Бесконечный мир

Твоя любовь, похожая на солнечные вспышки, и я, ловящий этих зайчиков своей рукой…

Родной и горячо любимый человек становится рычагом жизни. Лежит его рука на этом рычаге — хорошо, можно еще подышать, а как опустит его — впору и летать. И Дазай летал, порхал словно бабочка, искал на своей спине крылья, чтобы в самом деле развести их в стороны и закрыть свою любовь от всего остального мира. Невозможно было ему стерпеть даже мысль, что на его любовь будет кто-то смотреть, что кто-то прикоснется, будет дышать воздухом, выдыхаемым любимым ему человеком. Нет, это было невозможно… — Ах, какая пытка! — глубоко вдохнув в себя воздух, многострадально причитал он. — Как же я теперь буду жить, когда выйду из этой квартиры… «Нужно просто спрятать его, увезти так, чтобы он и сам не понимал, что происходит», — с лихорадочным блеском в глазах думал он, пока не заметил, что касающиеся его руки замерли в воздухе. Они держали расческу. — Так, слушай, — обреченно выдохнул Чуя, постукивая указательным пальцем по каштановой макушке. — Ты своих тараканов-то отсюда не выпускай, хорошо? — Просто мысли вслух. — И их тоже держи при себе… Дазай сидел, упираясь спиной в кровать, а Чуя сидел на кровати, пока между его разведёнными ногами был вполне спокойный Осаму, которому он расчесывал волосы, мягко проходясь по прядкам черной расчёской. Он делал это так аккуратно, словно в этом занятии был весь смысл его жизни. Он почти двадцать минут неподвижно позволял ухаживать за собой и находил в этом всем такое неподдельное удовольствие, что едва ли не заплакал. Чувствовать, как расчёска очень аккуратно и медленно, явно Чуя боялся задеть его волосы, двигается сверху вниз по мягким высушенным прядям, как он кожей головы чувствовал, как от самой макушки его почти что гладят этой мягкой деревянной расческой, как его волосы, до этого будучи спутанными из-за сушки феном теперь обретают заботу, тепло и любовь. Это была утопия для него, а ведь речь шла лишь о простом расчёсывании волос. Но кем и как — вот что имело вес в его суждении… «Берегись меня обидеть, Накахара Чуя, — думал Осаму, опасно сверкая глазами устремив взгляд в одну точку, — ведь если у меня есть страсть, то я сумасшедший. Ты, еще не испивший этого яда не знаешь такой ревности, не знаешь её вообще. Ты просто уйдешь если что, и я тоже уйду… уйду, чтобы вернутся, и буду пьян, и буду зол, стану драться, выяснять отношения… тебя ударю, а ведь этого не хочу. Тебя нельзя бить. А уж если покажут мне человека, что с тобой близок, неважно, друг то или любовник, я вырву ему душу, заберу всё, вплоть до костей. Бойся меня обидеть, Накахара Чуя…» Эти его мысли, подкрепленные лишь собственной неуверенностью были итогом того, что он получил, а получил он всё чего и хотел. Они были близки, они занимались любовью множество раз и сам Осаму сделал всё, чтобы свести Чую с ума, но… сейчас страсть улеглась, как потревоженный в воде песок, что понемногу оседает на дно, и сознание снова может мыслить ясно, уже нельзя так как прежде слепо вестись одной лишь чувственностью. Чуя хоть и желал тепла, но всё же был достаточно холоден, а вот Дазай… этот огонь горел очень ярко, сильно, и желал, желал, желал… Бросай в него дрова, а ему все равно мало — так и Осаму, требующий постоянного подтверждения любви, а иначе огонь сжирал самого себя, и Осаму уже изнывал от ревности к внешнему миру, ведь там у Чуи была своя жизнь, в которой быть может Дазаю не было места. Это его пугало, он всеми силами пытался сохранять хотя бы видимое спокойствие, так сильно он не хотел отпускать его от себя. — У меня от соевого соуса и хлеба так болит живот, — наклонившись к нему с правой стороны и сказав это прямо в ухо, Чуя улыбнулся, когда озадаченный Осаму повернул на него свой слегка ошарашенный взгляд. — Хочешь я отведу тебя в место, где готовят самый лучший рамен? Я угощаю. Дазай, не знающий, что на это ответить, ляпнул нечто уж совсем из ряда вон выходящее: — У меня тоже болит живот, потому что там полно твоих головастиков… Сказать, что Дазай почти отлетел к двери это ничего не сказать. Чуя грубо пихнул его ногой и начал матерится, махая руками так, словно отгонял от себя злых духов. А виновник, прижимая ладонь к поврежденной щеке, на которую он умудрился упасть, почему-то улыбался. «Больше ёрничаю — меньше шанс, что он так просто меня забудет, — думал он, мысленно пожимая своему дьяволу руку. — Перебесится и успокоится, самое главное не дать ему забыть обо мне. Любовника можно выкинуть из головы уже до вечера, а вот задевшего раздутое эго — никогда!» Чуя не знал, что Осаму слишком сильно смутили его слова, и пока один кипел в праведном гневе, другой улыбался до ушей и выглядел как идиот. — Хочешь чаю? — сквозь зубы процедил Накахара. — Хочу, — радостно ответил Дазай. — Хочу выпить его из твоего рта. — Ну вот почему тебе обязательно всё нужно извратить?! — Что? — он сделал удивленное лицо и в недоумении уставился на покрывшегося мурашками мафиози. — Мы ведь любовники, что в этом такого? И обычный прием пищи можно превратить в сексуальную игру, и… — А кто сказал, что мы с тобой любовники? Для Дазая в одно мгновение застыл весь мир. Он так и остался сидеть на коленях, пока вокруг него разрастались антарктические льды, а сверху падал мелкий снег. Чуя же, нисколько не обращая внимания на его поведение шарился в ящике, ища ключи и свой кошелек. — Да как… — было начал Осаму, после чего сорвался с места и одним рывком пересек пространство, разделяющее их. — Да как ты можешь быть таким жестоким?! Нет, как ты можешь говорить такие жестокие вещи! Как ты настолько легко говоришь такое, когда так тщательно рассматривал мой член в предыдущей главе! И после этого я не могу быть твоим любовником??? Он тряс его за плечи и рыдал в три ручья, пока Накахара, чувствуя себя шейкером для взбалтывания коктейлей, пытался вставить хоть слово в этот сошедший с рельс поток невообразимого бреда. — То, что мы с тобой один раз переспали… — Не один, а девять! — поправил Дазай, делая ударение на произнесенную цифру. — Это не влияет на содержательную строку моего негодования! — тоже прикрикнул Чуя и мгновенно озлобился. — Ты же… Черт, пусть я и молод, но ты слишком похотлив, слишком напорист. Погоди… Девять?! Ты считал? — Да, считал, — так не отпустив его, ответил Осаму. — Три раза до полуночи, три до рассвета и один в ванной. Было конечно еще два раза, но никто из нас не кончил, так что я просто посчитал их как само действие, финал был необязателен. — И как после этого я должен себя чувствовать?! Ты за одну ночь сделал то, на что у некоторых людей уходит вся жизнь! И потом, мне вполне хватило бы и одного раза, твой член сумасшедший! — Ну прости уж, он еще тот фрукт, повиноваться не будет. Я и рад бы его немного усмирить, но что я мог сделать, если ты распластался на простынях во всей красе, а я что, должен был просто смотреть? Я же не импотент… Да и я сам немного удивился, для меня такое тоже впервые! Может во всем виновато то нижнее белье с подогревом, ведь эту часть тела нужно особенно тщательно содержать в тепле. Перегрел должно быть… Он смущенно улыбнулся и неуверенным движением потер ладонью затылок. Чуя, уже в миллионный раз про себя отметил, что ну никак не может до конца разобраться ни в этом парне, ни уж тем более в том, что привело его к решению оставить это похотливое чудовище с собой в одной кровати. «Даже если он и влюблен в меня, то уж каким-то слишком уж бессовестным образом», — подумал он, пока Осаму, поджав губы, продолжал виновато смотреть на него. — Так, ладно, с этим разберемся позже, — слабо отмахнулся Накахара, понимая, что этот странный во всех смыслах спор ни к чему путному не приведет. — Мы уходим, ты идешь по своим делам, а я пойду по своим. Извини номер свой пока тебе не дам, может как-нибудь потом… — Ничего, ведь я знаю, где ты живешь, — улыбнулся Дазай, вставая с колен. — Кстати, я тут видел в твоём ящике конверт из грубой бумаги, такие часто дают в больницах, кладя туда инструкцию к лекарствам. У меня голова болит, не мог бы ты мне одолжить что-то из аптечки… И, не дожидаясь разрешения, полез в ящик, доставая из него конверт. Чуя сначала никак не реагировал на его действия, кажется, даже не услышав его вопроса, но потом резко повернулся и с криком: «Не смей!» — почти добежал, и почти схватился за чужие руки, когда до его ушей долетело озвученное слегка, а постепенно и более покрасневшим Осаму содержание инструкции: — Если вас мучают головные боли или резко поднялась температура, просто вставьте свечку ректально, продвигая её в анальное отверстие и дальше, насколько сумеете достать, (если не получается, обратитесь за помощью к близким или медперсоналу) после чего заткните отверстие ваткой, чтобы расплавившаяся свеча не вытекала наружу, а непосредственно впитывалась стенками прямой кишки. Примите горизонтальнее положение и расслабьтесь настолько, насколько это возможно… Надо же, какие интересные лекарства, оказывается, можно найти у тебя в ящике… хах, теперь есть повод хоть что-нибудь вставить, да, Чуя? Он так медленно и даже с легкой насмешкой произнёс это, повернувшись к покрывшемуся красными пятнами Накахаре, и так подленько улыбнулся, что у мафиози побелело в глазах. — Да этому лекарству сто лет в обед, оно вообще случайно в моем ящике оказалось! — Правда? — сквозь смешок промычал Осаму. — Тогда почему полоска на конверте была вскрыта еще до меня, а среди ампул не хватает трех штук? — Ты и это просек, вредитель, — прошипел Чуя, пряча за длинными прядками свои глаза. Он явно был не в своей тарелке, и Осаму это наблюдение одновременно смешило и вызывало столько умиления, что он боролся между «продолжить и дожать» и «прекратить, но все равно что-нибудь да сказать». — Знаешь, помимо свеч от головной боли хорошо помогает клизма, — подняв указательный палец вверх, он сделал серьезное лицо. — Говорю тебе это как человек, который до твоего пробуждения сделал всё необходимое, чтобы не залететь… — Я смотрю ты прям выпрашиваешь у меня смерти, верно, Дазай-кун? От его низкого, почти что шипящего голоса стало не по себе, но Осаму не унывал и даже больше не шутил. Он сказал кое-что такое, от чего у Чуи что-то надломилось внутри. — Знаешь, — безо всяких лишних эмоций, начал он, — в один миг обрести весь мир и потом сразу же потерять его — вот что я называю трагедией любви, ведь сегодня ночью мы с тобой едины, а утром нас уже разделяет целая пропасть, и я рад бы, если бы только эмоциональная, или пропасть обид, ведь неважно, как сильно ты будешь злится на меня, ударишь или убежишь. Все хорошо пока я знаю, что ты где-то рядом, но вот когда разделяют не обиды, а реальные расстояния, время и жизнь становятся похожи на пытку. Не волнуйся, ты можешь сказать мне всё что душе угодно, я буду молча слушать и буду улыбаться так, словно слышу любовные признания. Неважно, что ты скажешь мне или как ударишь: пока ты рядом, боль не имеет значения. Просто будь рядом, дай услышать твой голос, и, хотя бы немного позволь поухаживать за тобой, хоть я и неловок в этом, но для меня такое тоже впервые… — Впервые? — спросил Накахара, чуть приглушив голос. Дазай смотрел с такой иронией, что его выражение лица могло бы показаться насмешкой, если бы не взгляд, достаточно отчаянно повернувшийся в сторону, и покрасневшее, залитое алой краской лицо. — С тех пор, как встретил тебя, я в бреду любви… — тихо сказал он, приобняв себя одной рукой.

***

Будь моим, хотя бы ненадолго; меня убивает тяжесть этих чувств. Пожалуйста, сколько твоей душе угодно, отыграйся на мне, но раздели со мной путь…

Чуя вышел из квартиры с довольно странными и противоречивыми чувствами. Рядом с ним больше не скакала неугомонная «блоха», и хотя Дазай был рядом, но ощущая лишь тишину его ровного дыхания Накахара испытал странные двоякие ощущения. Он даже занервничал, что тот так притих и как бы вел себя свободно и открыто, даже улыбался, но улыбался молча, даже не обнажая зубы. Просто растягивал рот, слабо приподнимая уголки губ. Этот человек, что невозможным вихрем ворвался пока еще только в один из эпизодов его жизни, а не в саму жизнь и пугал Накахару, и одновременно притягивал. Но это было странно, всё в Осаму было странным: то, как он говорил и что говорил; то, что делал с ним и позволял делать с собой; то, что он кричал или шептал, и даже то, как он смотрел. Такая невообразимая похоть, что смешалась со столь нежной страстью, что трудно было даже дышать. Он помешался на мафиози, помешался довольно сильно, и тот не понимал почему… ну почему он так ярко и открыто выражает всё что у него на душе, ведь такая любовь в большинстве случаев подобна вспышке. Она и есть, но в то же время её и нет. Чуя в душе боялся, что и Дазай такой же… Да, они познакомились весьма нелепо, да, они переспали, очень много переспали, но Чуя чувствовал себя куклой, подвешенной за те самые красные нити. Они (Дазай) творили с ним все, что хотели, натягивали там, где нужно, а где нужно и ослабляли. Эти петли не стягивали его шею, не стягивали руки и ноги. Они тончайшими нитями вплетались в нервы под кожей, вынуждая реагировать на их присутствие… Дазай словно пытался всем своим существом отразится в сознании Чуи, вспыхнуть так резко и так ярко, насколько это было возможно, и ситуация была действительно благоприятной. Они встретились, когда у обоих было высокое эмоциональное давление, провели вместе ночь, на вторую из которых вступили, хотя нет, позволили себе близость, и это было… прекрасно, это был очень яркий и очень сильный взрыв. Они забыли о самих себе и стали едины настолько, насколько позволили их тела и их сознания. Но к чему всё это было? Верить в удачное стечение обстоятельств Чуя не мог, да и не умел; убедится, что Осаму так резко влюбился в него не мог да и не хотел — боялся, что тот… просто уйдет, насытившись, но и не предпринимал попыток, чтобы удержать его, физически держась на расстоянии, а мыслями опутывая всего этого человека. Скрытный от природы, Накахара понимал, что собой на самом деле представляют такие связи, но сейчас всё складывалось так, будто Осаму его… его… нежно любил, и причем любил как бы давно, очень давно, на это указывало его поведение, его слова, его отношение. Но это было невозможно, Чуя не знал этого человека, никогда его не встречал, и Осаму его знать тоже не мог, не так, чтобы настолько сильно любить. Люди не знают подобной любви, они не умеют так любить. Осаму выглядел человеком, но, несомненно, внутри был чем-то совершенно иным, более возвышенным и глубоким. Он… был распахнут Чуе, он открылся и развел руки, чтобы не мешать тому исследовать себя, боясь или не боясь, что его могут ранить. Дазай любил его этой ночью телом и душой, не отпускал, словно боялся, что тот исчезнет, юлил и ерничал, пытаясь рассмешить и разозлить одновременно, явно стараясь оставить в сознании мафиози тот самый яркий след, только свой след. К слову то, как он «пометил» на Чуе свою территорию, нагоняло легкую тревогу, но не из-за способа, а из-за совсем нескрыого мотива именно это и сделать. — Я вызову нам такси… — было пробормотал Чуя, пока они в абсолютном молчании шли по улице. — Еще чего, — фыркнул Дазай и несколько раз посмотрел по сторонам, — это же окраины, сюда такси из центра не поедет. Боятся стрелков и воров. А вот машину на вынос организовать сумею, ха-ха. — Какую еще машину на вынос? Не успел Накахара опомнится, как Дазай, пошуршав по его рукавам поднял правый, посмотрел на наручные часы, присвистнул и кинулся в противоположную от их недавнего движения сторону. Чисто инстинктивно Чуя бросился вслед за ним, в который раз скользким взглядом проводив эти длинные ноги, что на бегу делали шаг, длинна которого заняла бы у мафиози два шага. В который раз посчитав жизнь несправедливой он встрепенулся, не понимая, почему вообще так гонится, пока наконец не увидел, как Осаму машет рукой кряхчущей развалюхе, что медленно, ну очень медленно подъезжала к ним. Эта ужасная старая машина была выкрашена в не менее ужасный темно-синий цвет и больше была похожа на табуретку на колесах, нежели на машину. Такая себе консервная банка поствоенной эпохи. — Этой развалюхе следовало бы покоить свои запчасти в музее, а, дедусь? — облокотившись на дверь и всунувшись головой в открытое окно, со смешком проговорил Дазай. — Эй, дядя Федя… — Ты же только что назвал меня дедом, — хмыкнул мужчина и резким хлопком ладонью по лбу выпнул голову из салона. — А ты вообще кто? — задал свой вопрос Чуя, видя на водительском сидении мужчину постарше с черными до плеч волосами и в темных, нереально огромных очках. — Ах, боже мой, совсем забыл представить его, — засуетился Дазай и встал спиной к двери, чуть осев в коленях. Теперь их лица смотрели на него словно из фотокарточки. — Это мой отец, по совместительству водитель со стажем, который в добровольно принудительном порядке абсолютно бесплатно подвезет нас в центр города. — Кто-кто я тебе бвх… — было начал он, но его рот тут же обхватила другая ладонь. Губы Феди от такого захвата приняли форму бабочки. — Папочка, ну пожалей своего сынишку… — сквозь зубы проговорил Дазай, и уже тише, снова сунувшись в салон, прошипел: — Или я сделаю всё, чтобы эта банка на колёсах сегодня же отправилась пополнять запас железа в стране. Не видно было, что мужчина испугался его слов, скорее уж широко распахнутых глаз «сынишки», которыми тот прожигал его насквозь. — Папочка, ну так что? Вручишь сынишку? — Я не глухой, — буркнул тот и тут же улыбнулся, — десять тысяч. — Сколько? — снова округлив глаза, подскочил на месте Дазай. — Да как ты смеешь наживаться на собственном ребенке, ты деспот! — Бензин нынче дорогой, а мое время еще дороже, сынок, — еще более широко улыбнувшись последнее Федя произнес так, что его губы расплылись в самой «дружелюбной» улыбке, — так что по доброе душевной возьму деньги только за бензин, как раз в ноль и выйду. — Но это же… — Ах ты жидовская душа, — зло зашипел он и нахмурился, — я скажу тебе прямо: ты задрал уже за мой счет своих девок возить, где у тебя совесть? — Чуть ниже простаты, попробуй найти. Руки снова сцепились, и оба в презрительном выражении сжали пока еще невредимые зубы. — Простите, конечно, что вмешиваюсь в ваш разговор, — как бы отдельно от них прозвучал голос и оба скосили недовольный взгляд на Чую, что притихнув молча наблюдал за очередным помешательством своего… он даже не знал какое слово можно подобрать, чтобы правильно назвать то, что было Осаму Дазаем. — Если у тебя, Осаму, нет денег, то ничего, я вполне могу заплатить. — Нет! — вскрикнул тот и добавил: — Это я за тобой ухаживаю, значит платить буду тоже я. Даже если мои деньги перекочуют в карман этого… этого… — Отца? — подсказал Накахара, довольно мило склонив голову на бок. — Да, отца, — чуть расслабившись в лице, почти жижей стек с водительской дверцы Дазай. — Хорошо, Федя, держи свои десять тысяч. Подавись! — Ладно, залезайте уже в машину. Сучка с жидом на заднее сидение, там места двоим хватит… Федя очевидно принял Чую за девушку, но сам мафиози скорее всего этого не понял, так как последнюю фразу озвучили на таком странном языке, что впору голову сломать над переводом, а вот Дазай его комментарий понял прекрасно и оскорбился, что, видите ли из-за своей экономии он, оказывается, жид. — А он точно… безопасный водитель? — явно решив прибегнуть к приличному слову, поинтересовался Чуя, когда они залезли в банку и стукнувшая дверца при закрытии скрипнула так, как скрипели бы старческие кости. — Само собой, — успокоил его Осаму, — этот старый хрен в молодости увлекался Формулой 1, так что пристегните ремни. — Но их тут нет! — запаниковал Накахара, когда с ужасным ревом завелся двигатель. — Ну конечно нет, — улыбнулся Дазай и обхватил его за талию, — зачем тебе бандаж, когда у тебя есть я?