Бесконечный мир

…я чувствую тебя, и мои желания нечисты; я ничего не могу с собой поделать, поэтому позволю делать тебе…

***

«Возьми меня…» Блуждающее между сотнями противоречий сознание тонуло всего в одной, но настолько масштабной мысли, что впору уверовать, что всё живое действительно было создано из песчинки. Маленькой, невидимой, неощутимой… а затем последовал взрыв. «Неужели ты не видишь, как я страдаю…» В комнате не раздавался ни один лишний звук: ни тягостного звучания голоса, ни одного предательского стона. Лишь тяжелое дыхание и не менее тяжелый шепот тонули в скрипах и шорохах, трении ткани и скольжении влажной кожи. Порой пальцы пробегались по телу более настойчиво, и тогда они, бывало, терялись в догадках, чья же именно рука касается немного онемевшего в местах тела. «Дай мне целовать тебя больше… еще…» Он брал его за ночь еще три раза, и каждый раз принимал его в свое тело, не претендуя на смену позиций, хотя после последнего раза Чуя и сам был бы рад немного расслабится, отдав эстафету первенства в руки неугомонного темноволосого демона, что, кажется, потерялся в себе и даже не произнес ни слова, пока лежал под ним или на нем, потому что желал делать всё сам. Он не отпускал его, позволял лишь отдышатся, и то лишь на пару коротких минут. — Пожалуйста… — было слабо постанывал Накахара, жадно облизывая раскрасневшиеся припухшие губы сухим языком. — Ты меня убиваешь… Дазай его не слышал, не хотел слышать. Накрывал его губы своими, точно пытаясь вдохнуть в него силы, дать ему напиться этим поцелуем как единственным источником влаги, но Чуя лишь вертел головой, отворачиваясь и тоже замолкая. Дазай не отпускал его. — Тебе больно? — было шептал демон у самого его уха. — Или же тебе приятно, скажи мне. Я чувствую тебя в себе и не могу больше противится этому… наваждению… — Ты плавишь меня своей похотью, неугомонный, — тяжело выдохнул Чуя, раскинув на кровати руки. Он почти верил, что имели именно его, настолько непривычной была эта усталость от «верхней» позиции. Дазаю его слова понравились, он даже улыбнулся, но Чуя не видел этого, поскольку закрыл глаза. Его тело блестело от пота, кончики пальцев онемели и не чувствовали ничего. Осаму часто брал его ладони в свои и прижимал к своей груди, как раз с той стороны, где билось сердце, и билось оно настолько быстро, если сказать точнее, остервенело, что Накахара даже пугался этого, хотя и его сердце билось так же быстро. Если поначалу они, скажем так, присматривались друг к другу, позволяя то игривое сопротивление, а то более ожесточённый напор, то сейчас всю инициативу и всю власть захватил себе тот, кто по идее должен был всему подчинятся, и быть подавленным чужой волей, но еще никогда Чуя не видел, чтобы с такой жадностью одно тело вытягивало силы у другого, и никогда раньше не встречался ему человек с таким же пронзительным и очень тяжелым взглядом, которым его награждал Дазай. Его карие глаза блестели, едва ли не багровели от напряжения и даже когда он улыбался это не разряжало всю ситуацию на плюс, нет. Своей улыбкой он лишь сильнее сгущал краски, темные цвета переливались в этой улыбке. Он делал и без того темную ночь еще темнее, оттенка антрацита, и ему, похоже, нравилась эта власть. Чуя в который раз был на пределе. — Скажи мне, — еще тише шептал Дазай, вылизывая уголки его губ и скулы, — каким должен быть человек, чтобы ты потерял себя, как он должен уметь трахаться? Как я, или же еще сильнее, чтобы в криках и стонах ты не то что потерял себя — твоя душа бы покинула тело, потому что кто-то… нет, нет, не кто-то, не так… Он начал срываться, потом и вовсе замолчал, зло сжав зубы. Чуя даже пришел в себя от этой гнетущей тишины, хотя Дазай и двигался на нем, но очень медленно, заторможено, будто сбавлял скорость и вовсе был готов остановится. Накахара погладил его по лицу, не понимая, что происходит, когда вдруг понял, что его ладони и пальцы стали влажнее, и, подняв их к уровню чужих глаз с удивлением для себя обнаружил, что Осаму… плачет. Он даже не плакал, скорее рыдал, и крупные капли слез стекали по его и без того мокрому лицу. Волосы на его голове были мокрыми и спутались от влаги, прилипнув к вискам. Неожиданно Дазай быстро привлек его к себе и сжал в объятиях так сильно, что Чуя стало в тягость дышать. — Это я первым должен был утащить тебя в эту бездну, я! — неожиданно громко закричал он, и его рыдания раздались с еще большей силой. — Если бы только ты… если бы ты был рядом хоть чуточку дольше, мне бы не пришлось… я не мог, я ничего не имел, ничем не обладал… Я с криками призывал тебя в ночной мгле, но ни один луч света не пробивал купол моего одиночества, я был жесток в этой игре теней. Ты мой, я не отпущу тебя… У Чуи потемнело в глазах, но не от слов Осаму, а от того, что он задыхался, его ребра плотно сжимало кольцо объятий, и странные слова, что так громко и одновременно тихо выкрикнул Дазай почти не дошли до его сознания. Он только и помнил, как будучи внутри другого тела его сжали так сильно, что он, не сопротивляясь, сразу же кончил, и Осаму кончил вслед за ним, при этом сквозь плач выстанывая какие-то ругательства, после чего снова захватил его обмякшее тело, принялся ощупывать, с некой тревогой касался поцелуями лица и пальцев (он почему-то особенное внимание уделял рукам, облизывал и целовал каждый пальчик, и саму ладонь, часто прижимая её к каким-нибудь частям своего тела, груди особенно), причем делал это так нежно, и все так же с какой-то тревогой, что почти не помнил себя. Он лег на него, будто по какому-то инстинкту закрыв его тело собой, но что это был за инстинкт не понимал. Хотел защитить, но от чего? Укладываясь наконец-то заснуть положил свою голову ему на грудь, слушая умеренное сердцебиение, и поглощал в себя этот звук и его вибрацию, сосредоточился на нем как на смысле своей жизни. Боялся дышать, чтобы не разбудить, хотя почти задыхался от волнения. Осматривая раскинувшееся на простынях бледное тело снова чувствовал желание как можно сильнее разрыдаться. Его разрывали разные чувства, и он ничего не мог с собой поделать. «Ты мой, — устало думал он, теряясь в запахе его тела. — Мой, мой… Я тебя не отпущу, я больше не отпущу. Прости меня…» Его сон был очень тревожным. Снова бесконечная тьма поглощала его, снова болезненные цепи смыкались прямо на шее, душили и обездвиживали его тело. Но когда он почти готов был сдаться, всякий раз, как только позволял себе мысль, что «теперь уж всё», перед его глазами появлялся немного размытый облик белого, едва ли не молочного тела, обнажённого тела, что в отличие от него не было в цепях. Рука с тонкими аккуратными пальцами тянулась к его лицу и гладила, так нежно гладила, что хотелось признать эту руку матерью и отцом одновременно, за проявленное тепло и доброту. Затем облик исчезал, а на его месте оставался лишь невидимый запах камелий, цветов вечной верности.

***

Целуй меня, ведь если не с тобой, то даже если с сотнями других — все равно ни с кем. Потому что это не ты…

«Сложно, — сквозь сон думал Накахара, вроде как и проснувшись, но всё еще не придя в себя, — это так сложно…» Он мысленно назвал чье-то имя, даже во сне поразившись тому, что оно ему знакомо, а вот лицо человека, которому это имя принадлежало, вспомнить не мог. Просто вспоминал имя и несколько диалогов которые еще не до конца стерлись с его памяти. — А запах действительно хороший. — Да, замечательный. Какая-то комната с бордовыми шторами, большой резной стол, деревянные шкафы и плотные ковры на полу. И этот запах, сладкий, одновременно легкий и тяжелый… Больше женский, потому что казался ассорти некоторых видов цветов. — Лилия? — Нет. — Тогда пион? — Почти угадал. Настенные часы издали тяжёлый звук, Чуя поморщился. Он посмотрел на свои руки и увидел, что те ужасно маленькие, еще и все в пластырях, что закрывали ссадины. Шкатулка, в которую он смотрел, была сплошь заставлена флакончиками и колбочками, и все издавали приятный сладковатый аромат. Один из них он чувствовал на себе, точно облившись одной из колб. — Тебе сладко? — продолжал спрашивать голос, и слабая улыбка коснулась чужих губ. Те были бледными, даже болезненно бледными. — До тошноты, — ответил Чуя, кусая свои собственные губы, пока те от малиновых не стали красными. — Я ненавижу свои веснушки, дай мне какой-нибудь отвар, чтобы они исчезли. — Они очаровательны, я их обожаю. — Не ври! — Тебе бы не стал, Чуя… Что-то теплое коснулось его щеки, а затем и переносицы. На месте этого «холодного» тепла остался сладкий запах и Чуя узнал его. Камелия. — Извини, я случайно «упал» губами на один из флаконов и теперь мои поцелуи пахнут белой камелией, — он засмеялся, голос становился все громче, счастливо звенел, как колокольчик, и так странно смотрелся на фоне этой странной комнаты… — Пошляк! — отчего-то смутился Чуя, прикрывая рукой место поцелуя, словно на коже было поставлено какое-то клеймо. — Ты всегда такой, всегда дразнишь меня. Мои щеки теперь горят, что мне с этим делать?! Накахара и сам не понимал, что же его так смутило, но чувство было такое, что что-то запретное едва показалось наружу, и именно эта неизвестность так испугала, заставляя всё отрицать и злится. — Я бы всю жизнь только тебя и целовал бы, — было ему тихим ответом, после чего холодные губы очутились прямо у его уха: — Всю жизнь… всю жизнь… Комната вдруг стала таять, на месте стен образовалось черное пространство, и «некто» тоже стал растворятся в нем. Последнее, что увидел Чуя, это коллекцию японских масок, которыми торговали в сувенирных магазинах и на различных ярмарках. Демоны, лица театра Кабуки и лисы с их пустыми глазницами были последним, что неподвижно смотрело на него… — М-м, — мгновенно поморщился Чуя, едва разлепив сонные глаза. — Чтоб вам… чтоб вам всем… Он часто ругался на весь мир если вставал не в настроении, а сегодня настроение, кажется, было гаже обычного. Почему-то болела спина, болели ноги, болело между ног! — Проклятие… Он едва убедил себя оторвать спину от почему-то скомканных простыней и несколько секунд просто неподвижно сидел. Его рыжие волосы тонкими прядями рассыпались на его плечах, вернее на плече, частично закрыв шею. Если бы он посмотрел на себя в зеркало, то увидел бы прическу а-ля после секса и все равно бы не понял, почему на его макушке такое страшное крысиное гнездо. Там волосы торчали во все стороны, но сейчас Чую волновало не это. Он почувствовал, что плохо пахнет, и на нем не было ничего кроме серых спортивных штанов, которые он не носил уже года два, но всякий раз при переезде эти старые убогие штаны никак не желали теряться, и он всякий раз находил их в своих коробках с остальных барахлом. Так и жил: он, коробки и эти чертовы штаны. — Чем пахнет? — вслух спросил он не раскрывая глаз. — Кто курит? Секунду спустя до него дошло, что это дым, но дым не табачный, а другой природы. Он дернулся, встал, крутанулся по часовой стрелке, наверное таким образом желая осмотреть всю свою комнату за секунду, затем глазами залип в сторону кухни и кинулся туда. Представленный ему вид немного настораживал, но так и не помог ему окончательно прийти в себя. Нечто, что было одето в простые штаны и водолазку, худое, высокое и, судя по всему, неуклюжее тушило пожар на его единственной приличной сковородке, которую он путем бартера обменял на блок американских сигарет у одного барыги с бог знает какой улицы. Чуя моргнул несколько раз и протер глаза. Не помогло, худой и высокий не исчез с поля его видимости. — Проснулся, — пролепетал некто, заученно растягивая губы в вроде как приветливой улыбке. — Только не кричи. — Это что, моя сковородка? — первое, что спросил Накахара, подняв свой палец и выпрямив его в сторону кухонной утвари. — Ну… да, вроде как твоя, другой здесь не было, хотя и эта не была подписана… — Это что, мои яйца? — уже громче спросил он, указывая вторым пальцем на гору пустой скорлупы возле раковины и той, что аккуратным домиком была сложена в его помойном ведре. — А еще тут воздух твой, и я им дышал, — огрызнулся Дазай, надув губы. — Уж прости, если это доставило тебе неудобства. — Речь не об этом, — взбесился Чуя, ступая на кухню, — ты что наделал, вредитель?! — Ничего криминального, — махая руками, запротестовал Дазай. — Просто хотел яйцо сварить… — И причем тут сковородка? — Да ты дослушай, — выдохнул Осаму, — вся эта история изначально началась с яйца. — Нет, — шикнул Накахара, — вся эта история началась с того, что ты влез в мой дом! — Я хотел сварить яйцо, — не слушая его, продолжил юноша, — вытащил его из холодильника, помыл, вытер, положил на тарелку и поставил в микроволновку. — Куда? — выпучил глаза Накахара. — Обалдел? — Яйцо стало носится ходуном по микроволновке как Оно из фильма «Оно». Я испугался и выдернул вилку из розетки, пришлось думать, как приготовить яйцо иначе. Потом я вспомнил, что его можно еще и пожарить, нашел сковородку, поставил на включенную плиту, разбил туда яйцо и тут неожиданно замер, вспомнив, как мама пела мне колыбельную, когда я был маленьким и глупым… — Хочешь сказать, что сейчас ты представляешь собой что-то другое? — чуть тише спросил Чуя, на что Дазай лишь улыбнулся, и эта улыбка была настолько светлой, что даже грозный мафиози и тот проникся какой-то странно образовавшейся между ними атмосферой. Осаму прижал пальцы к губам и захихикал как малое дитя. — В общем, я задумался, а когда очнулся, то понял, что вся кухня в дыму. Я принялся тушить трагедию, но запоздало вспомнил, что на раскалённую поверхность строго настрого противопоказано выливать воду, ну и… Разве ты не слышал мой отчаянный призыв о помощи? — Хорошо, что напомнил. Я вроде как проснулся от какого-то писка… — Это был я! — счастливо воскликнул Дазай, обнимая его. — Это я кричал, хоть и не так громко, как ночью, но все же… И тут Чуя вспомнил всё. Причину, по которой Дазай остался у него, как и причину своего утреннего недомогания. Между ног как по щелчку что-то кольнуло, и он скривил губы, на что Дазай подумал, что он просто так улыбается, хотя такую «улыбку» по утрам лучше не видеть. — Ты меня ночью чуть до смерти не затрахал! — вскричал он, хватая его за ворот одежды. — Я чуть богу душу не отдал, пока ты скакал на мне и дергался подо мной, ты что, сумасшедший?! — Пусти, — смеясь, начал вырываться он и за компанию тоже пару раз подергал его за шнурки спортивных штанов. — Всего три раза, на третьем я только распалился, а ты возьми да усни. Я же не изверг какой-то, чтобы буравить себя упавшим членом, хотя я честно старался разбудить… — Меня? — Нет, твой член, — откровенно признался Дазай и даже бровью не повел. — От твоего сознания мало толку было, раз ты так быстро улетел, а вот с телом твоим я бы еще поиграл. Уж больно мне форма и цвет твоего младшенького пришлись по вкусу. Когда повторим? — Господи, — слабо хлопнув себя ладонью по лбу, пробурчал Чуя. — Фильм «Нимфоманка», версия Дазая Осаму… Он стоял к нему спиной и вряд ли мог видеть, как этот до сего веселый и несерьёзный взгляд карих глаз сосредоточенно дырявил ему лопатки и очертание позвоночника, эту бледную кожу и ямочки на пояснице. Вся наигранная радость мигом спала с его лица, и пока Чуя этого не видел, Дазай смотрел на него так, как смотрел этой ночью. Зрачки его глаз стали большими, словно черные жемчужины, что утопали в радужке цвета хорошего дорогого виски. Взгляд Дазая стал расплывчатым, туманным, и он сделал шаг навстречу, но тут же осекся, чуть было не подался назад, когда Чуя резко повернулся к нему, почти увидев этот его взгляд. Этот неожиданный страх со стороны Осаму показался Чуе странным, учитывая вольный и даже пошловатый характер его… — Так что насчет… — было начал Чуя, когда повернулся, и что-то уловил своими глазами, но тут же был пойман в ловушку рук, что замком из пальцев сжались на его пояснице, так и не дав домыслить что-то, что уловили его глаза. — Я кое-что понял, — смотря на него, твёрдо продолжал Дазай. — И ч-что? — нервно выдохнул Чуя, чувствуя его слишком уж близко. — У меня другие яйца горят, понимаешь? — как утверждение вскричал он, смешно при этом выпучив глаза. — Чего?! — Яйца, говорю, горят, — утаскивая его из кухни, сложным деловым тоном повторил Осаму, — помоги мне. — Да почему я?! Найди другого! — Ни за что, — ворковал «студент», опрокидывая его на кровать. — Нет и еще раз нет. — Пощади, я хочу жить, — упав на спину, Накахара еще пытался привстать на локти, но Дазай тут же склонился над ним, внимательно смотря тому в глаза. — Пока смерть не разлучит нас, — настолько серьезно и тихо, даже немного угрожающе прошептал Осаму, что мафиози вздрогнул. — Почему это должна быть именно моя смерть! — закричал Чуя, впервые в жизни осознавая, как смешно, странно и довольно приятно ему сейчас приходится. Он уже давно не ощущал себя настолько… живым? — Нет, подожди, я… ах, стой, не лезь туда своими холодными… Губы Дазая мгновенно накрыли его собственные, и он почти сразу же сдался, будучи очарованным этой губительной волной наслаждения, что, несмотря на боль после тяжелой ночи с новой силой вынуждала его терять себя. А Осаму, скрывая свою тревогу, осторожно приглядывался к движениям Чуи, насколько они искренни, и не заметил ли его новоиспеченный любовник тот взгляд, которым недавно его наградили. «Он не должен видеть меня таким, — лихорадочно думал он, пока кусал чужие губы, — он не должен видеть меня таким…» Однако не сумев совладеть со своей жадностью он все-таки не отказал себе в удовольствии накинутся на это разгорячённое его движениями тело, что отзывалось так сильно даже на самую слабую ласку, на самый простодушный поцелуй. Дазай почему-то подумал, что Накахара, должно быть, очень долго был одинок, сердцем, потому что так отзываться на страсть «не любимого» может только тот, кто грезил этой любовью лишь наедине со своими мыслями, наяву же стравливая себя глубокой печалью одиночества…

***

— Слушай, ну уж если ты совсем на меня лег, то хотя бы не спи! С видом вселенского неудовлетворения Осаму мысленно взял все свои слова обратно о том, что кто там чем не удовлетворен, потому что единственный, кто действительно все еще был возбужден, являлся он сам. — Помилуй, я же ночью не спал… — А храпел так, что пролетающий мимо поезд не разбудил бы, — не упустил возможности съязвить, ответил Дазай. — Так мы трахаться будем или нет? — Нет! — Чёй-та? — А вот той-та! — озлобился Накахара, приподнимаясь на сжатые в кулаки ладони. — Я еще после ночи душ не принял, от меня несет как от свалки. К тому же мне неприятно снова заниматься этим на мокрых и грязных простынях… — Нет, ты что-то путаешь, — улыбнулся Дазай, и в этот момент его улыбка снова показалась Чуе настолько теплой и радостной, что он, пожалуй, закрыл бы глаза на то, что пока они говорили его задницу вроде бы как ненавязчиво продолжали сжимать похотливые, точно привыкшие к сносному потаскунству руки. — Я вытер тебя полотенцем, смоченным в теплой воде, и хоть я не поменял простыни, но накинул поверх них одеяло, а из шкафа достал другое, в которое ты благополучно завернулся ночью. Мы сухие и чистые. Он прервал себя, секунду-другую подумал и с жаром добавил: — И я уже полчаса как пытаюсь снова сделать тебя грязным и мокрым. Давай уже, загреби в рот какую-то часть моего тела и наконец снимай свои панталоны! — Отказываюсь! — Почему?! — У тебя ночью между первым и третьим, или четвертым (я уже сам запутался) разом не стоял, я видел! Мне было неудобно, что удовольствие получаю только я! — Да какая разница, стоит у меня или нет, если ты водишь. — Но ты же вещал о каких-то запредельных размерах, а что в итоге? Может тебя следовало назвать похотливым зверьком? Он неожиданно расхохотался, найдя такую свою мыслью весьма удачной, а вот Осаму побледнел, потом покраснел и взорвался тирадой негодования, явно задетый за живое: — Это было давно! И он вырос! Я был маленьким, он тоже, вот и все дела! И никакой я не зверек, я бык! В доказательство своих слов он метнулся вперед так резко, что ударился носом о подборок Накахары, и оба одновременно зашипели, потирая ушибленные места, хотя по правде Дазай зашипел на мгновение позднее, копируя самого Чую, в чем находил немало такое удовольствие для себя, словно сливал тень своего поведения с его собственной. — Чертову бабушку мне в бабушки! — вдруг громко воскликнул Осаму, отчего Чуя в который уже раз нервно дернулся. — У тебя есть грудь! — Чего?! — Маленькая, конечно, но я могу вжать в неё ладошки, — с расслабленной улыбкой он принялся мять грудь Накахары, и после недолгих раздумий, воспользовавшись расфокусированностью парня быстро причмокнул губами левый сосок, довольно ухмыльнувшись. Какое-то время Чуя инфантильно сносил причмокивающие звуки на своей груди, но почти сразу же вскипел и довольно ощутимо приложился рукой по голове Дазая. — Я тебе что, кормящая мать?! Присосался, блин… — Ну хоть капельку сцежу, я буду очень стараться, — заныл Осаму, с самым честным видом выдавая все свои намерения. Вместо ответа Чуя повалился на него, пытаясь прервать этот поток безумной речи, на что Дазай отреагировал мгновенно, приняв его зло как очередную игру… Они начали возится на кровати, по очереди прижимая друг друга к поверхности, но как не старался Осаму, а снова завалить Чую у него так и не получилось, коротышка был сильнее его в разы, хотя угловатая фигура и маленький вес вряд ли бы натолкнули на такую мысль. — Ха-ха-ха, ты такой смешной, когда от напряжения у тебя вздувается вена на шее, а лицо краснеет словно помидор, — давясь от смеха, откинулся на спину Чуя, пытаясь отдышатся. — Давно уже не было, чтобы утро было таким веселым. Он медленно закончил свою речь и как-то даже приутих, потому что почувствовал, как в его руку медленно втискивается другая рука, переплетая с ним пальцы. «Осторожничает, — подумал Накахара, когда медленной змеей к его лицу приблизилось другое, и Осаму внимательно посмотрел ему в глаза. — Снова попытается склонить к сексу?» К слову, а почему он так зациклен на многократной близости, задавал себе вопрос мафиози и неожиданно для себя мягко улыбнулся. Ему показалось забавным, что несколько темных прядок упали на лицо его нового друга, чуть при этом прикрыв глаза, и он коснулся их, пытаясь заправить за ухо, но для такой затеи они были коротковаты, и Накахара просто удовлетворился тем, что пропустил пальцы другой руки сквозь эту пахнущую табаком и немного гарью шевелюру. «Табак? — снова предаваясь ненужным раздумьям, нахмурился Чуя. — А ведь и правда, он видимо очень много курит, даже его пальцы пахнут сигаретой. И мне как бы знаком этот запах, есть такая марка сигарет от которой только этот запах…» Вдруг он почувствовал, что в груди стало необъяснимо тяжело, он и сам не понял, почему так случилось, но к его грудной клетке словно прижали огромный валун, мешавший нормально думать и даже дышать. Сигареты, сигареты… Он думал об их запахе, находя в этом что-то настолько знакомое, но связанное не с собой или Саем, не с людьми из своего круга. Этот запах, что он сейчас чувствовал, что смешивался с дыханием двух тел, потому что разговоры неожиданно прекратились. Он всматривался в черную бездну в глазах Осаму, а когда так пристально смотришь в чью-то темноту, она отвечает тем. Дазай пристально смотрел на него, его зрачки был нереально большими, словно своими губами он втягивал наркотики, оттенок которых смешался с запахом секса и теплого дыхания, который дарил ему Чуя. В этот момент, как показалось обоим, мир вокруг перестал существовать, из поля зрения исчезла даже комната, солнечный свет был мгновенно забыт. Две темноты, смешиваясь друг с другом в пристальном взгляде, кажется, общались только на своем, лишь им известном языке, что не требовал слов. Дазай первым не выдержал такого мучительного давления в своей груди и уронил голову на грудную клетку Накахары, сжав его ладонь крепче. — Это убивает, знаешь ли, — пробормотал он и тут же поднял глаза. — Убивает так, что хочется еще. Я боюсь умереть в таком пугающем наслаждении, что манит меня словно пламя бабочку, понимаешь? Хотеть утопить кого-то в своей страсти и потерять из виду то, что другая страсть уже топит тебя самого… Ты не мог бы перестать так смотреть на меня, я ведь не железный. Он смутился своих слов и снова покраснел. Чуя никак не мог взять в толк, как этот человек может так очаровательно отводить глаза, когда его щеки заливала краска стыда из-за неуверенности в себе. Это выглядело настолько притягательно, что внутри сразу же чувствовался какой-то непонятный голод, что словно пламя призывал поглотить всё, что только можно было. И Чуя поглощал, глазами, жадным взглядом впиваясь в черты лица, что были так же прекрасны, как и худое, но довольно гибкое тело. — Подумать только, — наконец нарушив тишину, отозвался Накахара. — А ведь в одежде казался таким стручком. Твое тело, я думал, окаменело от постоянной неподвижности за скамьей. — Скамьей? — проявив интерес, спросил Осаму. — Ну да, — ответил Чуя, — ты же студент, или я не прав? Он почему-то сделал такой вывод исходя из его молодого возраста и свободной, даже мешковатой одежды, что люди рабочего класса не всегда и позволяют себе носить, чтобы не слишком оттенятся среди знакомых и друзей, а для школьника Осаму был староват. Дазай чертыхнулся и закрыл лицо руками. — Ну да, студент, — заливаясь густой краской, пробурчал он, и повернул взгляд в сторону Чуи. — Я художник. — Природу рисуешь? — Я больше люблю рисовать с натуры, особенно обнаженку, — хихикнул он и попытался залезть пальцами Чуе под ребра, чтобы проверить боится ли тот щекотки. — Еще люблю рисовать что угодно в разрезе, люблю смешивать краски и коллекционировать кисти и баночки для воды с разными узорами и из разного стекла. А что любишь ты? «Пить так, чтобы захлёбываться в собственной блювотине, — было хотел ответить Чуя, но время прикусил язык. — А я ничем особо не увлекаюсь, разве что красивую одежду люблю. И алкоголь. И виноград… виноградную настойку… вино в общем. Он сощурился и упрямо отвел взгляд. Дазай, тихо смеясь, пощекотал кончик веснушчатого носа подушечкой большого пальца, на что поймал глазами еще более озлобленный взгляд, понимая, что каким бы вредным не был бы Накахара, но это делало его лишь смешнее и еще прекрасней.

***

Годами ранее «Рыжие волосы, голубые глаза, веснушки на лице… Сколько бы не смотрел на себя в зеркало, а злость к собственным родителям затемняет рассудок. Как можно жить в стране где все темноволосые и так страшно выделятся среди черно-белой толпы, это приводит в отчаяние, я так больше не могу. Еще и тот полоумный кретин, что днями на пролет таскается за мной по пятам, надоел…» Одетый в хорошо выглаженную белую рубашку и черный жилет он внимательным взглядом осмотрел весь свой костюм, зацепившись глазами за короткие шорты, что еще больше выделяли белизну его ног. Его кожа была прекрасного молочного оттенка, и хоть он старался загореть, но на деле лишь сгорал, покрываясь неприятным красным оттенком. Он в который раз потрогал свои рыжие волосы, накрутил чуть кудрявый непослушный локон на указательный палец и хмуро посмотрел на себя в зеркало. — Врагу не пожелаешь, — наконец-то подытожил он, тяжело выдохнув. — Лучше бы мне родится таким, как… Снова ты! В отражении зеркала он увидел метнувшийся в его сторону взгляд и быстро повернул голову. Другое тело, что до этого робко выглядывало из-за угла тут же исчезло из виду, и Чуя недовольно поджал губы. — Эй! — крикнул он, сжав кулак. — А-ну немедленно покажись, иначе если догоню, то одной руганью не отделаешься. Я знаю, что ты там, покажись немедленно! Этот странный мальчик, что все время припрыгивал на костыле и носил гипс на ноге был белой вороной среди всех остальных, хотя его внешность, в отличие от Чуиной, была, как бы сказать, традиционной, что ли. Черные волосы, темные глаза, чуть загорелая кожа. Он тоже был одет в рубашку и шорты на подтяжках, а его гипс был белым-белым (явно часто менялись бинты на нем) и почему-то такая чопорность сего парня выводила Чую из себя. Каждый раз как он смотрел на него, ему казалось, что он смотрит на себя, только в каком-то кривом невзрачном отражении. Мальчик робко выглянул из-за угла и стукнул костылем. Теперь Чуя смотрел на него еще более озлобленно. — Ты всегда прячешься, и никто не хочет играть с тобой, — начал он, подняв указательный палец вверх, — я говорил тебе, чтобы ты не шастал за мной по пятам, а если что-то хочешь, то подойди и прямо спроси! — Но я не… не могу спросить, — тихо ответил он, и Накахара так удивился этому слабому, едва ли не звонкому голосу, что даже немного остыл. — Ты слишком быстро носишься по дому, еще быстрее по улице, а я не могу… не могу быстро ходить, даже просто прямо ходить. Ведь видишь же, что я болен… Какая-то жалостливая грусть слышалась в этой медленной монотонной речи, но когда голубые глаза Чуи заметили падающие с уголков темных глаз слезы, совсем растерялся. — Ей, ты чего? — быстро подбежав к мальчику, Накахара начал подбадривать его легким похлопыванием по плечу. — Ну прости меня, чутка зло на тебе согнал. Я знал, что ты за мной ходишь, но не думал, что ты такой робкий, и что хочешь что-то просить. Я просто смотрел на свои рыжие волосы, они меня злят сильно, вот и разнервничался, прости меня. Ну прости! — А почему ты сердишься? — престав плакать, спросил мальчик. — Их цвет так похож на оттенок диких лилий, что растут в саду, и у меня в комнате этот цветок стоит в самой красивой вазе, знаешь, — его тихий голос, кажется, обрел некую устойчивость. — А твои веснушки совсем не бесполезны и вовсе не уродливы, как ты недавно причитал перед зеркалом. У тебя такая белая кожа, как молоко, а они похожи на кристаллики коричневого сахара, что утопают в этом молоке, и, знаешь, когда думаешь об этом, то не можешь удержатся от мысли, насколько же сладким должно быть молоко, если в нем плавает самый сладкий сахар из всех, и я подумал… может, и твоя кожа такая же сладкая, если её п-попробовать… — Попробовать? — откровенно и весело удивился Накахара, громко расхохотавшись. Мальчик и вовсе притих, прислушиваясь к этому звону колокольчиков, что ощущались в тембре его еще детского голоса и улыбался. Он был счастлив. — Ну давай, попробуй, раз тебе так интересно. Мне, кстати, тоже, но я же не дотянусь губами или языком к своему лицу. Сделай ты и расскажи, какое молоко с сахаром на вкус. Мальчик сначала не понял, шутит Накахара или издевается над ним, и даже стукнул костылем, отходя назад. Но Чуя улыбался, по-доброму улыбался и даже закрыл глаза, подставив ему свое лицо. Худое мальчишеское тело задрожало от сильного волнения, и он так и не решился снова приблизится к слепящему всех и вся Чуе, что был больше похож на солнце, нежели на человека. Он сиял и было в этом что-то такое что притягивало. Накахара недовольно надул губы, но держал глаза закрытыми. Он ждал, понимая, что если сейчас откроет глаза, то этот чудак точно убежит. Однако время шло, ничего не происходило и устав стоять в одном положении он уже было хотел выпрямится, когда почувствовал, что его коснулись. Легкая, словно пушинка, рука прижалась к его ключице и лица коснулось что-то настолько обжигающе холоднее, хотя нет, всего лишь прохладное, что Чуя тут же открыл глаза и мотнул головой, поворачиваясь глазами к другому лицу. Их взгляды столкнулись, взгляд светлых и темных глаз, что тут же выстроили мост между чем-то невидимым, но несомненно важным. Чуя немного открыл рот, будто желал что-то сказать, когда мальчик вдруг заговорил первым, улыбаясь мягкой и очень обворожительной улыбкой. — Такую сладость мне больше не сыскать, — медленно сказал он, чуть краснея, — ни в запахах, ни во вкусах, ни даже в цветах. — Д-давай мелом на улице рисовать, — с легкой дрожью в голосе проговорил Накахара и лихо отпрыгнул назад, чуть не подвернув лодыжку, отчего даже немного взвизгнул. — Я видел на стене в твоей комнате те узоры от разноцветных карандашей. Наверное, ты будешь великим художником, очень здорово нарисовал, — чтобы сказать хоть что-нибудь почти прокричал Накахара, подняв большой палец вверх. — Ну, пойдем же. Мальчик не двигался с места, смотря как Накахара скачет словно блоха, никак не отнимая взгляд от пола. — Так ты… ты считаешь их красивыми, эти узоры? — тихо проговорил он, напрягаясь всем телом. — Это… красиво? Накахара не знал, что за эти рисунки на белой стене мальчика сначала избили, а затем, не уследив, не увидели, как тот выпрыгнул в окно, благо это был второй этаж, а под окнами была мягкая трава и кусты с большой листвой. Мальчик отделался переломом ноги и легким ушибом лица, после чего с ним никто не хотел говорить и больше его не трогали. Но Чуя не знал об этом и продолжал быстро говорить: — Они все черно-белые, очень грустно, вдохни немного жизни в эту унылость, — уже более убедительно продолжал он. — Нет, не говори так, я исправлюсь! — слишком живо прокричал мальчик, буквально задыхаясь от волнения. — Я исправлю, тебе понравится! А еще я вытягиваю запахи из цветов и у меня есть целая шкатулка различных запахов, они-то тебе должны понравится, они точно найдут твое одобрение! — Да хватит, расслабься, мне всё в тебе нравится, — успокаивал его Накахара, видя, что тот вновь близок к тому, чтобы расплакаться. — Да всё, не волнуйся ты так. Господи, и чего же ты такой плакса, было бы над чем реветь. Давай, приободрись, мы же идем играть. Ну, равняйсь! Мальчик как по команде выпрямился, уронив костыль и тут же словно маятник наклонился (упал) в левую сторону, но был тут же подхвачен другим телом, что закинуло его руку на свои плечи. — Вот так, — подведя его к большому креслу, Накахара усадил туда своего… друга. — Я только за мелом сбегаю, и мы обязательно порисуем, дождись меня, хорошо? Мальчик молчал, с каким-то неясным удивлением смотря на него. — Буду ждать, — наконец-то выдавил из себя он, снова спрятав глаза за длинной чёлкой. На выходе из комнаты Чуя еще раз обернулся к нему, поднял палец вверх и с улыбкой убежал, возвратившись обратно где-то минут через десять. Они вместе вышли на улицу, запачкали мелом асфальт и себя самих, снова поднялись в комнату, на этот раз это была комната мальчика, тот раскрыл ему свою шкатулку и до полуночи они болтали и играли с колбами и разноцветными карандашами. На следующее утро Чуя проснулся один среди стен расписанными черным и белым цветом. С того дня он больше никогда не видел мальчика, прихрамывающего на костыле…