точно его знает, — подтверждая свои догадки, Сай держал собственные мысли при себе. — Я не стану расспрашивать хозяина. Если бы он был с кем-то из них заодно, вел бы разговор иначе. Лучше подожду, чтобы события развивались своим ходом. А там уже посмотрю, что будет происходить дальше…» — Черт все дери, спать хочу, — вновь начал жаловаться Чуя, на что Сай облегченно улыбнулся. — Ну чего ты лыбишься? Весь ландшафт своей счастливой рожей портишь. — Да вот вышел рожей, вот и улыбаюсь, — громко засмеялся счастливый Сай, довольный тем, что Чуя вновь начал закипать. — Вы, мой вечно недовольный господин, как всегда с претензиями. — Избавь меня от своего хорошего настроения. Мне нужно выпить. «Началось, — со вздохом прикрыв глаза, Сай еще долгое время выслушивал все те громкие ругательства, которые посылал небу (и самому Саю, кстати, тоже) обозлённый на все живое Накахара, губы которого горели сильнее, чем поставленное под прохладный ветер пунцовое лицо…»

***

— Кто это тебя так смачно засосал, дорогой мой Чуя… — Чего?! Это было первым, что услышал Накахара войдя в контору, где обитал главный лекарь подпольного мира Токио. — Я говорю, губы у тебя раскраснелись что надо. Видно ночка была веселой, а? — Даже слишком. Мрачный, все еще словно побитый жизнью и людьми мафиози лишь злобно фыркнул, садясь на высокий табурет в ожидании осмотра. Эта комната вообще вся была белой, словно выточена из благородного мрамора, лишь только черный галстук, который неизменно носил врач, да его темные волосы хоть как-то разбавляли прагматичную атмосферу кабинета. — Так, посмотрим. Открывай-ка ротик, а-ам. — Г-а, — широко распахнув ставни, Чуя с безразличным лицом приминал в ротовую полость какие-то длинные металлические инструменты. — Так-с, зубы не повреждены, по крайней мере большая их часть. — Пофятно (понятно). — Ты прикусил щеку изнутри, и она уже набухла. Я наложу мазь, чтобы отек сошел. — Холосо (хорошо). — И твой язык как-то странно припух, слишком красный. Причины две: либо ты переборщил с алкоголем, либо с партнером… ай, черт тебя дери! От неожиданности Накахара прикусил пальцы доктора, причем так сильно, что тот взвыл, причитая на опешившего Накахару. — Тебя бы черти так драли, Мори, — сделав недовольное лицо, Чуя побагровел. — Какой еще партнер?! Я вообще-то нормальный мужик, меня на баб тянет. — Да пусть тянет на здоровье, зачем пальцы то прикусывать? — всплакнул Мори, белея на глазах. — Мои милые бесценные пальчики, что этот ирод с вами сделал… Держи свои зубы при себе, маньяк. Небось тот, кто тоже имел с ними дело, так же тебе сказал, садист чертов. Ну потрахался неудачно, то так и скажи, нечего на мне свою злость вымещать. Ведь было же? — Тебе что, предъявить свой член для проверки? — Если бы это помогло! Пока они ссорились, Мори автоматически промыл ему несколько ран, наложил один шов и перебинтовал кисть правой руки, подозревая лёгкую трещину в кости. Но Чуя возражал, боли он не чувствовал, от укола отказался. — Может анестетик устроит тебя, если мы примем его перорально? — сверкнув глазками, Мори достал из ящика стола бутылку французского вина, которую ему когда-то подарили. Причем не кто-то там, а самые ближние подчиненные самого босса, за то, что он спас их при пулевых ранениях. — Ну давай, хоть немножечко. Без тебя совсем тоскливо, а с тобой трезвым только напряжно. — Да не лягу я под тебя, Мори, — в шутку отмахнулся Чуя, на что Огай недовольно фыркнул. — Связал же Господь с очередным девственником… Покинув кабинет доктора, Накахара вышел из подпольной конторы и почувствовал, что только сейчас руки действительно начали болеть. Такое ощущение, что их кто-то выкручивал в разные стороны, явно получая от этого истерическое удовольствие. — Дождя бы, — тихо пробормотал он, смотря на закатное небо. — Как в ту ночь. Хорошо бы вернуть этот манящий прохладный ветер избавляющий от жаркого зноя. И запах мокрой земли, запах пыльного асфальта и намокшей травы, разорванных дождем листьев… запах юноши, что спал вблизи. Хлопнув себя по щекам, Чуя почувствовал, что понемногу начинает краснеть. Некоторое время подержав ладони на лице, смущенно отведя взгляд куда-то в сторону, он махнул рукой, остановив машину такси, которая, к слову, остановилась лишь для того, чтобы вымученно донести простую суть: в машине есть клиент. — Ничего, подвинется, — открыв дверь и зайдя в салон, Чуя плюхнулся на сидение, видя по соседству какого-то затрёпанного студента. — Езжай давай, оплачу вдвойне. А то это ссыкло того и гляди сидения тебе запачкает. Ты же нищий, на роже написано. Радуйся, что такой добрый человек, как я, помогаю тебе в беде… Пока он ехал в машине, пока мимо проносились дома и деревья, улицы и закусочные, различные магазинчики и сами люди; пока он смотрел в окно, чувствуя тяжёлый воздух внутри, но все так же не открывая окно. Накахара чувствовал себя опустошенным, едва ли не замершим в череде бессмысленных мыслей. Он думал о том, как горели его губы, но совсем не думал о нападении. Он не сказал Саю, держа свои воспоминания при себе, но он видел лицо, что склонилось над ним. Одно лишь мгновение запомнив, он видел те губы, что к нему прикасались. Он не чувствовал отвращения, потому что ему показалось, что эти губы безумно хотели его поцеловать, что и сделали. Накахара пытался не морочить себе голову тем, кем на самом деле были те наемники, и почему его не убили. Он лишь чувствовал, чувствовал невосполнимую утрату где-то глубоко внутри своего сердца, что болело в медленно растягивающихся от вдохов груди. Для него, отброшенного всеми и такого одинокого подобные казусы казались настоящими приключениями, о которых пишут лишь третьесортные романы. Чуя подозревал, что Саю было известно о его неспособности признать себе, что для него, собственно, неважно, с кем быть. С кем угодно, лишь бы почувствовать это тепло. Странно, но даже в мафии это считалось нормой и не вызывало брезгливости или насмешек, если только это не была всеобщая подстилка. Мафиози высоких чинов часто имели в любовниках молодых юншей, и это было в порядке вещей. Женщина не годилась на роль той самой любви, которую так искали эти потерянные в каком-то смысле люди. Якудза искали силу и верность, женщина не могла им такого обеспечить, а вот молодые кохаи, которые с жаром, свойственным их пылкой натуре, бросались защищать им спины, напоминали те времена, когда еще живы были самураи, и был некий обычай, требующий иметь в любовниках мальчишку-кохая, чтобы не так сильно зависеть от коварных женщин. — И о чем я только думаю… — пробормотал Чуя, царапая ногтем запыленное стекло. — Гора бы с плеч ушла, если бы мне вновь удалось забыться… Он долго и дотошно мерял медленными шагами часть улицы, которая вела к его дому, медленно и вяло шел по ровному асфальту, изредка пиная носком ботинка попадающийся взгляду камешек. Пытался не думать о том, как войдет в свою пустую холодную комнату, как завалиться спать, как все равно не сможет уснуть. Пытался закрыть на это глаза, но те саднили и жалили белки, жалили кожу у внешних уголков век, жалили щеки и губы. Он плакал, слезы сами лились с его покрасневших, немного опухших глаз. — Хватит тебе, — немного дрожащим голосом начал он, — сколько бы не обнимал, а все равно не чувствую ничего стоящего. Сколько бы не отдавал себя, а никак не могу заполнить эту пустоту внутри, даже когда просто беру, без чувств и эмоций. Словно у меня холодная кровь, холодное сердце, холодный взгляд. Я жалок… Его ноги понемногу начали подниматься по ступенькам, он слышал характерный звук соприкосновения с металлом. Когда он повернул, схватившись рукой за перила, то немного убавил ход, смотря лишь себе под ноги. Он так не хотел подниматься, так не хотел открыть ключом дверь, что от подступающей обиды лишь упрямо сжимал кулаки, все ниже опуская взгляд. — Йо… Чуя замер, медленно поднимая глаза. — Давно не виделись. Упираясь спиной в железную решетку, подогнав колени где-то на уровень груди, у самых последних ступней сидел парень, беспечно покуривая сигарету. Как только увидел Чую, сразу же отнял дымную палочку от бледных губ, чуть опустив голову на приподнятое запястье. Он был одет в темно-пепельный кардиган с высоко поднятыми руками, его руки покрывали слои хорошо затянутых бинтов. Простые черные штаны и светлая рубашка делали бы его похожим на самого обычного студента, если бы не это до мелочей отточенное движение пальцев, что, сыграв с сигаретой в кульбит, снова не поднесли её к губам. — Ты?.. — вяло пробормотал Чуя, не веря тому, что видит. — Я, — спокойно ответили ему, заодно выпуская изо рта дым. — С возвращением. Я ждал тебя, Накахара Чуя. Он улыбнулся, чуть прикрыв при этом глаза. Чуя так и остался неподвижно стоять на ступенях, пока парень, видя его слишком уж открытое удивление, сделал последнюю затяжку и, закинув голову вверх, не выпустил между распахнутыми губами большие кольца дыма. Три, если быть точнее. — Смотри, как я умею, — весело засмеявшись, парень просунул в еще не растворившееся в потоке воздуха кольцо указательный палец. — Весело же, улыбнись хоть немного. Накахара так остался смотреть, сжимая рукой перила. — Осаму, — еще тише выговорил он и, пошатнувшись, начал падать назад, размыкая пальцы. Он думал, что столкнётся с землей, но спина по-прежнему рассекала воздух будто, участвуя в бесконечном падении. Он лишь почувствовал, как внезапно горячим теплом обожгло его запястья, и вот только тогда он окончено провалился в короткое небитые…