Авария, изменившая все

Саске снова встретил эту женщину через неделю, когда снова пришел на кладбище. Небо грозилось разрешиться дождем, а она стояла там в полном одиночестве и курила. Саске стоял, не решаясь приблизиться. Наконец, женщина затушила носочком темных туфель последний окурок и защелкала каблуками прочь. В этот раз Саске пошел за ней. Он бесшумной тенью следовал за ней то нагоняя, то сбивая темп, чтобы держаться от нее на одном расстоянии и при этом не терять из виду. Женщина села на ближайший автобус и проехалась до центра города. Там она высадилась и едва не затерялась в шумной серой толпе. Саске расталкивал прохожих, стараясь не потерять из виду два хвостика белокурых волос, треплющихся на шерстяном темно-зеленом жакете, а затем застывал, внезапно наткнувшись на них слишком близко, и так по кругу. Внезапно они сворачивали в полупустые, едва не безлюдные переулки, где можно было четко разглядеть фигуру женщины, увидеть ее дерзкую, подвижную походку, которая завораживала людей, проходящих ей навстречу. Саске шел, сунув озябшие руки в невзрачную потертую кофту — совсем не то, что привык носить солидный наследник крупной процветающей компании. Его шаг был мелким, семенящим, и временами он никак не мог нагнать женщину, идущую широким уверенным шагом. Саске отчаянно сглотнул, когда из переулков они снова вышли на оживленную улицу, а оттуда свернули в очередной сквер. Женщина перед ним была словно назидательный родитель, а он — ребенок, который никак не может за ним поспеть. Они оказались в глухом районе жилых построек по типу гостиниц, где селились бедняки и мигранты, а в подвалах располагались нелегальные частные клиники — в основном гинекологические. Эти темные покосившиеся домики молчаливо склонялись над ними, во дворах сушилось белье, которое развешивали смуглые девушки, разговаривавшие на своем языке. Саске поежился, а женщина все так же твердо проходила среди резвящихся вокруг нее голоногих детей в до смешного больших рваных куртках, среди бездомных псов и старух, просящих милостыню. Она шла с отчаянной уверенностью, а Саске становилось все хуже. Его сердце замерло, когда их путь прервался, и женщина зашла в одну из таких убогих построек, прикрыв за собой деревянную дверь. Саске быстро проскользнул вслед за ней, но остановился, когда она зашла в отведенные ей апартаменты и заперлась на ключ. Что он ей скажет? «Простите, я убил вашего… кто это был там?» Тошнота подкатила к горлу. Он мог бы умереть прямо здесь от тянущего чувства страха перед тем, кто находился за этой дверью. «Смерть была бы избавлением», — впервые промелькнуло в голове у Саске и так же быстро исчезло. Он было развернулся, чтобы уйти, но понял, что ноги его не слушаются. Он не мог сделать ни шагу прочь от этой квартиры. Как бы худо, как бы подавлено и ничтожно он бы себя ни чувствовал, томясь в мрачном ожидании того, что будет, когда он постучит в эту дверь, это никак не могло сравниться с той невыразимой тоской, которую Саске испытывал изо дня в день, не в силах даже увидеть того, кто когда-то при жизни был связан с этим самым убитым им человеком, — Орочимару — человеком, не имеющим даже фамилии. Саске осторожно приблизился к двери и прислушался. Через тонкие стены можно было услышать топот пары суетливых ног, звон посуды, хлопанье оконных ставней. Что за жизнь там была? Сколько пар ног обычно носилось по полу той квартиры? Как много посуды разбилось и как часто хлопали эти ставни? Саске глубоко вздохнул и постучал в дверь. По ту сторону все мгновенно замерло. Саске задержал дыхание. Затем, немного погодя, снова послышался топот, и Учиха отпрянул от двери. Заскрежетал замок, и вскоре в щели двери показалось крепкое моложавое лицо, обрамленное растрепанными белокурыми волосами. «Та женщина», — подумал Саске, глядя на нее. — Что вы хотели? — громким четким голосом поинтересовалась женщина, не спеша распахивать дверь. — Я Учиха Саске, — Саске снял кепку и принялся ее теребить, не зная, куда деть внезапно непослушные руки и что делать с пересохшим горлом. — Я… Я тот, кто сбил его. — Кого «его»? — не поняла женщина и нахмурилась. — Что вам надо? — Орочимару, — еле выдавил из себя Саске. — Я сбил Орочимару. Женщина замолчала, вперив взгляд куда-то сквозь Саске — обдумывала. Вот-вот она готова была закрыть дверь, и Саске бы не увидел ее больше никогда. — Входите, — тихо произнесла она и впустила его на порог. По ее велению Саске разулся, повесил куртку на черный чугунный крючок, накинув сверху кепку, и прошел вместе с ней к обеденному столу, на котором рядом с пепельницей стыла большая кружка недопитого крепкого черного кофе. Она вытащила для него небольшой табурет и пригласила за стол. Сама же подхватила большую кружку и присела на столешницу, где, видимо, сидеть ей было удобнее всего: рядом с ее задницей на столешнице Саске разглядел следы острых ногтей. Женщина возвышалась над ним подобно орлу, реющему над полевой мышью, и этого Саске напрягся еще больше. — Как ты меня нашел? — первыми делом спросила она, делая большой глоток. — Следил за вами до вашего дома, — произнес он. — Видел вас на похоронах. — Ты знаешь, кто я? Саске мотнул головой. — Я Цунаде, — на этих словах Цунаде вздернула подбородок и посмотрела на Учиху, ожидая реакции. — А ты кто? — У-чиха Саске. — Учиха? — Цунаде усмехнулась. — Тот самый Учиха? Знаменитые у тебя корни. Видать, все с рук сошло, раз ты сидишь здесь, н-да? Саске не нашелся, что ответить. — Зачем же ты пришел, Учиха? — Хотел извиниться, — Цунаде вскинула бровь. — Я прошу… Саске вскочил из-за стола и склонил голову: — Я прошу прощения! Он замер в этой позе. Цунаде снова отпила и с грохотом поставила кружку. — Ты приходишь ко мне с извинениями, — жестко и беспристрастно констатировала факт Цунаде. Учиха вздрогнул. — Тебе очень жаль. И ты сделаешь все, чтобы загладить вину. Саске страшился поднять взгляд. — Да, — прошелестел он севшим от волнения голосом. Все у него внутри перехватило. — Тогда выплати мне моральную компенсацию, — Цунаде небрежно начиркала на лежащей рядом салфетке цифру и швырнула ее Учихе. Саске медленно перевел осоловелый взгляд с салфетки на Цунаде. Он посерел. — У меня нет таких денег, — обмершим голосом признался Саске. — Да что ты говоришь, господин Учиха Саске, — фыркнула Цунаде, — сын Учихи Фугаку, пожалуй, крупнейшего дельца в этом городе. — Деньги моего отца… — Саске выдавил из себя последнее, что только мог. — Деньги твоего отца — не твои деньги, — закончила за него она и горько усмехнулась. — А ты у нас без гроша в кармане. Так используй своего папочку, сынок, надави на жалость. Думаешь, он не раскошелится ради сына родного на миллион другой? Саске таращился на нее во все глаза и не находил ответа. Он раскрывал рот, но слова не лезли из горла. Цунаде хмыкнула, что-то решив для себя, и продолжила: — Тогда, может, пойдешь в полицию и сознаешься? — как громом. Обухом по голове. Из легких Саске одним точным ударом выбили весь воздух. — Нет? — продолжила Цунаде. — Плюнешь на влияние отца и поступишь по совести? Отсидишь срок? Зловещей тенью она нависала над Саске и вдруг выдала громкое «Ха!» — Так и знала, — заключила Цунаде и устало грохнулась на стул. Кулаки ее все еще тряслись от злобы. На Саске Цунаде смотрела с неприкрытым презрением. — Ты трус, Учиха Саске, тряпка, знай это. Не видать тебе моего прощения, хоть пятки вылизывай. На тебя и посмотреть тошно, жалкий пес. Она тяжело вздохнула, откинулась на спинку стула, достала пачку дешевых сигарет и закурила, нагло выдыхая клубы дыма прямо в лицо Учихе. — А теперь выметайся, — холодно припечатала она.