Зимние ночи.

III В келье пахнет травами. Солнечные лучи изредка крадутся вдоль стен, рассеивая прозрачный полумрак. Крышу с утробным воем обтекает горный северный ветер, а звенящая тишина внутри будто съедает все звуки. В ядовитом пространстве чувствуется молчаливое уединение. Высокая фигура стоит около небольшого зеркала. Черная ткань спускается до самых пят, скрывая его натянутое тело. И от того он будто увеличивается в размерах ещё больше, приобретая графитную темноту дневной тени. Сквозь рясу видны лишь длинные узловатые пальцы, сжимающие в руке аметистовый шар. Он наматывает его вокруг запястья и погружает в карман. У Монаха горящие глаза. Прогрызающие в тебе дыру зрачки, радужка едкого голубого оттенка. Четко направленные глубоко внутрь, куда ты сам не посмеешь заходить. Они втекают в тебя через зрительный контакт, а потом, сливаясь с кровотоком, контролируют течение мыслей, воспоминаний. Глаза, вызывающие страх. Глаза, которые расщепляют целостность сознания, извлекают из головы всё сокрытое. Он проводит деревянным гребнем по длинным кудрявым волосам пшеничного цвета. Ткань соскальзывает с руки, обнажая кусок кожи, пропитанной особыми изображениями. Значение татуировок въедается в него через чернильные разводы. Символизм. Направляясь в другой угол комнаты, он наливает из графина стакан воды. Пьет медленно, концентрируясь на ощущениях растекающейся прохлады, вспоминает ледяные пальцы Еки, когда она растворялась на кровати из-за лихорадки. Три дня и ночи, когда он сидел с ней, делясь силами. Людям свойственно размениваться на мелочи. Они теряются ещё на поверхности, стоит лишь увидеть отголосок надежды в чумном мире повседневности. Бездумно летят на огонь, если блеснула надежда на счастье. Просят, не способные отдать. Истово благодарят, извергают восхищение и слепо тянутся к потерянному с рождения свету. В этом нет ничего удивительного, ведь человек предсказуем. Он предсказуем в кубе. Монах спускается в деревню, чтобы лечить. Пробиваясь в душу, он остается неприкасаем внутри. Он самозабвенно помогает, и молча забирает то, что необходимо ему. Всему есть цена, и абсолютно ничего не происходит просто так. Жители готовят отборный скот, свои лучшие бочки с вином или же собственных детей к нему в ученики. Но в материальных дарах не существует никакой необходимости. Когда он говорит, что уже взял необходимое — им, прежде всего страшно, а затем наступает чувство неуверенной удачи, будто ты по счастливой случайности выжил на необитаемом острове. В нем видят мессию. Пропитанный духом бесконечности, Монах является вектором некой власти. Люди следуют за огнем, способные забыть, куда их ведут. Им необходимо знать о существовании чего-то светлого, выросшего вне понятий. Они слепы к действительности, если хотят видеть что-то определенное. К чему ему в ученики их слабоумные дети? Монах не допускает никого. Кроме маленькой кудрявой девочки. Это звучит абсурдно, но в его мире существует абсолютно другая расстановка сил. Ему достаточно того, что он сейчас знает себя сам. Жизнь в келье позволила убрать из нутра человеческие потребности не только физические, но и духовные. Девочка Ека утверждала, что немного знает его. В одну из нечастых встреч она шептала о том, что ему ещё свойственен человек. Имеющий слабые места в перекрытой семью замками душе. Человек не был Монахом изначально, и догадливая Ека чувствовала это прошлое. В редкие моменты, когда из дисциплинированно выстроенного образа жизни и сознания проступал другой взгляд. Она молча, наблюдала и жалела того, прошлого человека. Потом наваждение уходило. Ека сжималась от него как от чужого. Монах выходит из кельи лёгкой поступью. Каменистая почва под ногами хрустит и больно давит на стопы, но это не имеет абсолютно никакого значения. Горы являются стеной, которую немногие способны преодолеть. Природа не принимает в свои объятья слабых. Здесь словно прячется от всей дикости земного что-то тонкое, состоящее из мерцающих материй. Ветер приносит тихие песни, а не завывание замочной скважины. Он волен в полете. Поднимаясь, он вспоминает, как вел этими тропами Еку. Она молча перебиралась через высокие валуны и с беличьей ловкостью направлялась к острой вершине. Монах рассказывал ей о вещах, которые вряд ли был способен понять кто-то другой. Про карминовые моря, про забытых существ, про людей великих и настоящих, про правдивые сны. Сейчас на вершине уже стелется первая крошка будущего снега. Место, где он стоит, позволяет смотреть на всю деревню, объятую лесными лапами почти по плотно сомкнутому кругу. Сегодня в честь праздника виднеется алый цветок на центральной площади, и движение воздуха доносит слабые запахи. От людей исходит пагубное счастье. Ведь потом наступает период ужасного чревоугодия, лени. Некоторые спускают себя с цепи, даже если нуждаются в ней круглосуточно. Монах устало прикрывает глаза. Он глубоко дышит, плотно сжав тонкие губы. Сейчас его лицо напоминает заостренную маску с разводами морщин вокруг глаз, губ. Черно — синие тени сжимаются на его коже под веками, создавая впадины. Через силу и мощь на секунду выбивается возраст. Он оглядывается и замечает на другом спуске горы белую россыпь мертвых баранов, бока которых прокусаны насквозь. Животные лежат хаотичной цепочкой. Третья россыпь за последнее время. Монах не удивляется, зная о причине и о виновнике. Он молчит об этом секрете лишь по той причине, что его Ека умоляла его молчать. Ему бы спасти девочку от звериного разрушения, но она не хочет быть спасённой. Снова и снова пытается напомнить, что хороший поступок не может смыть дурного, как и дурной не может испачкать хороший. И за тот, и за другой положена своя награда. Странные слова. Монах спускается вниз. Длинной огромной фигурой. Каждый его шаг отскакивает в эхо хрустом камня, а тонкие губы издают тихий свист. Свист, способный найти тебя. Этот звук приводит в панику загнанную жертву. Ей становится ясно — она в ловушке. Он скользит по улицам деревни черным силуэтом. Оглушающие звуки праздника стекают с его черного одеяния. Глаза с прищуром вглядываются в лица, ловят эмоции, когда люди испуганно шарахаются в сторону. Приближаясь к площади, он слышит тревожные шепотки за своей спиной. Ведь Монах спустился к ним на праздник. Это вызывало у народа трепетную дрожь обожания. Мужчина просачивается в толпу незаметным вирусом, сбоем системы. Высматривает, выжидает. Он следит за пляской огня, принюхиваясь к воздуху. Всё в попытке найти единственный запах. Монах позволяет людям обступить его, продвигаясь ближе к своеобразной сцене, и словно исчезает на несколько мгновений. Его взгляд рассекает спину Оборотня, стоящего неподалеку. Кроме того, он замечает и Охотника, который напряженно беседует с невысоким человеком средних лет. Остальные люди сейчас теряются в глазах разводами красного, а их слова смывает задорная музыка. Они все поглощаются весельем, все сейчас танцуют в едином порыве. Восхищаясь силой огня, показывая свою готовность к приближению зимы. Человеческий народ бесстрашно заявляет о том, что он уже не боится долгих темных ночей.