Бесконечный мир

Я люблю тебя, как любят ночное небо звезды, прячась от безжизненного света, утопая в темноте его заботы…

***

— Стой! — отчаянно закричал Осаму, хватая руки Чуи. — Ты весишь слишком много, я же не удержу тебя. Ты же сам говорил, что я худосочный, а сейчас подкидываешь мне испытание, в виде спасения твоей неподъемной туши! Остановись!!! Он и правда боялся, что не удержит чужое тело, но не из-за нарушенной гравитации. Он не мог достаточно сильно сгибать пальцы из-за временного онемения и же все чаще случающимися с ним судорог. — А когда я тащил на себе твою шкуру, ты явно не подумал, что и мне проще было бы бросить тебя гнить в сточной канаве! — услышав этот недовольный полукрик, Осаму распахнул до сего зажмуренные глаза и увидел, что парень одной своей конечностью удерживается за чужую руку, а другой схватился за перила, причем он уже не падал, а застыл ровно посредине полета. То есть завис, в буквальном смысле упираясь обувью в острый угол ступенек. — Ты чего сознание потерял? — дрожащим голосом спросил Осаму, на что Чуя оскалился. — Носило меня всю ночь, не выспался, не поел, не отдохнул, не помылся, пережил встречу с извращенцем-доктором, в клубе меня засосал какой-то парень, губы болят, черт возьми! Еще вопросы? — Нет, сер! Чуя разжал свои пальцы, тем самым отпустив другую руку и тихо зашипел. Сустав в его плече дал знать о своей неправильной позиции, и легкий ток, иглой пройдясь по всей правой стороне его тела вынудил мафиози сжать зубы. — Я ждал тебя, — несмело подав голос, Осаму широко улыбнулся. — С возвращением. — Ты уже это говорил, — вяло ответил Чуя, проходя мимо него. — Зачем явился? — На тебя хотел посмотреть. — Посмотрел? — оборачиваясь к нему, злобно зыркнул Накахара, пока Осаму, идя за ним, не вздрогнул от этого не щадящего взгляда. — Иди отсюда, не до тебя сейчас. Тон Чуи был скорее даже не злобным, а больше уставшим, тяжелая ночь давала о себе знать, плюс рабочий день выжал из него все силы. Всё чего он хотел сейчас, так это горячий душ и объятия долгого сна, о котором он все чаще стал забывать. Он редко когда хорошо высыпался, а если человек толком не спит, то и, соответственно, толком не бодрствует. Такая жизнь была похожа на сон во сне, и иногда границы реальности и бреда размывались настолько, что бедный мафиози засыпал прямо на лавочке подземки, дожидаясь очередного состава. Он любил натягивать шляпу на лицо, любил раскинуть руки по обе стороны, чтобы пальцы беспечно свисали вниз, и иногда так крепко засыпал от усталости, что даже храпел. Впрочем, долго это не продолжалось, поскольку сотрудники станции достаточно вежливо его будили и просили как можно скорее покинуть их территорию. Разумеется такое заявление могло быть подано только в том случае, если сон Накахары задерживался до приезда последнего поезда. — Я не могу уйти, — беспечно надув губы, ответил Осаму. — Мне некуда идти, и я подумал… — Нет. — Что нет? — Чего бы ты там не попросил, мой ответ нет! — гаркнул Накахара, перебирая связку ключей. — Но мы же уже спали вместе, пусти еще на одну ночь. — Хоть убейся, а больше ты в мою квартиру не зайдешь. — Почему? — игнорируя заявление Накахары, Осаму все же поплелся вслед за ним, когда мафиози открыл дверь, но жесткое движение руки, что буквально перекрыло ему путь, как только он пересек границы дверной рамы вынудило Осаму от испуга широко распахнуть глаза. — Парень, я не шучу, исчезни, — красные от лопнувших сосудов глаза Чуи пускали молнии в другие, более добродушные или же просто глупые глаза Осаму, которые улыбались даже сильнее, чем это делали тонкие губы. — Да я просто посижу на татами возле кровати, ты даже не заметишь моего присутствия, — пригнувшись, он прошел под преградой в виде вытянутой руки и скользнул вглубь квартиры. — Эй, а чего так темно? Лампочка перегорела, что ли?.. Разувшись, Осаму пошел дальше, но наткнулся мизинцем на острый угол и взвыл, падая на пол. Накахара же, некоторое время так и оставшись неподвижно держать дверную раму, несколько раз мигнул, затем грубо закрыл дверь и тяжело ударил по включателю. Свет мгновенно залили своим электрическим освещением узкий коридор, и Чуя увидел развалившегося на полу гостя. — Женщина, которая убирает мне комнату, должно быть не распахнула шторы. — Там же был тонкий тюль… — прохрипел Осаму, держась рукой за ногу. — Боже, мой мизинчик, как же больно. — Он и сейчас есть, — игнорируя чужие слезы, Накахара тоже снял свою обувь и верхнюю одежду. — Считай, что не увидел второй слой из черной ткани. Я часто работаю по ночам, а спать приходится днем. Дневной свет мешает, раздражает даже, поэтому мне нужно хоть как-то создавать ночь. — Ты меня не пожалеешь? — отчаянно взвыл Осаму, даже немного злясь, что, к слову, со стороны Накахары выглядело даже смешно. Это обозленное и «поплывшее» от боли лицо так и нарывалось быть высмеянным, и даже сам Чуя отметил порыв издать легкий смешок, но пока еще держал себя в узде. — Мне та-ак больно, умираю… — О нет, не умирай, — присев в коленях, и прижав ладони к щекам, на высокой ноте взвизгнул Чуя, точно пародируя что-то. — Только не на моей жилплощади, иначе тебя выволокут отсюда по частям. — Папочка! — промычал Осаму, рыдая в три ручья. — Но Дазай-куну так больно, Дазай-кун сейчас от боли протянет ноги, а в таком маленьком жилище мне придется упираться пятками в потолок. «Дазай-кун? — успел подумать Накахара, прежде чем нечаянно улыбнулся. — Фамилия, что ли? Точно, я же сейчас впервые её слышу. Значит этого шута зовут Дазай Осаму…» — Папочка, папочка… — катаясь по татами, выл Дазай. — Вызови мне скорую, я сейчас кровью истеку. — Ну, а если я сам халат надену, сопротивляться на станешь? — приседая возле него, медленно повел Чуя, все так же сохраняя на лице расслабленную улыбку. Его взгляд был немного расфокусированным, что наводило на то, что он где-то в своих мыслях и, наверное, исключительно из-за ослабленной бдительности позволил себе прикоснутся пальцами к чужим темным прядкам, чуть поглаживая их, будто и правда успокаивая капризного ребенка. А «ребенок», к слову, это изменённое настроение сразу подсек, отчего и замолчал, чтобы часом не спугнуть свою удачу. — Папочка тебя вылечит, накормит, спать уложит, и даже споет колыбельную. Но папочка так долго был один, что превратился в ужасного озлобленного паука, что плетет свою паутину из лжи и интриг. Если бабочка неосторожно залетит к пауку; если Дазай-кун попадет в руки папочки, то из паутины ему больше… больше не выбраться… Осаму продолжал молчать. Его боль в ноге была такой же ложью, как и ранняя грубость Накахары, однако сейчас, видя насколько Чуя расфокусирован и не совсем понимая, почему парень так сильно потерял себя, Дазай лишь молчаливо следил за ним своим немигающим взглядом, так и продолжая лежать на татами. Чуя, что с неким выражением полного удовлетворения на своем лице гладил его волосы не сразу понял, когда наклонился слишком низко. В его нос неожиданно ударил какой-то слабый запах, очень знакомый, и он не мог разобрать, где же раньше мог чувствовать этот запах. Так мог пахнуть только виски, причем очень хороший и довольно старый. Более выдержанный алкоголь со временем приобретал очень стойкий запах, ведь если сравнивать с абсентом, то тот выделял резкие ноты сразу при создании, а вот другим видам алкоголя, типа виски или вина, более сильного запаха придавали только годы выдержки. — Вкусно пахнешь, — щёлкнув зубами прямо пред его носом, озвучил Накахара. — Тебя бы выпить всего целиком, а то у меня алкоголь закончился, и деньги тоже. Ничего не понимающий Осаму даже не успел открыть рот, когда Чуя, вернув себе прежнее, невовлеченное в мирские дела лицо тихо поднялся и, повернувшись в сторону кухни, зашагал в её глубины и только там, скрытый в темноте неосвещенного куска площади лихо схватил себя за ворот одежды, пытаясь отдышатся и мысленно ругая себя за этот неожиданный «прилив», что испытало его сознание. «Какого черта, какой еще папочка?! — жалея, что вообще поддержал эту глупую игру, Чуя нахмурился. — Какой еще паук и бабочка! Говорил так, будто в мыслях уже имею этого парня. А вдруг он младше меня?.. Я больше в тюрьму не вернусь…» Криво изогнув губы лишь при одном воспоминании о том, что каждый раз, как только он попадал за решетку, каждый чертов раз слышал одно и то же, бесконечно повторяющееся из уст городских каннибалов и душегубов, что: «Женская камера чуток дальше по коридору, милочка…» и более раздражающее: «Коль уж к нам сослали девицу красную, так и быть тебе всем нам женой…» Накахара скрипел зубами, и через три минуты его сразу же отправляли в карцер, потому что в драке ему равных не было, и не совсем волновало то, в каких местах противник превосходил его в умении или размерах. Его не зря в преступных кругах прозвали «пожирателем», потому что если Чуя и ввязывался во что-то, то зачастую все заканчивалось очень грубым насилием и реками крови. Такова была воля отчаяния Накахары, и в ней же он топил всю свою слабость, до самых краев, чтобы забыться, захлебнутся, забыть самого себя и больше никогда не вспоминать… «Спокойно, — вышедший из равновесия мафиози буквально пылал, он никак не мог унять то давящее внутри его раздражение к самому себе. Он ведь пытался, пытался казаться холодным и безразличным, но этот приставучий парень… — Паук здесь только ты. Это ты высасываешь из меня силы, словно это я бабочка, попавшаяся в твои силки…» Налив себе воды, он жадно отпил из чашки, и далеко не тонкое стекло издавало опасный звук, «танцуя» между его зубами. «А впрочем, — думал Накахара, понимая, что вода так и не сумела унять его жажду, — просто вышвырну его вон. Уже порядком надоело, что есть на свете человек так упорно выводящий меня из колеи…» Почему-то с той самой ночи, когда не только в его поле зрения, но еще и в личном пространстве появился этот сгусток недоразумения, Чуя сильнее чем обычно стал испытывать тягу к человеческому теплу. Он буквально изнывал от какого-то внутреннего холода, и присутствие рядом с собой живой батареи соблазняло его тело воспользоваться своим положением и потакать желаниям, но… что-то было не так, ну не казался этот парень обычным дворняжкой, и уж явно был далек от доверия. Чуя не видел в нем развлечение на одну ночь, но инстинктивно чувствовал словно в него, будто в воду, забрасывают сеть. Ненавязчиво, почти невидимо, но настойчиво, словно что-то пытается создать с ним связь. Но зачем?.. Будто по тому же велению сердца Чуя резко обернулся. Его «третий» глаз угадывал за спиной возникшую тень, и она правда была, подкравшись к нему очень тихо, словно убийца или вор. Но эта тень была особенной. Ей не нужны были ни деньги, ни драгоценности, ни чужая жизнь. Тень, что черным наваждением возникла у него за спиной была такой теплой, что обжигающе холодный жар чужих тонких губ, прохладных, как и эта ночь, на мгновение парализовал его… Чуя, вопреки своим инстинктам не заметил ни одно его движение. Ни то, как Осаму долго и внимательно смотрел в его спину, пока тот был на кухне, ни кошачьи шаги, благодаря которым тот бесшумно приблизился к нему, и упустил даже тот момент, когда быстро обернувшись не увидел ни лица, что еще быстрее склонилось к нему, ни прохладных губ, что почти невинно коснулись его собственных, чуть распахнутых, влажных после глотков воды. Осаму его поцеловал, и прошло секунд пять прежде чем Накахара почувствовал, что от него отстранились. — Это… — Интересно? — медленно проговорил Дазай, мягко улыбаясь. — Ты запоздало почувствовал, что я приблизился к тебе. Твой расчётливый ум так сильно был занят мыслями обо мне, что ты даже позволил так близко подойти, и даже сделать это… это, что в продолжении своем может вознести на небеса. Твои губы почему-то такие горячие, что почти обожгли меня, и я чувствую, что они слегка припухшие. Ты кусал их, пока терзался домыслами, не так ли? Всё думаешь, в чем же может быть подвох?.. А если скажу тебе, что подвоха никакого нет, ты поверишь мне, ты подпустишь меня к себе еще хоть немного ближе? Мои губы растаяли на твоих, Накахара Чуя, и я… хочу еще. Можно? Мафиози не ответил, ему просто не хватило на это сил. Он почувствовал внезапно возникшую слабость в ногах, голова стала невыносимо тяжелой, в висках будто что-то напряглось и начало давить на глаза, он не мог закрыть их, хотя и без того видел лишь человеческий облик, разбавленный светом горящей в коридоре лампочки, что так близко был рядом с ним. Близко, очень близко. Между ног он тоже почувствовал напряжение, но противился признавать это. «Давно уже не было, — только и подумал он, немного смягчаясь в лице. Осаму хоть и отстранился после поцелуя, но его глаза по-прежнему оставались на уровне глаз Накахары, и ему оставалось лишь угадывать насколько расширились собственные зрачки. — Так давно не было… кажется, что целую вечность…» Это создавало проблемы. Когда люди так близко друг к другу между ними может начать искрить некое притяжение, и искрит оно зачастую в нижней части живота. Очень трудно уступить желанию, особенно когда его долгое время подавляли, но Чуя чувствовал, что Осаму был другой. Он всем своим видом олицетворял игривую похоть, но на интуитивном уровне таких ощущении не вызывал, Чуя будто видел его другими глазами, и видел не внешнюю игривость, а какую-то внутреннюю сущность, что с каждой секундой окутывала его всё сильнее, плавно и мягко спадая на его кожу неспешным дыханием чужого тела. Он пах… табаком, он пах алкоголем, и ноты этих запахов смешивались в какой-то высокоградусный букет, что кружил голову и опьянял даже сильнее, чем благовония или мускус. Осаму молчал, молчал и Чуя, но только последний всё более нелепо сопротивляясь собственному «опьянению» уже тянулся за дозой, выражение его лица становилось мягче и податливей. Он едва заметно склонил голову и чуть приоткрыл губы, потянувшись вперед. «Нет…» — было подумал он, но словно поучаствовав внезапно ожившее в чужой голове сопротивление, Дазай так же мягко потянулся к нему, втягивая опьяневшего теплом чужого тела мафиози, что просто закрыл глаза, отдаваясь этому наваждению, позволив волнам чего-то невесомого утащить его сознание подальше от реальности… Пальцы рук переплелись с другими, что были чуть длиннее и тоньше, но были теплыми, слегка шершавыми. От неспешного поцелуя постепенно оставались лишь воспоминания, в воздухе начали витать звуки торопливого слияния губ, и Осаму даже не удивился, что не наткнулся своим языком на преграду зубов, потому что Чуя первым полностью распахнулся, первым коснулся его языка своим, шире открыв рот. Он первым втянул его в этот скользкий, жадный и манящий танец двух изворотливых чудовищ, что минутами ранее лишь дерзили друг другу, а теперь ублажали, ласкались друг о друга. Руки Дазая высвободились от чужих пальцев, но только для того, чтобы скользнуть движениями ниже талии, сжав упругую задницу и, приподняв Чую, посадить его выше, рядом с пустой чашкой, откуда тот пил воду. Разведя ему ноги он вклинился между ними, и Чуя оторвался от поцелуя чуть откинув голову, тяжело задышав. Ему было жарко, в низу живота всё буквально горело, посылая приятное эхо волн куда-то еще ниже, где из-за сжимающей одежды уже начал чувствоваться дискомфорт. — Еще… — было простонал Чуя, когда отстранившись от чужих губ почувствовал на своей шее обжигающее лезвие влажного языка, что уже скользнул ему под ухо, касаясь таким же раскаленным кончиком заветного местечка. — А где же гордое сопротивление «Не надо» или «Прекрати»? Могу поспорить, что люди, любя чувствовать себя поджатыми кем-то или даже униженными, никогда не останавливают лапающие их руки, взамен это спешно воркуя: «Пожалуйста, не надо…» «Ну и к чему ты это сказал?» — сквозь уплывающее сознание подумал Чуя, но вслух едва пролепетал совсем другое: — Пожалуйста… еще… Даже Дазай удивился. Его тело, прежде чем разум это осознал, инстинктивно прижалось плотнее между ног мафиози, язык умело выводил скрытый смысл геометрических фигур, которые рисовал распаленный желанием кончик мягкой плоти. — Еще? — переспросил он, легко причмокивая вздувшуюся жилку на шее. — Скажи мне, о чем ты мечтаешь, и я сделаю то, что ты хочешь… Неизвестность, что так остро переплеталась с соблазном полностью растворится в этом безумно тягучем потоке и увлекала Чую, и настораживала. Он не был бы собой, если бы даже не смотря на свое желание забвения, на свои хоть и редкие, но довольно отчаянные попытки обрести себя в другом человеке полностью бы позволил себе «уйти в отрыв». Дьявол, что сладкой речью приятно отравлял его рассудок, кажется, почувствовал это непринужденное сопротивление и открыл глаза. — А чего хочешь ты? — сквозь пелену нарастающего желания спросил Накахара. — Чего ты добиваешься вталкиваясь в меня всем своим существом настолько сильно, что и сам потеряешь голову, если я впущу тебя в этот жадный, падкий на удовольствие мир… Можешь трахнуть меня, я не против, но с единственным условием: сделай это хорошо, доставь мне удовольствие… Взгляд Дазая на краткий миг метнулся в сторону, в глазах появилась искорка сомнения. Его губы снова ощутили поцелуй, он несколько вяло ответил, открыв рот и позволив другим губам обхватить его язык, позволил медленно посасывать, тереться друг о друга кончиками. Чужие руки сильнее обхватили его шею, согнутые на его талии ноги плотнее вжались, Чуя почти окольцевал его. И в этот момент, когда, казалось бы мафиози полностью сдался, Дазай впервые почувствовал, что ему нужно отступить. «Что же не так… — только и подумал он, чувствуя острый укол сомнения. — Почему я не должен, всё идет именно так. Почему я сомневаюсь?..» — Прости, — невнятно пробормотал он, пытаясь отстранится. — Прости… — За что?.. — не давая ему «выпутаться» спросил Чуя. Он так сильно распалился, что ему уже было все равно, где и как они это сделают, лишь бы скорее. Между ног всё отчаянно ныло, где-то в глубине живота что-то молило об освобождении от этой сладостной пытки. Словно натянутая паутинка все желания Чуи сконцентрировались в одной точке, и это доставляло ему неописуемую боль, которую мог унять лишь другой человек. — Я же хочу тебя, ты можешь это почувствовать… Схватив его руку он быстро опустил её между своими разведенными ногами и, надавив на пальцы чужой руки, сжал их точно там, откуда и шел самый сильный жар. — О Господи, — было повел Дазай, но ту же осекся: — Прости, Господи. — Ты что, оправдываешься? — Нет, просто не имею права вспоминать нечто святое в момент такого сладкого грехопадения. — Можешь на меня помолится, я не против. — Ну, ты явно не дотягиваешь до ангела. — Сволочь, небось рога голову пережали. Трахни меня уже! Это, должно быть, было их последнее за весь вечер общение, что включало в себя слова, точно так же как разливающиеся в темноте неприличные звуки создали для них своеобразную сферу, в которую можно было упрятать всё, и даже больше. Дазай, так и оставшись удерживать Чую понес его, прижатого к своей грудной клетке к кровати, по пути взяв со стола какую-то пустую бутылку и из-за своего впечатляющего роста сумел дотянутся до лампочки, этой самой бутылкой разбив её. Ему в этот момент было плевать, что утром ему могут сломать нос за порчу казенного имущества, что может пойти проблема с электричеством, ведь подача тока все еще продолжалась, выключатель никто так и не задел, да и не хотел к нему все же дойти. Однако все это меркло по сравнению с тем, как мягкая постель впустила в себя два тела, что, отчаянно прижимаясь друг к другу с таким же известным и одновременно неизвестным друг другу страхом целовались, отчего возбуждались сильнее. То ли Чуя так страшился, что может потерять этот неожиданный источник тепла, то ли Осаму, слишком распалившись желал видеть хотя бы отдаленно черты его лица, но возле кровати стояла небольшая лавовая лампа, и кто-то из них включил её. Комнату мгновенно залил тусклый красноватый свет. Дазай, нависая над распаленным, тяжело дышащим Чуей старался выровнять собственное дыхание, чей ритм недавно терялся на чужих губах. — Снимай, — вяло скомандовал Чуя, пройдясь рукой по животу Дазая. — Всё снимай я сказал… Он был словно пьян, его разум явно одурел от мощного потока крови, что прилила к висам, и расплывчатый взгляд с возбуждающе большими зрачками доказывал это. Всё выглядело так словно он умирал от желания, но на самом деле он страдал от любви, нереализованной любви, и тело жаждало как можно сильнее восполнить это. Дазай тогда еще не знал, но очень часто во время секса мафиози плакал, и только придя в себя с жутким чувством неполноценности стыдился этого, порой мог даже ударить себя за проявленную слабость не там, где нужно. Да и вообще, где её нужно проявлять, эту слабость… — У тебя глаза на мокром месте, — прошептал Дазай, и впервые Чуя «протрезвел». В его мире это прозвучало словно плевок в лицо, и сжатая в кулак рука было дернулась к лицу чужака. Накахара отчаянно сжал зубы, но… руку перехватили с довольно быстрой реакцией, будто Осаму только и ждал этого движения. — Тебе нечего стыдится, не препятствуй себе! Я соберу все твои слезы в свои ладони, я соберу их с твоего лица поцелуями и касаниями. Это же так… прекрасно. Твои чувства живым источником влаги выходят из самого зеркала души, как же их не целовать?.. — Такого мне никто не делал… — слегка ошеломленный Чуя вновь начал теряться в себе. — Ты что такое говоришь, глупый… Осаму молча снял с себя рубашку, и Накахаре выпала возможность увидеть впалую грудь к которой уже прислонили его руку, прямо к тому месту, где билось другое сердце. — Самый глупый, это правда, — улыбаясь, тихо проговорил Дазай, — думаю, ты уже понял, что я плохо соображаю там, где нужно было бы подключить всю свою осторожность, но… если бы тебе нужен был любовник-Конфуций, у тебя бы не встал на такой плохо откормленный кусок мусора как я, верно? Что-то грустное угадывалось в его последних словах, что-то слишком горькое, но Дазай не дал возможности как следует поразмышлять об этом. Снова нападая, он рваными движениями начал расстегивать сначала свои, а потом и штаны Накахары, его пальцы ловко справились с ремнём, пряжка подала отчетливый звук среди срывающегося дыхания двоих, что буквально пылали от нетерпения и только присутствие одежды и скудных диалогов еще как-то оттягивало тот самый момент. А он стремительно приближался, точно так же, как быстро разводилась змейка ширинки, как ловко стянулась вся оставшаяся одежда с Чуи, что он остался обнажённым среди собственных простыней. Только Дазай, что еще оставался в штанах медлил с тем, чтобы раздеться полностью, и Накахара, кажется, понимал почему, и что именно, как должно быть думал сам Дазай, могло смутить его. Тело любовника покрывали слои бинтов, и это, мягко говоря, выглядело устрашающе. Бинты больше всего прятали руки и живот, а на спине, как понял по бинтовке Чуя, та шла крестом, но саму спину он не видел, но и не знал, что Осаму от этого только нервничал. Он-то понимал, что от распределения их позиций станет понятно, что кто будет делать. Он нервничал, кусая вспухшие от поцелуев губы. — Как ты хочешь? — медленно повел Осаму, почти не обратив внимание на то, как соблазнительно Чуя выгнулся в спине, чуть съехав на бок, и бледная рука, утопающая в кровавом освещении лампы почти неощутимо касалась чужого живота, пальцы невесомо протискивались под бинты. Чуя находил весь этот вид настолько волнительным, что даже улыбался, не находя ни нужных слов, ни подходящего звука, чтобы выпустить его из своего рта. — Как я хочу? — переспросил он, закрывая глаза. — Что тебя завлекает больше? — низко склонившись к его лицу, подбородок Осаму терся о другой, пока дыхание смешивалось на губах обоих. — Что бы ты хотел сделать дальше? Он чуть отстранился, язык твердым движением прошёлся по подбородку Чуи. Тот даже немного застонал, откидывая голову назад, явно изъявляя желание, чтобы так же ублажили и его шею. — Сверху? — будто услышав его молитву, Осаму грубо сжал губы на всё той же пульсирующей жилке, и обнажил зубы. — Или тебе больше хочется сзади? Если бы подобные слова были сказаны девственнику, будьте уверены, кровь из носа лилась бы рекой. Но, еще не понимая до конца искушенность Осаму, сам Чуя, имея не меньший опыт в делах любовных почти оцепенел, его тело застыло после выговоренных слов. В этот же момент тонкие пальцы сжались между его ног, начав медленно скользить по влажному стволу. Дазай улыбнулся. — Я… тебя… хочу… — делая паузы на каждом выговоренном слове, Дазай слегка скалился, убрав свою руку, и пока Чуя с закрытыми глазами впитывал в себя каждый звук, быстро помог себе снять остальную одежду, как можно плотнее прижимаясь между чужих, пока еще нешироко разведённых ног. — А ты… хочешь меня? Не дожидаясь ответа он прижался своим членом к его, обхватил их своей рукой и настолько медленно задвигал, что Чуя машинально раздвинул ноги шире, едва ли не плача от негодования. — Пожалуйста, быстрее, — как можно тише сказал он, чувствуя, что над ним уже доминируют и ему придется умолять. — Дрочка тебя явно не удовлетворит, я прав? — взяв его руку в свою и обхватив ею свой член, Осаму продолжил свою игру. — Хочешь кончить? Чуя молча кивнул, вялым взглядом встречаясь с другими глазами, что выжидающие смотрели на него. Их руки двигались почти в одинаковом ритме, вот только Дазай уж как-то был слишком сосредоточен, в то время как Чуя с последних сил сдерживал себя, чтобы не спустить раньше. Прозвучит банально, но он хотел, чтобы они кончили вместе. — У тебя такое красиво тело, — продолжал Дазай мягко целуя его в шею. Его рука при этом не замедляла свои движения. — И цвет кожи такой приятный, и оттенок волос, и запах… А твои губы, как же я мог забыть о них?.. Мне еще не приходилось целовать столь сладкие и одновременно горькие губы, я так хотел развеять ту печаль, что мешает сладости всегда оставаться на их поверхности. Ты такой красивый, Накахара Чуя, что тебя хочется съесть, не иначе. Кусок за куском, каждую часть, жадно и неумолимо, даже если ты будешь кричать… Я хочу слышать эти крики, я хочу услышать их… Можно?.. Даже если бы Накахара ответил «нет», это не изменило бы того, что он, в бесполезном страхе ожидая, что в него вот-вот войдут, почувствовал, как Дазай всем весом навалился на свои колени, как перестав ублажать его рукой обхватил пальцами чужой член сильнее, ставя его в более удобное для себя положение, чтобы… быть сверху в позе наездника. И когда он прижал его к своему входу, когда сцепив зубы медленно опустился на него, глаза Чуи распахнулись, взгляд завис на другом лице, что малость было искажено от боли. — Что… — только и выговорил он, когда член протолкнулся глубже. Сдавленный стон вырвался из горла мафиози, и он тоже сжал зубы. — Что ты делаешь?.. Он доподлинно не знал, подготавливал себя Дазай или нет, но то, что в нем было очень узко, бросало болезненно-приятные ощущения, что от напряженного кончика разливались дальше по всему телу и били прямо в голову, оглушая всякое сопротивление. — Ты мне нравишься, — тяжело шептал Дазай, начав быстро двигаться на нем. — Нравишься, нравишься, нравишься… Словно заклятие он шептал эти слова, будто выбрасывая в душу Чуи те самые заветные ключи от самых желанных цепей, от самых недоступных замков. Эти слова, что пламенем охватывали разум не давали возможности мыслить здраво, чужое тело, что так быстро двигалось на нем обжигало каждый нерв, в животе Чуи будто распускался цветок, еще нераскрытый бутон уже сдавливал то место, где вот-вот должен был произойти взрыв. А Осаму делал всё, чтобы как можно скорее приблизить этот момент и будто ощущая запах этого цветка ублажал собой как можно сильнее, в какой-то момент сцепив свои ладони на чужих запястьях, не давая Накахаре возможности коснутся его. Бинты на его груди ослабились и начали спадать, отчего и крестообразные повязки на спине так же расслабились и начали сползать. Если бы Накахара взял Дазая иначе, если бы тот не вел его так сильно, чтобы самому всем заправлять, кое-что интересное могли увидеть его глаза, что благодаря источнику красного света, точно квартал красных фонарей, потеряли свой истинный цвет, заменив его на оттенок похоти, что в этот момент скорее был нежным, нежели развратным. Возможно то зрелище, что он бы увидел закончило бы их историю, но… потерявшись в болезненном приливе слёз, Накахара отчего начал сильно, даже болезненно постанывать, и когда тяжелая волна удовольствия, что достигла своего пика накрыла его тело, сильнее всего подал голос в таком отчаянном и оглушительном стоне, что тот же Дазай, достигнув своего пика вместе с ним, с печальным взглядом тут же принялся его целовать, шепча ободряющие слова на ухо, лаская пальцами его кожу. Он видел эти слезы и не мог понять, как этот человек, что словно распахнутая наружу душа может быть так ограничен в любви, и рядом с ним нет ни любимых, ни родных. «Такой добрый и ранимый, — думал Дазай, вылизывая чужую шею. Ему очень понравился вкус кожи и тот сладкий мускусный запах, что он жадно вдыхал в себя. — Ты ждешь, когда кто-то тебя полюбит… Я могу полюбить, но примешь ли любовь от того, кого скорее всего убил бы, если бы я снял маски с нас обоих…» Бедра Чуи продолжали вздрагивать, впрочем, как и все его тело. Он дрожал, инстинктивно пытаясь закутаться в одеяло, однако в полусне не заметил, что обхватил чужие руки, вынудив те обнять себя, и Дазай с мягкой улыбкой сомкнул на нем свои объятия, прижимаясь распаленной грудью к такой же горячей спине. Он было побеспокоился, что то, что из него вытекает запачкает простыни и хотел отстранится, чтобы хотя бы вытереться, но цепкая хватка не дала ему этого сделать. Подумав, что в жизни ему приходилось оплачивать и более дорогостоящие процедуры как чистка белья, он решил, что один раз потратится на прачечную не создаст в его и без того пустом кармане большую проплешину. Но это была не последняя его мысль…