Бесконечный мир

Возможно однажды… Да, однажды, когда я увидел тебя, и внутри что-то замерло; когда я коснулся тебя — и сердце пропустило удар. Однажды, однажды… Что это было? Слабость? Наваждение? Я тогда еще не знал, что подобными симптомами может изъяснятся лишь одно чувство, но это чувство, что загадочным миражом располагалось на страницах старых фолиантов, которые мне были отцом, братом и матерью… Я был так одинок, что моё сердце перестало осознавать себя, а разум постепенно терял волю. Я и не понимал, кто я, что я вообще такое? Зеркало не давало ответов, какой-то труд тоже. Я просто жил и дышал, как цветок в ожидании того самого наваждения. И оно обнажило себя, ворвавшись в мою жизнь чем-то настолько солнечным, что я замер, пораженный этим ослепительным сиянием. Я замер и почти сразу же сдался, но чему я сдался? Я сложил оружие которое даже не осознавал, преклонил колени и простерся ниц. Это были доли секунды, это все происходило с моей душой, когда мои глаза впервые увидели тебя. Я сдался в плен этому наваждению, и оно погубило меня в одночасье. Кажется, я впервые осознал себя, осознал в этом чувстве. Твои глаза, прекрасные, глубокие, таинственные… Мне не достать краску с таким же глубоким цветом, как у твоих глаз, а кожа… Эта прекрасная молочная кожа и эти очаровательные веснушки на твоем лице, такие миленькие, что их хотелось целовать и лизать, даже кусать! В то время тело еще было не способно осознать физическое возбуждение, а вот разум был едва ли не в экстазе. Это чувство сравнимо с тем, как если бы ты нашел свое место в этом мире и впервые осознал себя. Ты, я, этот бренный мир… А между нами целый океан любви, в котором я утопал одинокими ночами в глубине постыдных и печальных снов. Сколько раз я об этом грезил мне и не сосчитать, но я и подумать не мог, что мечты станут такой сокрушительной явью… Твое тело, аккуратное и пластичное, немного твердое и как бы худое — оно прекрасно. Каждый изгиб на нём совершенен, каждая его часть вызывает трепет и возбуждение. Аккуратно проводить пальцами по коже, будто огибаешь очертания мраморной статуи, осторожно, даже не дыша. Но я слышал, как ты дышал, видел, как вздымалась твоя грудная клетка. Сильнее всего двигались мои глаза… Прижиматься к твоему обнаженному телу было утопией для такого ничтожества, как я, и я не мог поверить, что не сплю, что это мне не снится, что ты рядом, теплый и живой, а самое главное — реальный. Твои волосы, что так небрежно рассыпались по обе стороны плеч, такие прекрасные волосы цвета огненного рассвета. И их запах, что похож на ливень в хвойном лесу. Капли стекают по коже подобно прозрачным бусинкам, и с этим наркотиком я не сумел совладать. Он поразил во мне всё, коснулся всех мест поглощения: моего носа, языка, а попав еще глубже погнался экстазом по венам, проник глубоко под кожу. Я зарылся в этот запах, я спрятался в нем, а прозрачные бусинки лишь распаляли мою жажду. Я почти потерял голову… Но даже это мое благоговение не сравниться с тем, когда я почувствовал тебя в себе. Говорят, что можно желать настолько сильно, что хочешь посадить обожаемого человека себе в животик, съесть его всем чем только можно, фантазией там или же взаправду сцепить зубы на обожаемой коже. Ах, эта кожа, её мягкость, затем влажность, и возникшие запахи, вскружившие мне голову. Чувствовать, как ты стал частью меня, как ты, еще одно тело, но уже вместе с моим… и мы единое целое, и став этим, каждое, даже самое крохотное движение вызывало во мне бурю эмоций, моя кровь с удвоенной скоростью гналась по венам, отлила от головы и двинулась в самый низ, туда, где расцвёл плод нашей близости, нашего единства, нашей любви. Мы занимались любовью, и я чувствовал, как дрожало твое тело, я испытал «тот самый момент» вместе с тобой, когда ты, как когда-то и я сдался, охваченный пеленой этого желания. Я загнал тебя в ловушку похоти, в ловушку любви двух тел, и ты попался в мои сети. Я победил. Отныне ты стал только моим… Когда ты, уже теряя сознание и сбившись со счету умолял меня остановится, я сжал твои запястья, прижав их к подушке над твоей головой. Ты этого даже не почувствовал, ты был «пьян» и я мог делать с тобой все, что только хотел. И я делал, понимая, что из этого наслаждения тебе уже не выбраться, я не позволю. Будучи в полуобморочном состоянии ты уже не понимал, как я целую тебя, как вылизываю тебя, как кусаю тебя. У тебя уже не было чем кончать, а я все равно двигался на тебе, хотя и у меня от усталости уже плохо стоял, но… ты так этого и не понял, но все последние разы у меня был… сухой оргазм, вот почему я не мог успокоится. Я взбесился, я хотел больше, жадность ломала меня изнутри, пока я снаружи ломал тебя. Я хотел тебя всего, я хотел забрать все и даже не дать возможности тебе очухаться от этого наваждения. Я боялся, что что-то может случится, что ты очнешься, что-то поймешь и больше никогда не посмотришь нам меня с желанием. Как вытягивают из человека плохую кровь, так и я вытягивал из тебя все накопившееся желание, которое ты отдавал в мое тело, и оно впитывало его, поглощало в себя. Я бы жил с этим вечным ощущением невообразимой наполненности, потому что никому не дано испытать того, что испытал я… с тобой, таким покорным, таким потерянным. Кто я для тебя, каким меня видят твои глаза? Я захотел тебя с той самой минуты как увидел, но в ту ночь я не мог решится, ведь несмотря на всю свою серьезность и грубость ты выглядел таким одиноким, таким пугливым, таким нерешительным. Я хотел соблазнить тебя в ту ночь, бог мне свидетель, я даже хотел тебя изнасиловать или дать тебе что-то, чтобы ты ничего не понимал, только чувствовал, и тебе стало бы легче. Ты ведь плакал и стонал, тебе было так больно… а я в бессилии своем метался по комнате, передвигаясь беззвучными шагами. Я был так измучен твоей болью и невозможностью тебе помочь, это терзало меня, рвало изнутри! Я не мог отпустить тебя, хоть ты меня и выгнал. Я вернулся, чтобы попытаться еще раз, а ты… ты так посмотрел на меня, тогда на кухне, и таким отчаянным желанием были наполнены твои глаза, что я готов был убить себя если бы ты мне отказал. Я хотел тебя, как же сильно я хотел тебя… Я желал твою душу, что томилась в клетке плоти, и сломав твою плоть я коснулся твоей души своей. И ты закричал, изливаясь глубоко в мое тело, и я принял всё, я всё забрал, всю твою боль, все твои сомнения, всю тяжесть твоих грехов. Я поглотил, и мой разум помутился в экстазе. Ты был великолепен, и я никак не мог насытится тобой… Смотреть на твое распластанное, тяжело дышащее обнаженное тело, понимая, что при всем желании «бал» должен вести ты, я и тут вывернулся, не позволив тебе буквально ничего, однако оставив за тобой привилегию мужчины. Мне оставалось лишь стать для тебя женщиной, хотя мне было все равно. Я расценивал себя только как похоть у которой не было определённого пола. Я был сгустком желания и просто искал пути к его облегчению, удовлетворению. Я хотел быть «сытым», поэтому я так жадно вгрызался в твое тело, я искусал тебя всего, я вылизал твою грудь, твои бедра, моя голова долго оставалась между твоих разведенных ног… И ты стонал, стонал как впервые познал любовь. Это ты был женщиной, Накахара Чуя, и это я в действительности брал тебя. Наши роли распределили не позиции, а сила желаний. И да, я тоже хотел войти в тебя, но уже такого позволить себе не мог, даже не смотря на то, что довел тебя до предела, и ты мог даже не заметить, что именно я собираюсь сделать. Я не хотел так покорять тебя. Мне пришлось отбросить это желание, потому что… я хочу, чтобы с таким намерением ты пришел ко мне сам… Ох, мой милый, милый Накахара Чуя. Мне не хватит слов, чтобы описать это блаженство, что я испытал… нет, что мы испытали с тобой. Я умер в эту ночь и вновь переродился, но в этот раз ты был рядом. Сгоревший в пепле отчаяния Феникс в который раз открыл глаза, но сегодня, именно в эту ночь он впервые улыбнулся своему рождению, потому что его глаза видели тот самый рассвет, что грезился ему лишь во тьме, в глубокой темноте, когда никто не видел, и когда я грешил на всё твое существо, конечно же презирая себя за похоть. Где бы я не находился, но когда оставался один уничтожал весь свет, падал обнаженным на ткани и подушки, и, глубоко потерявшись в себе выстанывал твое имя. Я обнимал себя, представляя, что это твои руки обнимают меня, и ласкал себя, тоже представляя, что это твои пальцы обхватывают мое самое слабое и уязвимое место, место, через которое я находил выход всем этим любовным вещам. Трогать себя и думать о тебе; закатывать глаза, подойдя к черте, и думать о тебе; выгибаться в спине, широко раздвигая ноги и стонать от боли и удовольствия одновременно, все равно думая о тебе… Мои глаза были закрыты, а по ту строну век выжигался образ, дополняемый моими желаниями. Лишь представить на минуту как твои волосы касаются моего лица, как ты склоняешься над моим ртом, целуя своими губами мои губы, как они же чертят себе скользкую дорожку и спускаются ниже… Я был готов заплакать от такого страшного одиночества, я ужасно жалел себя и то, что так страстно любил. Я хотел тебя, Накахара Чуя, я любил тебя внутри своей проклятой утопии. А потом ты нашел меня, и больше не было нужды закрывать глаза. Они были распахнуты, я смотрел только на тебя… и не мог моргнуть, пока глаза не заслезились, поэтому… я желал бы убить тебя и навечно соединить с собой. Еще раз нашей разлуки мне не пережить, я умру от горестного одиночества. Однако, однако… прошу, умоляю, ставя свою душу на кон этому всему, я прошу тебя… люби меня, я умоляю, люби меня… Без тебя я не буду жить…

***

Они были похожи на ангелов, задремавших на неровной поверхности разбросанных одеял. Кровать не скрипела, однако два тела сразу (почти лежавших друг на друге) из-за своего веса создавали углубление, и даже могло подуматься так, словно это кратер упавшей на землю звезды, а в его дне, в его теплом, усеянном звездной пылью дне спят два излучающих тепло существа, что в поиске любви и смирения тянутся друг к другу. В квартире не было никакой еды, кроме распечатанных хлебцев, свежего белого хлеба и соевого соуса. Тем и перекусили, после чего сразу же легли спать. Они оба чувствовали усталость, мышцы болели, и они больше не говорили. Дазай начинал дрожать всякий раз, как Чуя несознательно пытался ускользнуть от его объятий, и хотя их накрывало плотное одеяло, Осаму дрожал и нервничал, сразу же ища ладонями теплый комок плоти. И находил его, после чего душил в объятиях, зарываясь носом в волосы на затылке. Ему нравился запах, и его дыхание обжигало Чуе кожу. Будильник на телефоне Чуи дал о себе знать в три часа дня. От громкой трели он сморщился как недовольный младенец, и было потянулся рукой к лежащему на тумбочке раздражителю, когда другая рука, что была ближе, накрыла телефон своей ладонью и, чуть приподняв, бросила его в сторону оконного стекла, и Осаму очень провезло, что окно было закрытым. — Что ты вечно норовишь чужое имущество испортить, вредитель? — скорее вымученно, нежели озлобленно, промычал Чуя, пока хныкающих от его пробуждения Дазай лишь плотнее укутывался краем одеяла, пряча под ним голову. — Вставай, уже давно за полдень. Сев на кровати и потянувшись, Чуя еще раз осмотрел комнату. Это скорее было делом привычки, хотя он все равно не зацикливался на том, что видит. Просто пытался проснутся, просто его волосы торчали во все стороны, а надетая ранее какая-то футболка с глубоким вырезом, что, к слову, была ему велика, скользнув обнажила часть плеча и ключицу. Чуя заученно поправил её назад, но она снова соскользнула. Затем же, словно восставая из мертвых, на кровати сел и Дазай, сквозь щель склеенных век наблюдая обстановку. — Выспался? — Мне снились кошмары. — Кошмары? — Да. Ты был голым, сидел на мне, а когда я попытался повернуть удачу к себе лицом, увидел, что у удачи нет ни пестика, ни тычинки, ни уж тем более черной дыры. Я так испугался, что даже слова не мог сказать… У Дазая на удивление волосы были взлохмачены, что называется «прилично», и прическа «после секса» ему очень шла и не была похожа на то гнездо, которое уже ощупывал на себе Чуя. «Ну как так, — зло думал он, — у меня волосы длиннее, чуть вьются, а в разные стороны все равно торчат, а у этого только чуть загнулись на затылке, ну хоть вешай этого мерзавца за такую умную шевелюру!» Осаму, не слышавший его мыслей, без всякого смущения сбросил с себя одеяло, и Чуя, покраснев, сразу же отвернулся. Он был голым, и нисколько себя не смущаясь (да что там себя, хоть бы оппонента смутился!) медленной гусиной походкой потопал в ванную комнату, на ходу зевая и почесывая затылок. — Сколько минут твой бойлер нагревает воду? — уже из ванной крикнул он, на что Чуя громко ответил ему: — Минут десять. Нажми на кнопку, помеченную синим цветом, чтобы душ не был ледяным. Прежде чем принять ванну, в Японии всегда сначала моются под душем, что закреплен рядом с самой ванной. Это даже немного смешно, ведь получается, что ты будешь мыться будучи чистым. Из-за такой чистоплотности японцы больше остальных стран в мире потребляют воду, и чтобы спасти планету пользуются нагревателями воды. Дазай безумно не любил эти маленькие, страшненькие экономные ванны, в которые, чтобы опустится и более-менее расслабится, нужно было согнуть ноги и просто сидеть, поджав под подбородок колени, поэтому у него самого ванны не было, а мыться он ходил в бани. Однако у Чуи ванна была чуть короче его собственного роста, что непомерно порадовало любившего вытянуть ноги Дазая, так что полоскаясь под душем он не мог дождаться, когда наконец-то нагреется вода и можно будет побаловать себя, полоскаясь в теплой водичке. Он имел иммунитет перед паром и был рекордсменом долгого пребывания в душной бане, за что его отмечали как особого посетителя, и много старичков наведывалось к нему, чтобы посоревноваться в стойкости. После последнего такого соревнования всех членов спора незамедлительно ожидала госпитализация. Ну, кроме одного, на бедрах которого от жаркого пара растворилось полотенце, а он все продолжал сидеть. Может поэтому он был таким худым?.. — Какими лезвиями ты пользуешься? — все же решившись зайти в ванную комнату, спросил Чуя, опускаясь на колени перед шкафчиком, раскрыв его. Тот находился под раковиной. — Ты бритву имеешь ввиду? — намыливая себе плечи, переспросил Осаму. — У меня дома только опасное лезвие и специальный крем. Не люблю пенку, от неё кожа слишком щиплет. У Чуи были запасные комплекты с лезвиями и щеткой, поэтому он, не спеша, начал доставать все, что могло бы пригодится. — Ох, какая честь, — медленно повел Осаму, наконец-то добравшись до шампуня и создав на голове пенную вечеринку. — Оно все запаковано… Это ты для меня стараешься? — Нельзя чтобы у тебя из пасти воняло, — меланхолично ответил Чуя, громко захлопнув дверцы. — Мы все-таки вместе отсюда выйдем. Не делай мне стыдно перед соседями. — Можно подумать они все соберутся, чтобы поглазеть на это чудовище, — хихикнул Дазай и добавил: — Впрочем, после сегодняшней ночи все соседи должны были догадаться, что у тебя появилась личная жизнь. Чую этот ответ слегка перекосил, но он взял себя в руки, сжав кулаки и встряхнул ими, подбадривая себя. Бойлер издал писк и Дазай весело хлопнул в ладони, поворачивая кран. Полился настоящий кипяток. — Вай, горячо-то так, — радостно прошептал он, когда полностью смыв пену почти запрыгнул в ванну. — Побалуемся в горячей водичке вместе, Накахара? — Ты бы не мог уже наконец замолчать? — скрестив руки и прижавшись к стене, Накахара наблюдал за блаженным выражением на лице Дазая, что и правда вытянул ноги, только наткнулся на преграду в виде стены покрытой плиткой, и, скользнув ими вверх, почти до носа зашел под воду. Он был таким странным… Вел себя как ребенок, но с таким телом вызывал двоякие чувства от такой своей беспечности. Был скорее похож на человека, которому вроде как нельзя доверять. Уж слишком улыбчивые люди чаще всего оказываются теми еще ублюдками, и Чуя чувствовал эти сомнения. Этот человек, с которым он провел уже вторую ночь и утро, с которым спал во всех смыслах и который чуть не сжег ему кухню, пытаясь сварить яйцо… «В тебе есть что-то притягивающее, — подумал он, чуть сузив глаза, — и пугающее, отталкивающее, но не противное. Ты словно затычка, пытаешься проникнуть во все места, но зачем? Твой взгляд, что метает искорки веселья порой омрачается такой немой волной, что становится неловко. Кажется, что если ты вдруг еще так замрешь, то сделаешь что-то, что может плохо кончится… И даже тот факт, что в постели этому котяре явно не было равных, наталкивало на мысль уже совсем другого оттенка. Со сколькими он должен бы сделать «это», чтобы стать таким? Через сколько рук он прошел, чтобы стать настолько раскрепощённым, и как много губ его целовали, чтобы сделать настолько жадным… Он немного походил на Сая, только сдуревшего на почве желания Сая, а ведь он был шлюхой. Неужели и Осаму такой же?.. — Ты чего завис? — словно из ниоткуда позвал его голос, и Накахара мгновенно встрепенулся. Он и не заметил, как уже довольно долго прожигал Дазая взглядом, почти не мигая и совсем не двигаясь, так и оставшись подпирать стену. Комната наполнилась паром, его футболка прилипла к телу. Осаму с улыбкой смотрел на него, отмечая, как капельки пота выступили на белой коже, как (снова) скользнула вниз футболка с глубоким вырезом, как обнажилось плечо… — Будь такой твой взгляд устремлен на меня ночью, — как бы немного смутившись, сказал Осаму, видя, что тот не собирается ему отвечать, — я бы заалел как юнец. — А ты разве им больше не являешься? — глухо спросил Чуя, у которого с Дазаем были четыре года разницы в возрасте. — Тебе только восемнадцать, а ты уже так испорчен… — Откуда тебе знать, есть ли мне восемнадцать или нет? — лихо подмигнув ему, интимным полушепотом спросил Осаму. Чуя сглотнул. «Да нет, не может быть, — отрицание — первый признак согласия. — Я что, снова наступил на одни и те же грабли?..» — Пфф… — прижав сжатую в кулак ладонь ко рту, тихо захихикал Дазай, после чего разразился громким смехом. — Такую испарину на твоем лбу я не видел даже тогда, когда тебе и кончать-то было нечем, а ты все тужился, пока я прыгал на тебе. Господи, спасибо тебе за эти эмоции, теперь мне есть с чем умирать, ха-ха-ха… Этот смех, до того заразительный и приятный на слух, что Накахара даже заслушался. Он тоже немного прыснул со смеху, когда Дазай, не удержавшись, в прямом смысле пошел на дно с торчащими вверх ногами, после чего вынырнул и протер глаза. Он изрядно удивился, когда увидел пристальный взгляд прямо напротив своего лица и замер, точно загнанная в угол кошка. Его глаза расширились, капли воды капали с кончика носа и кончиков волос. Пальцы сжались на бортике ванной. Влажные и блестевшие от воды губы были приоткрыты. — Закрой глаза, — тихо попросил Чуя, на что Осаму даже не шелохнулся, но скорее рефлекторно опустил веки, подчинившись услышанному. — У тебя тут царапина на щеке. Прости… Мягко приблизившись к нему еще ближе, Чуя скользнул одной своей щекой по щеке Осаму и лизнул рану, что тут же болезненно защемила, но уж слишком приятная дрожь от этой боли словно медленно поразившей его молнией прошлась по телу Осаму. Он сразу же покрылся гусиной кожей и часто задышал, когда тот же язык влажным кончиком скользнул ему за ухо. — Чуя… — тяжело выдохнул Осаму, когда Накахара, сжав между пальцами его влажные волосы, чуть потянул их вбок, отчего и голова Осаму слегка наклонилась. Он прикусил мочку уха, после чего мягкими покусываниями двинулся по всей ушной раковине и даже погрузил язык внутрь, сам удивляюсь, почему двигается именно в таком направлении и вообще захотел именно этого. Дазай в свою очередь коснулся слабым поцелуем его шеи и чуть привстал, обнимая его. Его влажные пальцы впились в мокрую ткань на спине и сжали её, после чего он сомкнул кольцо объятий на его пояснице, скользнув ладонями под ткань, оглаживая спину. Когда одна из его рук поддела резинку спортивных штанов, пытаясь чуть-чуть спустить её вниз, Чуя отстранился и внимательно посмотрел на красного уже не только от пара, тяжело дышащего Осаму. Они смотрели друг на друга, вот только взгляд одного отражал желание, а другой же… это был сложный задумчивый взгляд человека, который, если сравнить, пытается понять прочитанное на иностранном языке. — Неужели еще хочешь? Ты все еще можешь этого хотеть… — начал Чуя, после чего перефразировал: — Нет, не так. Почему ты хочешь меня так сильно, мы ведь даже не знакомы… Известная поговорка, что постель не повод для знакомства, но кожей мафиози чувствовал, что это явно не про этого парня. Такую страсть, который тот показал ночью, сложно было приписать простому желанию одноразовой близости, просто чтобы «спустить и успокоится». Он нутром чувствовал, что это было что-то другое. Дазай был таким жадным и таким ненасытным, что складывалось впечатление, словно Чуя был единственным, кто мог его накормить. Даже взгляд этого человека, метавший искорки веселья, был двояким и быстро сменяющимся. Он был… голодным, но голод этот был другим. Но что могло довести его до такого голода Чуя не совсем понимал. Ведь они не знают друг друга, между ними была близость. Всего лишь близость, но сейчас этот человек моется в его ванной, без стеснения расхаживал голым по квартире и много говорил, рассказывал и шутил, даже чуть не спалил его дом, словно они были… не чужими друг другу и что что-то понимали. — Почему? — Дазай отвел взгляд, кажется, углубившись в себя. — Потому что ты сделал мне больно. — Что? — удивился Чуя и заметил, как тот неожиданно сжался и как будто тепло ушло из его тела. Это было странно. — Однако же, какая боль, — продолжил Дазай, вымученно растягивая губы в слабой улыбке. — Эта царапина… на моем лице… царапина… Он явно хотел сказать что-то другое, но прицепился лишь к слабо поврежденной коже, которую Чуя уже стал гладить ладонью, чувствуя вину, что был неосторожен. Дазай на его ласку отреагировал настороже, разом растеряв всю легкость. — Я… — было начал Чуя, когда его лицо обхватили две влажные ладони и приблизили к себе. Накахара сглотнул. — Ведь это был яд, — вымученной и настолько печальной улыбкой ответил ему Дазай, что у мафиози сжалось сердце. — Яд, что поразил в самое нутро и разошелся вместе с плохой кровью по таким же плохим венам. Плохая кровь, понимаешь?.. Это тебе не разбавленная краска в стаканчике с водой, которую можно заменить в любой желанный момент. С этой кровью приходится жить и от неё никуда не деться, а ты… ты подмешал в эту плохую кровь что-то другое, и с тех пор я каждый день горю, и моя кровь пылает следом… Вот причина всего моего страдания — именно это желание… Он резко и неосторожно поцеловал его, снова сделав это мгновенно, снова грубо и неосторожно, снова спеша, не то убегая от чего-то, не то пытаясь что-то догнать. Чуя был обескуражен его печальными словами. Они пробудили в чем что-то, но мафиози не мог разобрать смысла в этих нахлынувших на него чувствах. Он что-то понял, но опять же это был иностранный язык, который нужно было перевести. Внезапно Чуя распахнул глаза. — Почему ты плачешь? — смотря в мокрые от слез глаза Осаму, Чуя услышал, как тот несколько раз всхлипнул. Он выглядел таким несчастным, словно ему было очень больно. Дазай не ответил и просто смотрел на него. Чуя нутром поучаствовал, что что-то должен был понять, Осаму ждет от него чего-то, потому и молчит, но мафиози нечего было ответить, он ничего не понимал и страдал из-за этого. Комок боли подкатил к горлу, когда он смотрел как крупные капли слез стекали по красному от пара и напряжения лицу, и падали в горячую воду. «Ну почему… почему ты плачешь, а я чувствую вину за это…» — с невероятной болью на сердце думал Чуя, пока словно снова обрезая нити своей надежды Дазай не впился в его губы еще раз, и целовал, целовал, целовал, причем так целомудренно, что Чуя скорее инстинктивно первым скользнул языком по его губам, пока ему навстречу не показался другой. Этот интимный, влажный и очень развратный поцелуй был таким сладким, что они, совершенно не смущаясь ни звуков, ни вида, лизали языки друг друга, переплетали их, после чего углубились в самый немыслимый, будоражащий кровь французский поцелуй. Чуя присел на колени и почувствовал боль от соприкосновения с полом (до этого он был на корточках) из-за чего шире развел бедра и полностью сел. Осаму, к его удивлению, все время подавался вперёд, пока наконец в буквальном смысле не выполз из ванной, упав в на него, благо, что пока еще был в здравом уме и защитил Чую от удара о плитку, придержав его голову ладонями. Обнажённый и разгоряченный он снова восседал на нем. Уродливые и скользнувшие с его тела мокрые бинты болтались на нем словно длинные тряпки. Чуя почему-то эти полоски такни взбесили не на шутку, он потянулся к ним рукой и рванул их, причинив Осаму ощутимую боль, поскольку потянув за один конец, в другом месте натянулось сильнее. — Там нет ран или увечий, не бойся, — глухо прошептал Осаму, склоняясь над ним. — Зачем же ты их носишь? Он лишь улыбнулся, прижав его ладонь к своему сердцу уже в который раз. — Я ранен, но ранен иначе. Ты, обнимающий меня, но не знающий ничего должен понимать, что до момента нашей встречи мне было так больно, что я решился всем и каждому показать, насколько искалечен. Это странно?.. Чуя не ответил, поскольку снова почувствовал давление между своих ног. Этот прижимающийся к нему голый юноша с удивительно развратным и гибким телом снова пытался лишить его разума и приглушить позывы уже не такой явной воли. Разум Чуи еще пытался воспротивится в желании получить ответы, но тело было сильнее и его желания имели явный перевес. — Когда мы становимся одним целым, мне кажется, словно весь мир снаружи просто исчезает, а меня самого нет — я становлюсь Нами, а не грешным и уродливым только собой. Это приятно, знаешь ли… Он снова взял его, снова собой и снова сделал это так, как сам того хотел. Клубы пара, окружая их, служили туманной ширмой, обволакивая своим влажным туманом каждое их движение, каждый изгиб на теле. Шум воды и мокрый пол будто создавали вокруг них покрытый тайной и секретами купол. В этом куполе, где были лишь они вдвоем не существовало ничего больше и одновременно было все. Дазай целовал его, двигался на нем, постоянно брал его ладони в свои и возил ими по своему телу, все делал сам, словно Чуя был неподвижной теплой куклой, и последнему это не то чтобы не нравилось, просто нагоняло ощущение странности, но все же мафиози никак не мог пересилить себя и взять инициативу в свои руки. Ему было хорошо от этой неподвижности, что Осаму так трепетно и жадно любит его, что от всего его разгорячённого тела собственная кровь вскипала сильнее… Он даже не помнил, как тот раздел его, снова обнажив, и так долго вылизывал его кожу по всему телу, как обнял его, целуя уже в губы, и Накахара, поддавшись минутному порыву, перевернул их и уже по своей инициативе резко вошел в него, разведя их сомкнутые ладони в стороны, и двигался медленно, упиваясь этими ощущениями, прижимаясь лицом к его лицу, чувствуя это волшебное трение кожи на коже. — Ты мне тоже… нравишься… — медленно проговорил Чуя, за что получил осыпание поцелуями. Дазай сжимал в руках его мокрые волосы и после его слов начал стонать так громко, что Чуя, снова подчиняясь первобытному инстинкту как-то сошел с тормозов и начал двигаться так быстро, что не обратил внимание даже на то, как боль в ногах привела одну из них к онемению. Пол был таким неприятно твердым, но приятно влажным и теплым из-за пара и горячей воды, что уже давно переливалась за бортики ванны и топила их в своем тепле, создавая свое влажное ложе для их сошедших с ума тел. Но случилось кое-что, что часами позже Чуя вспоминал с неким напряжением, даже раздражением. Когда он захотел перевернуть Осаму на живот, чтобы сменить позу, тот, только зачувствовав, что собираются сделать, начал сопротивляться, упираясь в его грудь своими ладонями. — Что такое? — тяжело дыша, еще не совсем понимая причину сопротивления, спросил Чуя. — Перевернись, мне неудобно. — Я не люблю сзади, — чуть сконфузившись, выдавил из себя Дазай. — Я не смогу как следует опираться на колени, потому что здесь плитка, и мне будет больно… Почему еще секунду назад постанывающий под ним юноша неожиданно всполошился из-за простой смены позиций, и да, пусть плитка не самое удобное ложе для такой позы, но все же какая резкая реакция для того, кто так возбужден, а ведь еще даже ни разу не кончил, в отличии от того же Чуи, что решил один раз развязать себе руки, чтобы сильнее разогнаться и удлинить весь процесс. В ванной было очень светло, но пар и излишнее возбуждение создавали свою пелену на глазах, поэтому Чуя не сразу заметил сжатые зубы и скрытый за упавшими на глаза прядками суженный, слегка испуганный взгляд. Это его даже слегка остудило… — Ладно, — сдался он и снова лег на него. — Но если я сейчас засну не выходя из тебя, не жалуйся потом на последствия, хорошо? Я очень не выспался. — Интересно, из-за кого? — с легким смешком спросил Осаму, и, обняв его, начал перебирать пальцами волосы на макушке. — Давай закончим всё по пацанячьи? — Это как? — не открывая глаз спросил Чуя, после чего вовсю распахнул удивленный и смущенный взгляд. — Ах ты скотина, и тут всё извратил! Дазай в буквальном смысле заржал, и вибрация от его смеха через тело передалась в достоинство Чуи, что в этом самом теле таки еще находилось. Осаму имел в виду то, что они должны обхватить «стыд и срам» друг друга и, сжав одной ладонью, закончить свои, эм, водные процедуры. Это была издевка в отношении того, как справляются со своими нуждами невостребованные противоположным полом нищие, простоватые на лицо студенты. — А ты уже делал такое? — резко обратив свое лицо к нему, с пылающим гневом взглядом спросил Накахара. — Боже Сохрани! — замахал ладонями Дазай, смешно выпучив глаза. — В этих потребностях я солидарен с конституцией своей правой руки. Я хороший мальчик, знаешь ли, просто так получилось, что ты свел с ума мальчишку, и ему ужасно захотелось стать мужчиной… Было ли это намеком на то, что Чуя был у него первым, или же Дазай снова издевался над ним непонятно, вот только когда они сели, устремив свои любопытные взгляды вниз, Накахара вскипел от негодования, понимая, что у Осаму пальцы длиннее, и ему легче будет воплотить этот чертов задум нищего студента в жизнь. Точнее в ладонь.