Моя паническая атака от GUCCI

      Ваня не знал, как пережил эту ночь. Он перетерпел около месяца затворничества. О том, чтобы пойти в универ, и речи быть не могло. Парень из-за двери слышал жизнь Мирона, но чувствовал себя отрезанным в четырёх стенах. Он знал, что его удалили из неё, как и из жизни Марьяны, будто злокачественную опухоль. Но этой ночью отчуждение, если хотите, изгнание, чувство одиночества и беспомощности накрыли, как снежной лавиной. И осталось только задыхаться болью под холодным гнётом.       «Знаю, что я убью себя,       Буду крылом хранить тебя».       Ваня написал эти строчки и остановился. К горлу подступил ком. Он не мог так подставить ― в очередной раз! ― Мирона, чтобы убить себя в его же квартире. Если подумать, он вполне мог бы взять нож и уйти подальше, идти и идти, за черту города, пока не рухнет без сил. Добраться до леса и затеряться там. Нанести себе смертельные раны и брести дальше, ползти, пока силы не покинут тело. И лечь где-нибудь умирать.       Но дело в том, что он не хотел на ту сторону! Всё его существо содрогалось при мысли, что придётся покинуть эту жизнь. Пугала ещё неуверенность в стопроцентном результате. После случившегося Ваня ужасно боялся снова оказаться в больнице. Воспоминания были свежи и не хотели стираться со временем. У него не было антидепрессантов в неограниченном количестве. Не было возможности забыться.       «Бог любит всех, но не меня,       Я ненавижу, я не смог себя принять»       Ваня кое-как поднялся и открыл окно. Мирон убьёт его, если почувствует запах табака. Но, кажется, Ваня столько раз курил за этот месяц, что у Мирона была куча шансов выбить теперь постоянно запертую дверь в комнату, схватить Ваню за шкирку и вышвырнуть в окно, предварительно потушив об него бычок. Мирон, в отличие от Вани, мог себе позволить такую роскошь и умертвить его в своём жилище.       Парень закашлялся: сигарета не пошла. Но он упорно продолжал давиться, хрипя, высунувшись практически наполовину в окно ― давай, Ваня, ещё немного вперёд ― и выкурил всё аж до фильтра. На улице невыносимо пахло весной. Холодной, жестокой весной. Ваня содрогнулся и закрыл окно. Ещё немного посидел перед листком бумаги, затем отбросил его от себя и выключил настольную лампу.       Он сел на пол, облокотившись спиной о кровать, достал нож и долго вертел его в руках. Затем приготовил всё ―и бинты, и антисептик ― действуя размеренно, как хирург перед операцией.       А потом полились слёзы. Глаза заволокло пеленой. Слёзы текли по щекам, по дрожащим губам, но парень их не смахивал. На ощупь Ваня дотянулся до ножа — рукоятка, как и рука, немного увлажнилась. Он занёс лезвие и замер. И вдруг он понял, что не может сделать этого. Что-то потаённое внутри жаждало провести глубокий порез и закончить на этом. Это последняя проблема, которую он создаст.       Ваня успел подумать в эту бессонную весеннюю ночь обо всех, кто ему ― был и есть ― дорог. Провалился на пару часов в беспокойный сон, периодически просыпаясь от того, что случайно задел раненую руку.       Утром он, крадучись, выбрался из комнаты. Было около шести утра. В ванной парень размотал бинт и печально посмотрел на то, что сделал. Пока он шёл на кухню за водой, бинт белым хвостом тянулся за ним. Хотел уже заматывать обратно, но на кухню тихо зашёл Мирон. Оба напугались, будто уже забыли о существовании друг друга и не могли понять, что же они тут делают, на этой холодной кухне в такой ранний час. У Вани пересохло в горле, он не смог выдавить даже «доброго утра».       ― Что с рукой? ― наконец нарушил молчание Мирон. Строгости в его голосе не слышалось, но Ване почему-то захотелось оправдаться. Но он продолжал молчать.       ― Да покажи, не бойся. Угу, ― Мирон осматривал руку Вани, где порезы образовывали букву М, как археолог удивительную находку, ― ты завязывай с этим. Букву «А» больнее вырезать будет.       Мирон решил, что Ваня опять плохо спал, вновь думая о бывшей девушке. Ваня тоже об этом подумал и, сам не ведая, улыбнулся этим мыслям.       ― Букву «И» ещё больнее, ― он внимательно посмотрел в глаза Мирону и торопливо вышел из кухни, прижимая к себе руку, как последнее сокровище.

***

      А после того случая они встретились снова. Опять на предрассветной кухне, с дышащей холодом весной за окном. Восток только начинал розоветь, прогоняя ночную серость. Мирон стоял около подоконника, пребывая в сонной задумчивости. Обернулся, как только услышал шаги в коридоре. Вышел Ваня без футболки и растрёпанный. Похоже, обоим снова плохо спалось.       Не давая себе проанализировать, что собирается сделать, Ваня в два шага пересёк кухню и приблизился вплотную к Мирону. А затем без лишних слов обнял. Так они стояли, пока первый луч солнца не оживил серую комнату. Это было первое настоящее весеннее солнце. С этого рассвета мороз из воздуха исчез навсегда. Наступила живая, тёплая весна. И не только за окном.       Мирон стоял, согреваемый лучами солнца и теплом Вани, прильнувшего к нему. А может, Мирон, сам того не замечая, прижимал мальчишку к себе. Оба молчали, потому что тут всё было ясно без слов.