Between

Донхёк так и засыпает — на полу, в неудобной позе, с небрежно брошенным рядом телефоном. С утра у него болит буквально всё, особенно — голова, и некоторое время он просто лежит и пялится в потолок, медленно и лениво вспоминая, почему уснул именно так. Результат не радует. Хочется заснуть снова, и так — десятки, сотни, тысячи раз, до того момента, пока не отпустит. Пока он не проснётся, понимая, что либо это всё было неправдой, и шансов у него на самом деле даже больше, чем много, либо — что его это всё не заботит совершенно. Однако пока что единственный приемлемый и доступный Донхёку вариант — это перебраться на кровать, и, переодевшись в любимую пижаму, вдоволь пострадать, потому что да — действительно фигово, когда парень, на которого смотришь влюблёнными глазами так долго, оказывается влюблённым в твоего лучшего друга. Хуже — это отстойно, отстойно настолько, что Донхёк может с полной уверенностью назвать вчерашний день одним из худших в его жизни. Если б Донхёка хоть кто-нибудь предупредил, что ему будет так плохо, то он бы, наверное, предпочёл не влюбляться вообще. В школу Донхёк, естественно, не идёт. Одна только мысль о том, что придётся видеть Джено (да и Джемина), болтать с ними, улыбаться, чтобы Джемин ничего не заподозрил, заставляет его нервничать. Перспектива досмотреть брошенный на прошлой неделе сериал — нет. Поэтому он предупреждает зашедшую как обычно с утра домработницу, что останется дома, еле как заверяет её, что с ним всё хорошо, просто болит голова, и что таблетку он уже выпил. Затем забирается в кровать, которая кажется теперь единственным безопасным местом, где нет никаких отшивающих его Джено. Герои страдают тоже, даже похлеще, чем сам Донхёк, и он невольно проникается настолько, что до самого полудня не отрывается от экрана ноутбука. Затем он решает проверить соцсети и оказывается буквально заваленным сообщениями от Джемина. «Донхёк, что-то случилось?». «Включи телефон, я два часа не могу до тебя дозвониться». «Я заходил к тебе с утра и стучал достаточно громко, чтоб ты мог услышать, но ты так и не открыл». «Донхёк, я волнуюсь». Донхёк отчего-то чувствует себя ещё паршивее. Вот он, Джемин, его лучший друг, такой, какой он есть — пишущий сообщения на его выключенный телефон и очень-очень за него беспокоящийся. У Донхёка, конечно, зависть, но она буквально изнутри его выгрызает, потому что противно даже осознавать, что он способен на такие чувства по отношению к Джемину, который, вообще-то, самый близкий для него человек и ничего, по сути, не сделал. Он даже внимания Джено никогда не добивался, как сам Донхёк, он в принципе не такой. Поэтому Донхёк, чтобы не чувствовать себя совсем уж отвратительным, отправляет в ответ: «Я заболел». Через минуту Джемин пишет: «Я приду и убью тебя». Донхёк думает, что да, было бы неплохо, когда видит, что писал ему не только Джемин. Ли Джено собственной персоной интересуется, всё ли хорошо. Какая-то дурацкая обида соревнуется в нём с пониманием, что Джено тоже ничего ужасного не сделал, и первая в итоге побеждает. Донхёк оставляет сообщение непрочитанным и переходит к следующему. Вот тут-то страницу приходится несколько раз перезагрузить, чтобы убедиться, что это не глюк вовсе, а действительно Минхён ему написал. «Донхёк, всё нормально? Джемин тут реально волнуется, ответь ему, пожалуйста». «Всё нормально, я ответил», пишет Донхёк, ещё на пару минут зависнув с мыслью, что отвечать Минхёну у него было больше желания, чем Джено. Затем захлопывает крышку ноутбука и прячется под одеяло чуть ли не с головой, потому что дышать почему-то снова трудно. Донхёк не плачет, он же, в конце концов, уже вырос из этого возраста, у него просто такое ощущение, будто весь организм наизнанку выворачивает. Он засыпает снова. Снится что-то сумбурное, непонятное, в тёмных, депрессивных тонах, и, проснувшись, Донхёк ещё некоторое время ждёт, пока успокоится взбесившееся сердце. «Встречай, я иду тебя убивать», приходит смс, и Донхёк даже не успевает придумать достойной отмазки перед тем, как раздаётся звонок в дверь. Сил — моральных — нет даже для того, чтоб спуститься и открыть, но звонки продолжаются, к ним прибавляется стук, громкий, сопровождаемый даже, кажется, жалобным поскрипыванием двери — судя по всему, Джемин, как обычно, колотит в дверь и руками, и тяжёлыми ботинками. Понимая, что остаться в кровати и симулировать мнимую болезнь дальше ему не дадут, Донхёк всё же выползает из своего уютного логова, по пути кое-как приглаживая взлохмаченные волосы и надеясь, что выглядит не слишком ужасно. Какое счастье, что хоть зубы не забыл почистить, думает он и распахивает дверь прямо посреди очередного агрессивного стука. Сразу же хочется истерично захлопнуть её обратно и закрыться в комнате на долгие годы, потому что вместо предполагаемого Джемина на пороге стоят двое. То есть, Джемин плюс Джено. Джемин стоит с серьёзным видом, сложив руки на груди (пинал всё-таки ногами, думает Донхёк) и нервно отбивая носком ботинка какой-то замысловатый ритм, Джено, напротив, улыбается, и Донхёку на этот раз не просто плохо становится, как обычно, ему практически разрыдаться хочется, но он даже не успевает, едва не упав под тяжестью веса Джемина, набросившегося на него с какими-то агрессивными даже объятиями и воплем: «Я тебя точно убью, мелкий ты идиот». Донхёк полузадушенно напоминает, что он как бы хён, на что Джемин лохматит его с трудом приведённые в относительный порядок волосы и тянет: — Выглядишь ты и правда отстойно. Донхёк лениво толкает его коленом и освобождается из кольца джеминовых рук. Затем глубоко вздыхает и говорит: — Привет, Джено-хён, какими судьбами? — Не один Джемин волновался. Донхёку на полном серьёзе хочется что-нибудь разбить, сломать, уничтожить, потому что ты серьёзно сначала говоришь, что влюблён в моего друга, а потом заявляешь, что волновался, потому что, как бы он ни старался убедить себя в том, что шанса нет, всё, Донхёк, отбой, его глупое и по-прежнему влюблённое сердце, не посоветовавшись с депрессивно настроенным мозгом, воспринимает это как надежду. — Я телефон забыл зарядить, а с утра проснулся уже с больной головой, не до этого было, — практически не врёт Донхёк. Джемин уже кричит с кухни, спрашивает, сколько ложек сахара класть ему в чай (и когда только успел), и Донхёк на автомате отвечает, что три. Он смотрит на Джено, Джено смотрит на него, и Донхёку даже стыдно становится, что он заставил волноваться и его тоже, хотя какая-то его часть в полнейшем восторге, потому что старший всё-таки волновался. — Я рад, что всё хорошо, — и снова у Донхёка внутри что-то с громким треском надламывается. — Кухня по коридору прямо, там Джемин, он громкий, не заблудишься. Проходи, я сейчас вернусь. Он практически взлетает на второй этаж, прислоняясь к двери своей комнаты с бешено колотящимся сердцем. Ему бы остановиться, перестать уже быть таким безрассудно влюблённым и взять себя наконец в руки, но Донхёк просто не может (не хочет?). Он спускается на кухню минут через десять, переодетый, причёсанный и даже вроде как не такой убитый. Джено сидит за столом, устроив голову на сложенных вместе ладонях, Джемин носится по кухне, с первого раза безошибочно находя всё то, что ему нужно — он в донхёковской кухне ориентируется лучше, чем сам хозяин. Донхёку всё это напоминает какую-нибудь дораму вроде тех, что по вечерам смотрит его мама в те редкие дни, когда остаётся дома. Он сам их тайно смотрит за компанию, иногда испытывая навязчивое желание встретиться с главной героиней и немного подправить ей мозги, потому что тупить всю серию напролёт — это определённо ненормально. Для полного счастья не хватает только кого-нибудь четвёртого в качестве друга одного из героев или полноценной части любовного квадрата. Донхёк едва сдерживается, чтоб истерично не рассмеяться (с нервами, всё-таки, серьёзные проблемы, похоже), когда раздаётся звонок в дверь. Джено вскидывает голову, Джемин удивлёнными глазами пялится на Донхёка, едва не выронив пачку печенья, Донхёк переводит взгляд с одного на другого. Немая сцена. — Ты кого-то ждёшь? — Джемин отмирает первым, метко кидая печенье на стол прямо перед Джено. — Нет, — пожимает плечами Донхёк. — Пойду открою. В глазок он привычно не смотрит, потому что при рождении ему, наверное, осторожности не отсыпали. Приходится проморгаться, но сомнения быстро рассеиваются, потому что в такой мороз, Донхёк уверен, только один человек во всём Сеуле ходит в расстёгнутом пальто, да к тому же без шарфа и шапки. Ладно, может, ещё есть, но среди тех, кто хотя бы чисто теоретически мог к нему зайти, точно один. — Привет, — Минхён улыбается так же, как в большинстве случаев, — только одним уголком губ, асимметрично. — Пустишь? Прости, что без приглашения, я… — Ничего страшного. Я просто не ожидал, что ты тоже придёшь, — Донхёка от удивления ни на что кроме того, что первым в голову приходит, не хватает. — Тоже? Тут с кухни доносится достаточно громкое джеминовское: «Хён, положи, это на всех», и Минхён хмыкает с таким видом, будто не понимает, как сразу не догадался. — Тебе удалось заставить волноваться сразу шесть человек, своего рода рекорд. И он вроде бы это говорит даже не со зла, но для Донхёка эти слова — словно последняя капля. Его терпение лопается, совсем как огромный пузырь от жвачки, с одной только разницей — оседает неприятным не на лице, а на лёгких, так, что хватает Донхёка только на вдох и резкое: — Спасибо, а то я не знал. Он разворачивается, собираясь уйти, но Минхён внезапно подаётся вперёд и цепляется пальцами за его запястье. Ладонь у него тёплая, мягкая и никаких неприятных ощущений вроде как не вызывает, поэтому Донхёк останавливается и, обернувшись, смотрит Минхёну в глаза. — Я как всегда, — неловко усмехается Минхён. — Прости, ладно? Надо же, думает Донхёк, Минхён просит прощения, этот день войдёт в историю. — Я не говорю, что ты виноват в том, что мы волновались. Просто… не делай так больше, хорошо? Донхёку кажется, что это, наверное, возвращение его недавних мифических галлюцинаций, потому что не может Минхён меняться. Не может он переходить со своих язвительных фразочек и полных превосходства взглядов на такие вот просьбы. И ладно бы это было только вчера, но нет, сегодня следует неожиданное продолжение, и Донхёк, по правде говоря, подвисает немного, потому что такой Минхён нравится ему несколько больше, но как к нему относиться — непонятно. — Не буду. А ты не беси меня больше, хорошо? — младший говорит серьёзно, даже слегка холодным тоном, но внутренне постепенно успокаивается, понимая, что даже благодарен немного Минхёну за то, что он разбавил своим появлением их незавершённый любовный треугольник, и теперь Донхёк хоть на одного своего гостя сможет смотреть спокойно. — Пошли, раз уж пришёл, попробуешь фирменный джеминовский чай. Донхёк вообще-то любит какао (с зефирками — в идеале), что становится для Джемина темой для постоянных подколов. Сам он — огромный любитель чая, умудряющийся почти из чего угодно заварить напиток с божественным вкусом и восхитительным ароматом. Они сидят вчетвером, первое время практически молча, обмениваясь лишь короткими незначительными фразами и спрятав лица за чашками с чаем, в очередной раз великолепным. Донхёк лишний раз моргнуть боится, так и таращится до покрасневших глаз, лишь бы проследить за тем, чтоб Джено не смотрел на Джемина. Что ему, ревнующему, ещё остаётся? Тишину нарушает только вибрация телефона Джемина. Он смотрит на экран и улыбается широко-широко, так, что сидящий рядом Донхёк даже переключает своё внимание на него, потому что с чего бы вдруг, все, над чьими шутками он смеётся, сейчас здесь. Он вытягивает шею и аккуратно, чтобы Джемин не заметил, смотрит на экран. Любопытство сейчас не кажется лишним. Они же, в конце концов, не должны ничего друг от друга скрывать, верно? Донхёк и вовсе практически всё выбалтывает в первую же секунду, тщательно храня только секрет Джено. Пишет Джемину девушка. В конце сообщения — сердечки. На улыбается, отправляет в ответ сердечки тоже. Донхёку хватает ума, чтобы сложить два и два. — У тебя что, девушка появилась? — он даже не думает, прежде чем говорить — слишком шокирован. Джено давится чаем, начинает кашлять, Джемин и вовсе неаккуратным движением опрокидывает чашку, только чудом не заливая чаем телефон. Донхёк выходит из хандры, потому что жажда подробностей сильнее. Один только Минхён спокойно тянется за тряпкой, будто тоже уже запомнил, что где лежит, и передаёт Джемину. Тот с благодарностью её принимает, параллельно пунцовея щеками и ушами. Краснеющий и смущённый Джемин — как недостающая деталь паззла. — Ты можешь даже не пытаться врать, — заявляет Донхёк, отодвигая печенье подальше от созданной Джемином бескрайней чайной лужи, — нечего добру пропадать. — Даже если и появилась, то что с того? Мне же не восемь, — Джемин с горем пополам восстанавливает потерянную уверенность. — Порадовался бы, вечно же говоришь, что пора мне уже кого-нибудь найти. Донхёк складывает в уме факты. Джено получается, отшили точно так же, как он сам отшил вчера Донхёка — неумышленно, но неприятно. Донхёк бросает на него взгляд, но тут же отводит, — вид у Джено как у оставленного под проливным дождём щеночка, и у Донхёка сжимается сердце. Не будь Джемин его другом — он бы его побил. Но надежда, от которой Донхёк устал уже отказываться за целый день, становится ещё ощутимее, когда до него доходит, что чувства у Джено — невзаимные, и теперь переключить его симпатию в сторону самого Донхёка будет легче. Главное — постараться. Держись, Ли Джено, думает Донхёк, поздравляя Джемина похлопыванием по спине и дурацкой шуткой, настало время для решительных действий.