Сын героя.

Изуку сидит на стуле, обхватив руками живот и низко склонившись. На глазах его слёзы, но он старается не плакать. Тренировки с отцом оказались куда страшнее, чем он думал. Это было больно. Это было просто чертовски больно! Отец велел терпеть, мол, каждый герой через это проходит, что боль и усилия сделают его сильнее и помогут управлять причудой. Нет, Всемогущий не бил его и не причинял никакого физического насилия. Он учил сына применять свою способность, причём учил увеличивать мощь и потенциал. У Изуку уже три раза ломались пальцы на правой руке, один раз он вывихнул плечо, смещал суставы, у него даже в рёбрах были обнаружены трещины! Чем больше он применял усилий для использования причуды, тем сильнее она калечила его… Ненавидит Мидория свою причуду или свою сущность омеги — он ещё толком не разобрался, что из этого причиняет ему столько боли. Но отец непреклонен, говорит ему с ласковой улыбкой, что всё будет хорошо, и нужно-то всего лишь потерпеть и приложить чуть больше усилий. Изуку не нравится это всё, он довольно много плачет по ночам и очень часто его лицо красное и опухшее от слёз. Мать не хочется беспокоить совсем, поэтому он врёт о ночных кошмарах. Кошмары, конечно же, есть. И в них отец представляется как главный злодей, а на защиту ему приходит он — Старатель, его герой и его надежда. Знал бы он, как его отец с ним обращается… Герой бы точно такого не стерпел. Мидория не рассказывает маме о том, как проходят тренировки, не рассказывает и о частых визитах в больницу. Он ничего ей не говорит, потому что мама будет плакать. Она и так в последнее время слишком осунулась, похудела, побледнела, под её глазами залегли тёмные круги. И Изуку очень обеспокоен её состоянием. Честно говорит, что сложно, и он не справляется, но молчит об ужасной боли. Мама бы точно пожалела, прижала бы к себе и защитила от всех невзгод, защитила от отца. В глазах Мидории Всемогущий блекнет, его светлая аура тухнет. Изуку даже больше ничего не хочет слышать про Символ Мира. С ребятами в садике он сам не общается, из-за чего все его считают выскочкой и зазнайкой, игнорируя. Мидории больше нравится одиночество. Друзей у него толком не было, да и не нужны они. Отец настаивает на частых тренировках, но из-за постоянных несчастных случаев им приходится брать большие перерывы, что явно не нравится Всемогущему. Изуку любит быть с мамой дома, вдали от всего мира. От глупых детей, восторгающихся его отцом, от слепых взрослых, не замечающих ничего, кроме этой годами выработанной улыбки. Но Изуку боится отца, в глубине души есть комок отвратительного детского страха. Отец всегда ласков и не повышает голоса, но стоит Изуку начать протестовать, как в голос Всемогущего вкрапливаются стальные нотки, и тогда уже Мидорию охватывает ужас. А ещё отец словно не видит его боли. По телевизору даёт обещания, что никому не позволит страдать, а на мучения собственного сына смотрит не поморщившись. Изуку точно не хочет быть героем, но он слишком слаб и труслив, чтобы протестовать. Отец обещал взять его сегодня с собой на какой-то благотворительный вечер, где будет много героев, и Изуку увидится со Старателем. Но Мидория уже не так рад этой идее, как раньше. Он увидит настоящего героя и боится, что совершенно разочаруется в отце. Но ведь папа не может быть так плох, он беспокоится о его ранах, спрашивает о самочувствии, покупает вкусную еду и игрушки. Они даже вместе пару раз смотрели несколько фильмов. Всей семьёй. Но Изуку не испытывал той радости, которой ожидал. Противный липкий ком страха внутри не позволял ему до конца расслабиться рядом с отцом. Дальше будет только тяжелее. Изуку чувствует боль внутри. Он не знает, что именно у него болит, но боится хоть что-то рассказать маме или пожаловаться отцу. Боль какая-то непонятная и непривычная, такого раньше не было. А противные слёзы текут по щекам. А потом его резко отпускает, словно не было этой боли и уже можно глубоко вздохнуть. Связано ли это как-то с причудой или нечто другое? Нужно ли говорить взрослым или врачу? Не принесёт ли это новых проблем? Изуку не хочет проблем. Куда ещё больше? Он сидит так несколько минут, а затем, поняв, что приступ не повторится, спешит в ванную, и тщательно и довольно долго омывает лицо просто ледяной водой, замерзая от такой процедуры. Мальчишка наспех растирает лицо полотенцем. Оно красное от холодной воды и жёсткого полотенца, ведь Мидория прикладывал особые усилия, когда вытирался. Изуку смотрит на своё отражение в ванной, и он себе не нравится. Нисколечко. У него вьющиеся зелёные волосы, лицо в веснушках, кожа бледная, а сам он щуплый и маленький. Он не похож на альфу. Да, он ещё ребёнок и его организм растёт, но Изуку уже знает, каким-то неведомым образом знает, что таким неказистым и останется. И толку такая сила такой малявке? Мидория узнал уже всё, что можно и нельзя об альфах, бетах и омегах. Он был слишком мал для некоторой информации, но со жгучим стыдом прочитал всё и об этом. Любопытный мозг не знал пределов и границ. Изуку по-другому смотрел на родителей и взрослых, на подростков и стариков. Он знал, откуда берутся дети, об оплодотворении и зачатии, периодах беременности. Он знал всё то, что с ним произойдёт в будущем, и это просто фу! Действительно, одно большое ФУ! Мидория искренне сожалеет, что не родился бетой, тогда и со способностью было бы полегче. Но Изуку очень заинтересовали способности вообще, поэтому он стал их изучать. И даже в столь юном возрасте понимал, что его сущность не потянет всей мощи его причуды. Не сможет, сломает его в конце концов. Он пытался начать говорить об этом с отцом, но Яги лишь отмахнулся, сказав, что его сын слишком мал для подобных разговоров и явно не понимает, о чём пытается говорить. Да, Изуку был слишком мал для многих вещей и уж тем более для обучения управления своей причудой. Мидория искренне завидовал остальным. Потому что обычно омегам достаётся способность, не вредящая их организму, Изуку же являлся каким-то исключением из правил. Не самым приятным, если честно. Но все остальные могли использовать способности без вреда для своего тела, не калеча себя, и Мидория искренне хотел так же. Пусть бы у него была мамина причуда, для омежьей натуры она была бы в самый раз. Ну или он родился бы бетой, мир бы вообще стал бы чудесен! Но всё так, как оно есть, и это пока невозможно было исправить. Мидория третий раз переоделся. Он нервничал, потому что увидит много героев. И хотя не было прежнего трепета и азарта при мысли о других героях, Изуку всё же волновался перед встречей со Старателем. Его кумир, его герой, его идеал. Дверь открылась, и в комнату вошёл отец. Изуку напряжённо замер, так и не закрыв дверцу шкафа. — Ты готов? — с улыбкой спросил Яги, словно не замечая растёртого лица, влажных волос, слегка покрасневших глаз, нервной дрожи рук. — А мама поедет с нами? — неуверенно спросил Изуку, всё же закрыв дверку, но так и не решаясь смотреть на отца, чувствуя на себе этот противный сканирующий взгляд. — Мама не может. Пойдём, а то опоздаем. Нехорошо заставлять людей ждать, — сказал Тошинори. Изуку кивнул и поспешил в прихожую, чтобы обуться. Яги проводил взглядом сына и направился в комнату. Инко сидела на кровати, положив руки на колени, и смотрела пустым взглядом в стену. Она совсем изменилась за годы их брака. — Ты уверен, что брать Изуку — хорошая идея? — голос Инко звучит тихо, слегка подрагивая. — Ему будет полезно, — Тошинори подходит к ней и осторожно гладит по волосам. — Выпей таблетки и отдохни. — Яги, — она как-то отчаянно хватает его руку, а глаза блестят, и в уголках уже скапливаются слёзы. — Я люблю тебя, я очень сильно люблю тебя. Пожалуйста, поцелуй меня. Тошинори улыбается ласковой улыбкой, нежно оглаживает женское лицо и наклоняется, оставляя почти невесомый след на её холодном лбу. — Я благодарен тебе за сына, Инко. — У тебя кто-то есть, — её взгляд вновь возвращается к стене, пустой и бездушный. — Кто она, Яги? Кто-то из практиканток? Героини сейчас такие молодые и хорошенькие. — Не говори ерунды, Инко, у меня никого нет… — Ты ни разу не коснулся меня после рождения сына, — она бросила на него колючий взгляд. — Ни разу не поцеловал нормально. Ещё во время беременности я заметила это, я… — Я герой, Инко, у меня не так уж и много времени на собственные чувства и желания. С тех пор, как я стал первым, я… — Ты очень сильно изменился, — слёзы всё же потекли по её щекам. — Раньше ты был другим. Пока ты был вторым, третьим, пятидесятым, сотым… ты был собой, Яги. Кем ты стал сейчас? Во что ты хочешь превратить нашего сына? В подобие себя? Очнись, он омега. Люди узнают это, узнают о способности, несовместимой с его сущностью, его и в ЮЭй-то не примут с такими результатами! Не калечь его. Ты можешь сильно навредить его организму, вплоть до того, что Изуку не сможет забеременеть. Он ребёнок, не… — Замолчи, — он произнёс это холодно и жёстко, словно нанёс оглушительную пощёчину. И Инко задохнулась. Задохнулась в горечи и страхе. Дрожь охватила её тело. — Ты не смогла родить мне нормального сына, — во взгляде его были презрение и сталь. — Изуку должен был родиться альфой, ты ни на что неспособная женщина. И сейчас ты хочешь отнять у меня единственного наследника из-за того, что твой организм оказался слаб? Инко смотрела на него в ужасе. Никогда прежде Яги не обвинял её в этом. Никогда прежде он не выказывал подобного презрения и разочарования. Она чувствовала это в глубине души, корила себя, но открыто они не поднимали этой темы. — Ты моя жена и ею останешься, — лицо его стало прежним. — Но не думай, что у тебя есть право решать что-то относительно воспитания моего сына. А теперь я пойду. Иначе мы с Изуку опоздаем. А герои не должны опаздывать. Инко не сказала ему ни слова, она сидела, не шелохнувшись, испуганно смотря на закрытую за мужем дверь. Ни разу в жизни Тошинори не вызывал в ней такого панического страха. Никогда прежде они не говорили вот так. С этого момента она ясно осознала, что всё поменялось и окончательно пало прахом. Она была просто уверена, что у него кто-то есть. Что его молоденькая любовница работает в его агентстве. Это без сомнений. И если Изуку будет постоянно рядом с отцом, то Яги будет как можно меньше времени проводить со своей любовницей. Нужно лишь время, чтобы их разлучить, чтобы чувства Яги потухли. И тогда он вернётся к ней, к его жене, и всё будет по-старому. Изуку поможет скрепить им семью. Он сильный мальчик, он весь в своего отца. Но это её мальчик… Она не может заставлять его страдать. Изуку ведь плохо, Инко чувствует это, и от этого больнее. Что ей делать? Яги всё равно поступит по-своему, не будет её слушать, он уже давно перестал интересоваться её мнением. Оставалось только обратиться к Гран Торино. Только он мог помочь и повлиять на её мужа. Была бы наставница Тошинори жива, Инко обратилась бы к ней. Изуку терпеливо ждал отца. В последнее время мама плохо себя чувствовала, и папа, скорее всего, просто убедился в том, что с ней всё нормально. В машине ехали молча, и мальчик чувствовал это давящее напряжение. Отец не говорил ни слова и выглядел каким-то задумчивым. Чересчур задумчивым. Обычно Всемогущий говорил ему что-нибудь ободрительное, но в этот раз была отвратительная тишина. Мидория ужасно занервничал и стал ёрзать на сиденье. Изуку всё же волновался перед встречей с героями. Его отец был в геройском костюме. Значит остальные тоже будут в своей форме. Там будут одни взрослые и не будет никаких детей. Мидория явно будет стесняться и чувствовать себя неуютно. А будут ли там репортёры? Изуку совершенно не готов к их вопросам и интервью. Его же ведь никто ни о чём не будет спрашивать? Наверное, лучше бы было ему остаться дома. Вместе с мамой. Маме ведь плохо. О маме нужно позаботиться. — Волнуешься? — Изуку даже вздрогнул от неожиданного вопроса и уставился на отца. Тот улыбался по-доброму, став прежним. Но это нисколечко не успокоило Мидорию. — Есть немного, — честно признался Изуку. Проситься домой было уже поздно. Абсолютно поздно, так что придётся быть на этом мероприятии, одетому вот так просто, в обычные шорты и футболку. Отец ведь ничего не говорил про официальный костюм. Наверное, Изуку выглядел так по-дурацки. — Думаю, что тебе понравится. Мидория не был в этом уверен. К тому же, у него было непонятное нехорошее предчувствие, противное и гадкое. И оно не давало ему покоя.

***

Шото непонимающе смотрел на довольного отца. В груди у него зарождалось какое-то мерзкое чувство беспокойства. Когда отец настолько доволен, то не стоит ждать ничего хорошего. У Тодороки даже по спине пробежали мурашки. Нет, он в последнее время выкладывался куда больше, отец не должен был придумать что-то связанное с его тренировками. Глаз всё ещё болел, и Шото продолжал носить повязку, хотя её должны будут снять уже на следующей неделе. — Ты ведь любишь Всемогущего, верно, Шото? — у юного Тодороки всё внутри заледенело от такого вопроса. И он отчаянно замотал головой. Нет, не любит. Больше не любит и любить не будет. А если и будет, то где-то в глубине души, и никому об этом не расскажет, даже самому себе не признается. Потому что всё, что связано со Всемогущим — опасно. — Я же знаю, что он тебе нравится, — добродушно продолжил Энджи. — Можешь не притворяться. В честь этого я даже позволю тебе с ним встретиться. Шото удивлённо вытаращился на отца. Он сейчас не ослышался, и ему действительно разрешат встретиться со Всемогущим? С героем его детства, с его слабой затухающей надеждой? Но для чего и зачем? Отец на дух не переносит Всемогущего, он его заклятый враг номер один. В этом явно есть какой-то не очень приятный подвох. — А ещё ты встретишься со своим главным соперником в жизни, с его сыном, — ухмыльнулся Энджи. — И ты должен будешь ясно дать понять этому сопляку, что ему никогда не стать первым, как его папаше. Шото всё так же удивлённо таращился на отца, не в силах переварить мысли. Он не знал, как отнестись к новости о том, что он встретится с сыном Всемогущего. Этот мальчишка не вызывал у него никаких положительных эмоций. Сын его любимого героя, да его, наверное, холят и лелеют, пылинки с него сдувают. С таким-то отцом и в любящей семье. Ведь Всемогущий женился на своей жене явно не из-за сильной причуды, а из-за чувств. Так даже как-то его мама сказала. Шото бы тоже хотел, чтобы в его жизни всё было сказочно. Поэтому сына Всемогущего он ненавидел. Ненавидел за то, что у того явно всё хорошо, что он живёт припеваючи. Разве может ребёнок Всемогущего страдать? — Сегодня ты поедешь со мной на благотворительный вечер, — как ни в чём не бывало продолжил Энджи. Это не понравилось Шото. Младший сын Старателя не очень любил людей: у него не было друзей, взрослые его напрягали. Все вокруг притворялись такими понимающими, заботливыми и хорошими, хотя на деле каждый, кто знал о происходящем в семье Тодороки ничего ровным счётом не делал. Многие герои всего лишь показушники. Большинство из них даже толком не сражаются со злодеями, достаточно популярности за счёт своей внешности. С одной стороны это лучше тренировки, Шото не будет побит, но с другой стороны, не легче ли быть побитым, чем терпеть общество подобных героев? Но к тому же он увидит Всемогущего и его сына. Он сможет познакомиться со Всемогущим и увидит того, у кого действительно хорошая жизнь. Это будет отличным уроком ему на будущее. Тодороки был готов к нужному времени сразу. Он не любил медлить и знал, что порой опасно заставлять отца ждать. Фуюми заглянула к нему в комнату взволнованная. Она старше него всего лишь на семь лет, а уже вынуждена делать всё по дому вместо мамы. Но она никогда ему не жалуется. И Шото не жалуется и не плачется ей. Возможно, в глубине души он боится, что если проявит слабость и будет плакаться сестре, то в один прекрасный момент, она, как и мама, сойдёт с ума и попытается его убить, ну или очень сильно покалечить. Шото не хочет этого. Поэтому он держит Фуюми на расстоянии и не подпускает её слишком близко, чтобы его не предали вновь. Мама не справилась со своими слабостями. Фуюми куда слабее и перед отцом уж точно выстоять не сможет. — Ты как? — ласково улыбается сестра, проходя в комнату. — Отец сказал, что возьмёт тебя на благотворительный вечер. — Да, — сухо говорит Шото, краем глаза поглядывая за сестрой. Фуюми добрая и сострадательная. Отец не так строг с ней, как с остальными детьми. Возможно потому, что она девочка, а возможно потому, что слабее всех его детей и является омегой. У отца какая-то слабость перед омегами. Шото это замечал и не понимал. Он мог бить мать, у которой не было второй сущности и которая была просто репродуктивной женщиной, но при этом любую омегу, вне зависимости от её биологического пола, он тронуть не смел. Было ли это его инстинктом альфы или ещё чем-то, — Тодороки не знал. Он ещё пока толком не разбирался во всех этих штуках, связанных с омегами и альфами. Знал только, что он альфа и что больше информации об этом он узнает, когда пойдёт учиться в школу. А сейчас не стоило забивать голову всякой дрянью. — Ты не хочешь ехать? — осторожно спрашивает сестра. Шото задумчиво молчит, прислушиваясь к самому себе. Чего же он хочет в действительности? Ехать или нет? С одной стороны ему хочется увидеть вживую Всемогущего, чтобы сравнить его со своим отцом, чтобы окончательно увериться в своих детских убеждениях. Но с другой стороны… слишком много людей, которые будут задавать ему кучу ненужных вопросов и пытаться сюсюкаться. Шото это не терпел. Не любил, когда посторонние люди видели в нём ребёнка. Без мамы он и вправду начинал забывать, что это такое — быть ребёнком. — Хочу, — всё же сказал он сестре. Это была не до конца правда, но в большей степени походило на неё. — Я могу поговорить с отцом и… — Я поеду, — твёрдо говорит Шото и пристально смотрит на сестру. Фуюми, должно быть, привлекательная, Тодороки не разбирается в человеческой внешности, и ему непонятно, каких людей стоит считать красивыми, а каких нет. Для него была красивой только мама, но в воспоминаниях её лицо искажалось. Он видел ненависть и презрение, как она кривит губы и выпучивает глаза. Его понятие о красоте смазывалось и отдавало каким-то горьким привкусом. Что означает эта красота? В любом случае, красива Фуюми или нет, она омега, а значит хорошая партия. Отец явно будет искать ей подходящего мужа. Шото недовольно хмурится. Не будет ли отец в будущем искать и для него невесту? Жить с женщиной, которую ты не любишь… Шото так не сможет. Терпеть рядом присутствие человека, который тебе неприятен. Но разве отец даст ему право выбора в этом? Но быть одному куда лучше. Он альфа, ему могут попытаться найти омегу и… Шото ничего не понимал в этих омегах. Вот Фуюми омега, а мама и вовсе не была омегой. Но разве не все девочки — омеги, а все мальчики — альфы? Тогда кто такие беты? Не спрашивать же о подобном у Фуюми? Да и с чего он задумался о невесте? Отец из него ближайшие несколько лет будет дух выбивать в попытках сделать сильнее. — Как знаешь, — робко улыбнулась сестра и нерешительно потопталась на месте, но так и не найдя что сказать, вышла. Тодороки почувствовал себя свободнее в одиночестве. Признаться честно, он нервничал перед этой встречей. Перед встречей со Всемогущим. Мысли путались, образовывались в какой-то непонятный комок и не давали ему покоя. Чувства было разобрать и того сложнее. Но какое-то неприятное чувство осадком оседало в душе. Случится что-то нехорошее, ужасно неприятное. То, что явно не понравится Шото, и он ничего не сможет с этим сделать. Тодороки привык к чувству бессилия. Несмотря на все свои попытки, он пока всё ещё был бессилен перед отцом. Поэтому чувство слабости было болезненным и противным. Шото был слаб и в то же время терпеть не мог быть слабым. Чтобы не проиграть отцу, чтобы дать ему отпор, чтобы заставить сожалеть или хотя бы задуматься над всем тем, что он когда-либо сделал. Шото словно готовился заглянуть в кривое зеркало и по сути осознать, что он сам и есть это зеркало, что вся его жизнь отзеркалена неказисто и неправильно. Ехать с отцом в одной машине — пытка. Ещё та большая пытка. Энджи молчал. Не было никаких наставлений или рекомендаций. Он даже не осудил сына за шорты и рубашку. Наверное, официального дресс-кода нет, и только героям позволено прийти в костюмах. А возможно потому, что из детей, скорее всего, будет он и сын Всемогущего. Шото чувствовал нервозность в теле, вязкая слюна обильно скапливалась во рту и с трудом проглатывалась. Руки были невероятно холодными. Сын Старателя ни разу не использовал огонь с того момента, как маму увезли в больницу, и уже должен был привыкнуть к холодным ладоням и к противному покалыванию в левой стороне его тела. Хорошо, что на лице повязка. Врач сказал, что у него останется шрам. Наверное, окружающие будут считать его уродом. Шото абсолютно всё равно до мнения других, но в глубине души ему уже больно из-за такого дефекта на его лице на всю жизнь. Тодороки не был заинтересован в том, чтобы быть самым красивым ребёнком. Но он не хотел, чтобы люди пялились на его шрам или показывали пальцем. А они будут это делать, будут бестактно спрашивать о причине его возникновения. Даже сейчас люди могут интересоваться тем, что случилось, почему у него на лице повязка, и Шото честно не знал, что на это говорить. Правду? Но это довольно горькая правда, о которой никому говорить не хочется. Спросить совета у отца Тодороки никогда не решится. Только не у него. Шото полностью попадает врасплох из-за своих смешанных чувств, и ему кажется, что они доезжают до нужного места с невероятно большой скоростью. А ведь Тодороки предпочёл бы побыть в машине чуть подольше. Шото как всегда малоэмоционален и почти неразговорчив, но в душе бушуют такие чувства, что самому страшно. Волнение, робость, нерешительность, недоумение, испуг, паника, что-то ещё… Куча и просто куча непонятных чувств проходит сквозь него, когда они входят в просторный и ярко освещённый зал. Играет какая-то музыка. Наверное, мелодия приятная, но для Шото она сейчас жутко раздражающая. Тут много героев в своих костюмах, дорого одетые мужчины и женщины, краем глаза Тодороки замечает репортёров. Шото уже их видел возле дома и тихо их ненавидит. Они пишут про отца хорошие вещи, восхваляют его и словом не упоминают, какой он тиран и жестокий человек. Журналисты и репортёры в стороне, Шото чувствует вспышку, но не смотрит в их сторону. Он идёт рядом с отцом, отставая на полшага, а сердце из груди готово вот-вот выскочить к чертям. Руки холоднее обычного. С его отцом здороваются, ему вежливо кивают, и он кивает в ответ, редко с кем обмениваясь приветствиями. Шото почти этого не замечает. Он до чёртиков взволнован, и у него вот-вот случится паника. Он почти слышит ядовитый шёпот сплетен. Обсуждают его, младшего сына Старателя, которого он показал. Как какую-то диковинную зверушку в зоопарке. Но они идут вперёд, и герои с людьми перед ними расступаются, пропуская явно в ожидании чего-то. И это что-то противным омерзительным узлом скручивается в желудке Шото, когда они выходят к другим важным гостям. Вместо того, чтобы таращиться на своего кумира, на своего обожаемого Всемогущего, Тодороки даже не одарил его взглядом. Казалось, что в его ушах зазвенело, он не слышал, о чём говорили взрослые. Он смотрел на него, трусливого зашуганного мышонка, и внутри ярым порывом да гнусными подлыми толчками поднималась ядовитая ненависть. Этот мальчишка напротив выглядит робким котёнком, прячась в плаще отца. Он смотрит на Шото большими напуганными глазами, и на лице его полная растерянность. В нём не чувствуется ни сила, ни мощь. Он даже не похож на героя. Шото противно вздрагивает, когда ладонь Всемогущего ложится на голову сына, и он нежно гладит его по волосам. У Тодороки всё внутри переворачивается от подобной нежности. Его отец никогда не позволял себе добрых жестов в отношении своих детей. Зеленоглазый поднимает испуганный взгляд на отца, но явно ничего не может с собой поделать. Шото кожей чувствует насмешку своего отца. Конечно, сын Всемогущего такой трусливый мышонок, все вокруг этому просто умиляются. А Тодороки чувствует поднимающийся в душе гнев. Он ненавидит этого зеленоглазого мальчишку. Он ненавидит сына Всемогущего всей душой, который, к слову, вообще не похож на отца. Наверное, Шото был бы рад тоже унаследовать внешность матери. Тодороки знает, что от него ждут, поэтому без каких-либо команд он твёрдой и уверенной походкой направляется к мальчишке, чьи глаза расширяются ещё больше — хотя куда уж больше? — Тодороки Шото, — голос его твёрд. В нём чувствуется сила, сила будущего альфы. Тодороки чувствует, как она плескается в нём, бурлит. Стоит оказаться рядом с этим мальчишкой и Шото, кажется, начинает понимать, что такое быть альфой, у него даже начинают чесаться клыки, хотя в этом возрасте их ещё нет, ведь они представляют из себя молочные зубы. Но Тодороки чувствует в себе наполняющую мощь и силу. И жуткое презрение к дрожавшему мальчишке. Он протягивает руку для рукопожатия. Зеленоволосый удивлённо смотрит на протянутую ладонь, — он явно хочет струсить и сбежать, но на его голове всё ещё покоится рука Всемогущего. Изуку нервно сглатывает, потому что этот парень — сын Старателя — пугает его до чёртиков. По нему сразу видно, что он сын героя. Такое же хмурое лицо. И эта сила, Мидория её чувствует, потому что у него подгибаются коленки, против воли, жуткая слабость во всём теле. Но Изуку чувствует исходящую неприязнь, и он в замешательстве. Он никаким образом не мог обидеть сына Старателя, они видятся первый раз в жизни. Ладонь отца мягко надавливает на голову, и вдоль позвоночника Изуку проходит словно электрический разряд. Это больно, ужасно больно. Он дёргается вперёд, неосознанно делая шаг навстречу Шото. Ладонь с головы пропадает, и Мидория испытывает невероятное облегчение. Изуку нервно сглатывает. Он медлит, потому что ужасная слабость наполняет его рядом с этим мальчишкой. Во рту резко становится сухо, горло дерёт от невыносимого желания что-нибудь выпить, и Мидории кажется, что он и слова из себя выдавить не может. И его до ужаса пугает будущее прикосновение. Оно почему-то волнует, дёргает изнутри. Какая на ощупь кожа у сына Старателя? Он протягивает свою дрожащую ладонь и пытается придать голосу несвойственную ему уверенность. — Мидория Изуку, — звучит как жалкое мяуканье. И сын Всемогущего отчётливо слышит чьи-то смешки. У него, наверное бы, пылало всё лицо от смущения, но в этот момент происходит то, что заставляет его сердце рухнуть в пятки. Он готов вскрикнуть, потому что его ладошку с силой пожимают, да так, словно собираются оторвать ему руку. Он бы расплакался прямо здесь, но слишком стыдно в присутствии стольких-то людей. Рука у этого Шото холодная, а ладошки Мидории просто пылают. Это дикий контраст. А ещё по телу проходит непонятная волна. Изуку не может объяснить эти ощущения. Они нравятся, но в то же время пугают. Мидории кажется, что рукопожатие вечное, и он сдерживает стон облегчения, когда Тодороки отпускает его руку. Шото помнит, что за ними наблюдают репортёры, это снимают, и завтра выйдет какое-нибудь сенсационное обозревание в новостях. Что-то вроде «знакомство детей первых героев». Или ещё какой-нибудь дурацкий заголовок. Изуку знакомят со Старателем, но вопреки ожидаемому волнению и радости, Мидория испытывает ещё большее затруднение. Шото тоже знакомят со Всемогущим, и когда представление оканчивается, взрослые неожиданно уходят, оставляя детей наедине и вызывая чуть ли не панику у Изуку и растерянность у Шото. Изуку взволнованно смотрит на единственного ребёнка, кроме него, на этом вечере и не знает, стоит ли ему проявить дружелюбие или лучше уйти как можно дальше от этого парня. И пока Мидория мучается сомнениями и не знает, как ему быть, Тодороки резко разворачивается и уходит. Шото дико взволнован, сердце как бешеное бьётся где-то в горле. Он спешит в тёмный и прохладный коридор, прячась от взрослых, от этого трусливого мышонка… Что это вообще было? Почему, стоило ему коснуться этого мальчишки, его обуяли такие странные чувства? Ладони до сих пор дрожали. И это злило Шото не на шутку, но он не позволит своим чувствам выйти наружу, он похоронит их глубоко внутри и не расскажет отцу. Шото проходит чуть дальше, от шумных голосов и неприятной музыки и к облегчению выходит на веранду, где расположен небольшой сад. Похоже, что это место не предназначено для сегодняшнего вечера, потому что здесь темно и не горит ни одна лампа, ни один светильник. Шото смотрит на мутное небо, стоя под крышей и к какому-то кислому разочарованию понимает, что начинается дождь. Мелкие капли стучат по листьям и крыше, переходя в более уверенный громкий стук, и Тодороки с каким-то наслаждением вдыхает резкую свежесть. К тому же, голоса перестали быть слышными, даже музыка замолчала, вот только… — Т-ты хорошо себя чувствуешь? — звучит за спиной взволнованный голос, заставляя Шото полностью напрячься. Он разворачивается резко, в тусклых отблесках света, падающих из больших, хорошо, что плотно задернутых занавесками, штор. Там стоит он, этот глупый мальчишка, что посмел идти за ним следом! Тодороки стискивает ладошки, пытаясь унять поднимающиеся странные чувства внутри. — Т-ты, ну про-просто странно выглядел, — тут же смутился Изуку, смотря куда-то в сторону и неловко переминаясь с ноги на ногу. — Я подумал, что тебе не хо-хорошо и… если нужна помощь, то я… Шото быстро и резко рванул к нему, чего Изуку не ожидал, поэтому он только глухо застонал, когда его повалили на пол, при этом больно стукнувшись затылком. Тодороки восседал на нём, вцепившись в его футболку, иногда потряхивая. Шото сам не понимал вспышки такой ярости. Обычно он мастерски себя контролирует, но вот это всё выбивало почву из-под ног! Эта чёртова лживая забота бесила больше всего на свете. — Волнуешься? — в детском голосе проскальзывало нечёткое порыкивание, что взбесило Шото ещё больше. Это он сейчас походил на неумелого маленького котёнка, и он, приходя ещё в больший гнев, тряханул Мидорию, заставляя того второй раз стукнуться затылком о пол. У Изуку на глаза выступили слёзы, но он лишь шмыгнул носом и схватил Тодороки за запястья, пытаясь отнять его руки от себя. — Что ты делаешь? — Изуку обиженно посмотрел на мальчишку, чувствуя, что начинает злиться. — Я просто спросил о самочувствии! — Да кому нужны подачки от сына Всемогущего? — резко ответил Шото. Кожа, где его касался Мидория, словно горела, и Тодороки казалось, что он начинает терять над собой контроль. Тело вообще странно реагировало. — Причём тут мой отец? — разозлился Мидория, забрыкался, попытался столкнуть с себя Тодороки, но у него ничего не вышло. Шото сам не понимал, что хочет сделать, потому что это нечёткое, почти расплывшееся желание никак не могло собраться воедино и предстать чёткой картиной. Почему он вообще напал на этого мальчишку? Такая глупая ярость. Тодороки лишь стиснул зубы, потому что Мидория под ним задёргался активнее и каким-то невероятным образом столкнул с себя Шото. Тодороки поражённо замер, оказавшись на заднице. Он не понимал и не мог контролировать свою злость, левая сторона вовсю колола, требуя огня. Но он не будет использовать причуду. Вообще не будет. Неизвестно, к чему это может привести. — Я — тот, кто станет героем номер один, — говорит Шото, резко вскакивая на ноги. — Я стану самым сильным и займу место Всемогущего. Изуку удивлённо захлопал глазами. Он не собирался быть героем, не хотел. Он не хотел идти по стопам отца или на поводу у окружающих. Его отец герой, и все ждут от него, что он выберет ту же специальность. Но Изуку не собирался. Не собирался до этой самой минуты. Тодороки походил на героя куда больше, чем он. Но это не значит, что Изуку уступит ему. — Я не так слаб, как ты думаешь, — Изуку тоже встал и принял боевую стойку. Он никогда ни с кем не спарринговался, но впервые чувствовал яростное желание зубами выгрызать себе путь. Шото издаёт короткий смешок. Это не боевая стойка, а девчачья поза. Сын Всемогущего вообще умеет драться? Или он пытается казаться способным? Выпендрёжник! — Если твой отец герой номер один, — Шото принял правильную стойку, — то это не значит, что ты тоже силён. — Для сына Старателя ты слишком много говоришь, — фыркнул Мидория. И Шото низко рыкает, кидаясь в сторону Мидории, Изуку тоже кидается на Тодороки, но оба замирают, так как между ними возникает стена из пламени. Шото испуганно вжимает голову в плечи и смотрит на отца, лицо которого выражает лишь недовольство. Хотя Старатель никогда не бывает довольным. Рядом с ним стоит Всемогущий, и его лицо выглядит несколько обеспокоенно. Изуку же пялится на столб пламени, как завороженный, чувствуя невероятное восхищение. Он увидел такую потрясающую способность вживую, при том на таком близком расстоянии! Мидория шагает вперёд, ближе к пламени. Протягивает руку, задержав дыхание. Ему безумно хочется коснуться огня. Где-то на подсознании мелькает мысль, что он обожжётся, и будет больно, но ведь огонь не причиняет боли Старателю. Он распространён по всему его телу и не оставляет никаких ожогов. Да, это пламя способно испепелить всё вокруг, но Старатель явно не причинит ему вреда, и его причуда — тем более. К тому же, к боли Изуку привык. — Изуку, — его резко хватают за руку и разворачивают, вызвав жгучее разочарование. Мидория смотрит на отца и чувствует обиду. Старатель не его отец, он бы не причинил ему боли, он бы не наблюдал за его муками. — Что ты здесь устроил? В какой момент ты превратился в хулигана и напал на Шото? Изуку возмутился, почти захлебнулся собственным возмущением, с обидой посмотрев на отца, а затем повернулся к Тодороки. Стены из пламени, к сожалению, больше не было. Но Тодороки ничего не сказал и даже не сознался, что начал первым. Он стоял молча, хмурясь, и смотрел на него и Всемогущего. — Но папа… — залепетал Мидория, запоминая и явно не собираясь прощать Шото такую подлость. — Я просто, я… — Ты разочаровываешь меня, Изуку, — Тошинори покачал головой. Изуку обиженно поджал губы. Отец отчитывал его перед Старателем, перед его любимым героем. Он этого ему тоже не простит. Так опустить его… — Шото, ты должен извиниться, — прозвучал голос Энджи. И Мидория почувствовал как внутри поднимается приятное тепло — хоть кто-то принял его сторону. Его любимый герой на его стороне! — Но я… — Шото замялся, взволнованно смотря на отца. Извиняться перед этим мальчишкой? Отец издевается? Он любит издеваться! Сам ведь отзывался о сыне Всемогущего не очень хорошо, а теперь заставляет его извиняться! — Это необязательно, — тут же отозвался Яги, добродушно улыбаясь сыну Старателя. — Изуку повёл себя некрасиво. И Тодороки почувствовал облегчение, потому что хоть кто-то вставал на его сторону. Раньше это делала мать, но она была слаба, чтобы противостоять отцу. Но Всемогущий на его стороне. И непонятно, чем бы всё это кончилось, но рядом с ними неожиданно возник Топ Джинс, сообщив о каком-то интервью. Герои обменялись какими-то дежурными фразами, а Изуку и Шото прожгли друг друга яростными взглядами. Оказывается, что у хорошего героя может быть просто отвратительный ребёнок. Кто бы только мог подумать?