I Need You

Жизнь — либо дерзкое приключение, либо ничто. Быть готовым к переменам и оставаться свободной личностью, несмотря на тяжёлые обстоятельства, — это та сила, которую ничто не сможет сокрушить. «Ни Сы», Джен Синсеро

Начиная работать на Орочимару, Якуши Кабуто имел лишь общее представление о своих обязанностях. Знал лишь только, что платить будут много и что нужно будет время от времени выполнять кое-какую грязную работу. Несложно и к тому же выгодно. Да и Орочимару был слишком горяч, от чего возникли небольшие сомнения в собственной ориентации, которые, в общем-то, решились почти сразу, когда Кабуто вдобавок ко всему предложили ещё и безумный секс с боссом. Но вот столь глобальных трудностей в лице Учихи Саске он никак не ожидал. От очередного удара Кабуто сгибается пополам, выплёвывает тёмно-багровый сгусток крови прямо на дорогущий ковёр, задевая мелкими брызгами начищенные туфли одного из наёмников, и падает на колени. В глазах двоится, но не только из-за потерянных очков, валяющихся где-то неподалёку. Последнюю неделю люди Учихи избивали Кабуто с большим усердием и энтузиазмом, если это можно так назвать. О причинах он догадывается, но умело скрывает свою проницательность лживым непониманием. За что и отхватывает нехило. Попытка разглядеть лица мучителей свозь мутную пелену, застывшую перед глазами, не увенчивается успехом. Опознать их личности получилось лишь по голосам: Джуго и Суйгецу. Старые знакомые. Какой неприятный сюрприз. — Достаточно? — спрашивает Джуго, отстраняясь. Он рослый и здоровенный парень, а потому подобная "грязная" работёнка зачастую выпадает именно на его долю. — Ещё немного и он потеряет сознание. А ещё Джуго несколько мягкосердечен, чего не скажешь о его напарнике. — Почему твой обожаемый Орочимару-сама никак не реагирует на твою пропажу? — Суйгецу подходит ближе, одной рукой хватает Кабуто за щёки, больно стискивая их пальцами, и усмехается, направляя объектив серебристой камеры-мыльницы на его побитое лицо. — Твоя расквашенная физиономия, кажется, совсем не тревожит его, — произносит он, оценивая сделанный снимок, после чего спешно добавляет: — Если только не возбуждает. Может, отрезать ему палец и отправить Орочимару посылкой? Вопрос адресован Учихе, развалившемуся на диване со стаканом виски. Часто заморгав, он вдруг отрывается от наблюдения за пламенем, пляшущим в камине, и переводит взгляд на Кабуто, обессиленно стоящему на коленях прямо напротив. — Не похоже, что ты боишься, — замечает Саске, увидев улыбку на побитом лице. — Вы же не варвары, — произносит Кабуто с толикой сомнения в голосе, но при этом не прекращает растягивать уголки губ чуть ли не до самых ушей, чем медленно выводит Учиху из себя. — Да и Орочимару-сама не поведётся на подобного рода провокации. — Конечно, — усмехается Саске, — он, небось, нашёл себе нового мальчика-зайчика и теперь трахается с ним, позабыв, что ты мучаешься здесь по его вине. Улыбка на лице Кабуто затухает, и Саске хмыкает, отставляя стакан на низкий столик перед собой. — Знаешь, зачем мы тебя похитили? — спрашивает он, доставая из внутреннего кармана пиджака жестяной портсигар. Сначала Саске протягивает одну сигарету Кабуто, предлагая прикурить, но едва тот успевает что-то ответить, как он сам зажимает фильтр в зубах и чиркает зажигалкой, подпаливая противоположный конец. Это именно то, что ему так нужно после утомительного дня, но при этом кажется, что не хватит и целой пачки, чтобы снять накопившейся стресс. Откинув голову назад, Саске тонкой струёй выпускает в воздух облако серого дыма и тут же затягивается вновь. — Понятия не имею, — отвечает Кабуто после непродолжительной паузы. — Но буду рад узнать причину. Говорит он слишком спокойно и уверенно для человека, которого последнюю неделю жестоко избивали самые кровожадные наёмники Учихи. Так уверенно, что аж бесит. — Нет, ты прекрасно знаешь, в чём дело, — Саске поднимается с дивана, бросает окурок прямо в стакан с недопитым виски и проходит к камину, огибая Кабуто и своих подчинённых. — Я вижу тебя насквозь, и меня раздражает твоя напускная тупость, ведь я знаю, что на самом деле ты слишком умён, чтобы работать на кого-то. Но в то же время ты предан своему господину. Жаль только, что он этого не ценит. Иначе, Орочимару непременно согласился бы на условия, которые я выдвинул в нашем последнем разговоре. — С чего ты вообще взял, что простой помощник, ассистент, имеет для него хоть какое-то значение? — как бы прискорбно ни было об этом говорить, Кабуто прекрасно осознаёт, что им по большей части лишь пользуются. Орочимару ничего не стоит найти себе нового мальчишку на побегушках, которого вдобавок можно потрахивать время от времени. — Держать меня здесь бессмысленно. Если думаешь, что я обладаю какой-то полезной информацией, то, боюсь, ты ошибаешься. — Да, толку от тебя и в самом деле никакого. Терпеть тебя в своём доме я больше не буду. Эти слова не производят ожидаемого облегчения. Саске мельком оглядывает Джуго и Суйгецу, после чего кивает им обоим на дверь, веля оставить его с Кабуто наедине, и они покидают комнату без каких-либо возражений. В присутствии наёмников Кабуто чувствовал себя в большей безопасности, нежели теперь. От Саске веет чем-то бешенным, злым, хоть он и продолжает молчать, вновь уставившись на огонь в затопленном камине. Поднявшись на ноги, Кабуто осматривается в поисках очков, но стоит сделать лишь шаг, как под подошвой что-то хрустит. Нашёл. — Так просто? — спрашивает он, всматриваясь в широкую спину, прожигая в ней дыру практически невидящим взглядом. — Ты не стал бы отпускать меня, если бы не предусмотрел запасной план. Взяв с подставки кочергу, Саске присаживается перед камином и осторожно передвигает обуглившиеся поленья, отправляя их прямо в объятия угасающего пламени. Слышится треск догорающего дерева. С отоплением в этом огромном доме нет никаких проблем, однако Саске всё же решил включить простой пристенный камин в интерьер гостиной, посчитав, что он непременно впишется сюда вкупе с кожаными диванами, тёмно-коричневым паркетом и чёрными стенами. Минималистично и просто. Пафос исходит лишь от люстры, свисающей с потолка, отделанного тёмным деревом. Её плафоны, имитирующие канделябры, облиты золотом, но при этом весьма уместно сочетаются с современной обстановкой гостиной. — Запасной план у меня есть всегда, — отвечает Саске, выпрямившись. — Но я не говорил, что собираюсь тебя отпускать. Кабуто больно впивается ногтями в ладони и до скрежета стискивает зубы, понимая, что всё пережитое — только цветочки. Он перетерпел лишь незначительную часть того, что Саске ему приготовил. — И что ты задумал? — Думаю, подержать тебя на одной из своих строек, — пожимает плечами Учиха, вставая вполоборота к Кабуто. — Уж слишком комфортно тебе живётся в моём подвале. — Шутишь? — Ничуть. — Орочимару-сама не согласится на переговоры с тобой. Что бы ты там ни придумал. Ему нет до меня никакого дела. — Я всё же надеюсь на остатки его добропорядочности. Не оставит же он тебя мучиться у меня в плену. Мучиться? Всё это время Кабуто терпел унижения и избиения только для того, чтобы в итоге Саске просто поменял локацию и продолжил терзать его в другом месте? Это бесчеловечно, но удивляться тут нечему. Кабуто и сам порой делал вещи пострашнее, однако прежде он и представить себе не мог, что когда-нибудь окажется в подобной ситуации. Наверное, злит именно это: карма всё же настигла, и Кабуто не остался безнаказанным за свои деяния. Каждая клеточка изнурённого тела вдруг загорается гневом, и едва успев осознать собственные действия, Кабуто бросается вперёд, чтобы напасть. Безрассудный шаг, особенно, когда дело касается Учихи. Кулак врезается в челюсть, но Саске лишь отворачивает голову, уставившись в сторону на несколько секунд, после чего касается подбородка и оценивающе хмыкает. — Ты бы хоть предупредил, — он медленно стаскивает пиджак с плеч, чтобы тот не сковывал движения, и бросает на пол. — Я бы подготовился. Очередную атаку Саске успешно парирует, как и все последующие, предпочитая уворачиваться и блокировать их, словно проверяя возможности Кабуто, и так продолжается ровно до тех пор, пока не иссякает терпение. Вновь схватив кочергу с подставки, но уже с другой целью, Саске показушно подкидывает её в воздух и тут же ловит, усмехаясь краешком рта. Вооружение врага, кажется, совсем не беспокоит Кабуто и он с новыми силами бросается в бой, о чём почти сразу же жалеет. Саске уклоняется, замахивается, больно бьёт его по ноге толстым металлическим прутом и, воспользовавшись замешательством, неспешно обходит противника, оказываясь сзади — следующий удар приходится по спине Кабуто. Он падает на колени прямо перед камином, ощущая, как жгучая боль быстро распространяется по всей спине. — Это было нечестно, — Кабуто не в силах пошевелиться, и даже язык ему с трудом поддаётся. — Знал, что ты, как любитель грязных приёмов, оценишь это, — хмуря брови отвечает Саске, возвращая кочергу на место. — Ну и раз уж твои гематомы не произвели на Орочимару никакого впечатления, то как он отнесётся к ожогам? — Что? Удерживая Кабуто за ворот рубашки, свободной рукой Саске хватает его за локоть и рывком подносит к огню, погружая чужую ладонь в тлеющие угольки. Джуго и Суйгецу вбегают на дикий и душераздирающий вопль, но мешкаются, видя, как Саске, словно в трансе, уставился на языки пламени, продолжая насильно удерживать руку Кабуто в огне. — Саске-сама, — выкрикивает Джуго, подбегая к Учихе. — Блять, Саске, — Суйгецу выдвигается следом, и общими усилиями они оттаскивают Саске от Кабуто. — Это немного не входило в план. Джуго помогает Кабуто подняться на ноги, краем глаза оценивая нанесённый Учихой ущерб, и тяжко вздыхает. Не нужно быть бывалым врачом, чтобы распознать такой пиздец: кожа вздулась, покрылась мерзкими волдырями, успевшими полопаться в некоторых местах и даже слезть. Неудивительно, что Кабуто продолжает выть от боли, сжимая запястье повреждённой руки и осыпая Саске всевозможными проклятиями. — Чёртов убоюдок! — с надрывом цедит он сквозь стиснутые зубы. — Что дальше? — спокойно интересуется Суйгецу, подавая Саске пачку влажных салфеток. — Сделайте несколько снимков для Орочимару, а затем вели Карин оказать ему необходимую помощь. Потом перевезите его на приостановленную стройку и не спускайте глаз.

xXx

Тело медленно кренится вбок, но не падает. Что-то удерживает. Что-то заставляет очнуться от глубокого сна. Сакура с трудом разлепляет веки и в ту же секунду понимает, что связана. Крепко-накрепко. Её примотали верёвками к спинке стула, да ещё и так туго, что каждый глоток воздуха даётся непросто. Во рту пересохло, а онемевший язык еле-как там ворочается, но жажда явно меньшая из её проблем. Сакура дёргается пару раз, пытаясь хотя бы ослабить узлы, однако ей не хватает сил. Вдобавок ещё и тошнит: возможно, сказывается побочное действие снотворного, которое ей вкололи накануне — сложно думать, когда в голове гудит так, словно вот-вот проедет поезд. Чёрт его знает, сколько она просидела в таком положении, но по ощущениям около суток: затёкшие плечи горят от боли, но это кажется таким незначительным на фоне осознания — её похитили. — Ну же, — в панике шепчет Сакура, вновь пробуя растянуть верёвки. Безуспешно. Бечевка неприятно сдавливает грудь, усиливая подкатывающую к горлу тошноту: словно все внутренности столпились в очередь, чтобы протиснуться наружу. Приложив усердие, Сакура глубоко вздыхает, стараясь собраться с мыслями и не поддаться тревоге, но всё тщетно. Кромешная тьма окутывает со всех сторон, забирается под кожу, покрытую холодной испариной, мешая сконцентрироваться. Ей страшно. Сакура не представляет, что может ухудшить её нынешнее положение; вернее, представить она может, но так придётся включить фантазию, а делать этого никак не хочется: уж очень она богатая. В первую очередь необходимо успокоиться и унять ощутимую дрожь во всём теле, от которой стучат даже зубы. В какой-то момент это даже получается, однако в тот же миг откуда-то сверху раздаётся громкий крик, полный отчаяния. Кто-то зовёт на помощь, раздирая глотку, словно в агонии. И Сакура испытывает самый настоящий животный страх. Она вскрикивает, дёргаясь, насколько позволяют путы, и чувствует, как по щекам скатываются тёплые слёзы: «Я следующая», — думается ей. Нет-нет, она не может позволить себе раскиснуть в такой ситуации. Сакура перечитала огромное множество мотивирующих книг, и у большинства из них был один и тот же посыл: «Не сдавайся». И хоть Джен Синсеро никогда не похищали и не запирали в тёмном и страшном подвале, Сакура уверена, что какой-нибудь из её советов ей сейчас очень бы пригодился. Слышится протяжный скрип несмазанных петель, и тонкая полоска света больно режет глаза, вынуждая Сакуру зажмуриться и отвернуться. На пороге появляется силуэт худощавой женщины в строгом платье ниже колен, однако, сколько Харуно ни всматривается, ничего более расфокусированный взгляд определить не может. Не проронив ни слова, она движется вперёд, удерживая в руках прямоугольный поднос с едой. В любое другое время этот запах непременно усилил бы саливацию Сакуры, но пока только тошнит. Женщина останавливается напротив, и в тусклом свете, проникающем через неприкрытую дверь, Сакура рассматривает её лицо, чуть сощурив глаза: на вид ей не меньше сорока, чёрные волосы собраны в тугой хвост, и на их фоне заметно контрастируют серебристые пряди седины, которых оказывается как-то много для её возраста. По чертам Сакура может предположить, что в юности эта женщина была очень красива и при должном уходе за собой могла бы выглядеть намного лучше, нежели сейчас. Поверх чёрного платья она носит чистый белый передник, что уже объясняет её положение в этом месте. Скорее всего, она экономка или горничная. Сакура не рассчитывает на какое-либо содействие, но всё же спрашивает: — Почему я здесь? — От длительного молчания голос охрип и приходится прочистить горло, прежде чем задать следующий вопрос: — Что со мной будет? Женщина молчит. Ставит поднос прямо у ног Сакуры и, не торопясь, пятится назад, рассматривая её с нескрываемой неприязнью. Это странно. Сакура видит ее впервые и не понимает такого отношения. Нахмурив брови, она смотрит на дверь, за которой исчезла горничная, и, тяжко вздохнув, опускает взгляд вниз, где лежит посуда. Оценить любезно предложенную еду в столь непроглядной тьме сложно, но по запаху Сакура догадывается, что там жареный бекон и что-то ещё такое же жирное. Она пытается отодвинуть поднос носком ботфортов, будто чем дальше окажется источник запаха, тем меньше будет скручивать желудок. Но тех несчастных сантиметров всё равно недостаточно. Горло сжимают рвотные спазмы, и Сакура с отвращением сглатывает вязкую слюну, скопившуюся во рту. Она ничего не ела со вчерашнего обеда и теперь сомневается, что тошноту вызывает снотворное, которое ей вкололи. Всё дело в тревоге: вспоминается, как перед защитой диплома её вывернуло на одного из представителей комиссии, и сейчас очень не хочется заблевать саму себя, ведь, кто знает, когда представится возможность заглянуть в душ. Представится ли она вообще. Внезапно в помещении включается свет, и Сакура шипит, жмурясь и проклиная того, кто решил так неудачно пошутить: ощущение, словно в лицо запустили горсткой песка. Немного привыкнув к яркости, она обводит помещение быстрым взглядом и вновь прикрывает веки, ожидая, пока пройдёт болезненное жжение в глазах. Дедукция не подвела: её и в самом деле закрыли в подвале, но в каком-то странном. Сакура не увидела никакого хлама; ни шин, ни банок, ни инструментов — ничего, что может идентифицировать это место как подвал среднестатистического человека, и вслед за этим замечанием грядёт пугающее предположение: она здесь не первая. Дверь снова скрипит, и на пороге Сакура видит того, кого больше никогда не хотела встречать. — Ну привет, красавица. С выражением абсолютной невозмутимости на лице Саске поправляет запонки на манжетах рубашки. — Надеюсь, ты не слишком напугана таким приёмом, — говорит он, внимательно рассматривая Сакуру с ног до головы. — Выглядишь потрясающе. Она молчит, но не из принципа, а просто потому, что боится даже вякнуть. Какой бы дерзкой Сакура ни была, в подобных ситуациях опыта нет ни у кого, и она не знает, как следует вести себя сейчас. Лучше не говорить ничего, ибо одному богу известно, какое слово может спровоцировать этого психопата — назвать его как-то иначе не поворачивается язык, ведь только сумасшедшему придёт в голову похищать кого-то прямо с улицы. В пустой тишине вдруг раздаётся тягучее эхо медленных шагов, и Сакура вздрагивает: Саске приближается. Она испуганно глотает воздух, но выдох застревает в горле, от чего её вдруг охватывает панический страх, а сердце при этом только усиливает привычный темп работы, часто-часто постукивая под рёбрами. Движения Саске пропитаны опасностью; он кружит над ней, словно ястреб над добычей, и неожиданно останавливается сзади; хватается за спинку стула и наклоняется к уху, обдавая тонкую кожу горячим дыханием. Его губы касаются нежно-розовых прядей, тихо шепча: — Не бойся, тебя здесь никто не обидит. Сакура рефлекторно вжимает голову в плечи, чувствуя, как мурашки табунами вновь и вновь пробегаются по всему телу и им нет конца. Щеки горят от злости, сдерживаемой диким страхом, ведь Саске подошёл слишком близко, а Сакуре такое нарушение личных границ кажется чем-то из ряда вон выходящим. Но сейчас не самое подходящее время, чтобы выражать своё недовольство, так? Самым кончиком носа он едва мажет по наружной части ушной раковины, затягивается фруктовым ароматом и, чуть задержав его в лёгких, медленно выдыхает… «Уйди.пожалуйста.уйди», — Сакура судорожно вдыхает, напрягает мышцы, чтобы не трястись, подобно зайчонку, загнанному в угол, но тщетно. С губ срывается всхлип, и Саске, услышав это, хмурит брови, выпрямляясь. — Ну-ну, милашка, — он встаёт напротив, вглядывается в напуганное лицо и недовольно качает головой, вытягивая руку вперёд, чтобы стереть слезу, стекающую по бледной щеке девушки. — Я же сказал, что тебя никто не обидит. Сакура отворачивается едва рука Учихи успевает её коснуться и жмурится, плотно смыкая зубы: он ей до омерзения неприятен. — Тебе нужно поесть, — говорит Саске, отдаляясь на шаг. — Я прикажу, чтобы тебя развязали, но давай обойдёмся без фокусов, ладно? Сакура шумно сглатывает кисло-горькую слюну, и горло вновь сводит в спазмах, словно оно высасывает содержимое пустого желудка. Сдержаться получается с большим трудом, но покрасневшие глаза, очевидно, выдают недовольство ассортиментом подноса, всё ещё лежащего на полу: как Сакура и догадывалась — остывшая глазунья и жаренный до хруста бекон. — Есть какие-то особые предпочтения? Ты веган? Если учесть, что прямо сейчас Сакура готова вгрызться в его дьявольски красивое лицо, то веган из неё не самый порядочный. — Так и будешь молчать? Саске не отличается способностью контролировать свои эмоции — по крайней мере негативные, и уже сейчас он чувствует, как игловатые разряды пробегаются под кожей, направляясь прямиком в голову, дабы возбудить там каждый нерв. Завидев его в таком состоянии, все обычно прячутся по углам в ожидании, пока буря стихнет, но Сакуре прятаться некуда. А она чувствует, что надо. Одним нехитрым движением Саске отодвигает поднос боком туфли, и в подвале раздаётся противный скрежет, от которого Сакура морщится. — Ты не слышала вопрос? — и он снова слишком близко. По его напряжённому лицу ходят желваки, а пальцы сжимаются в кулаки, словно он вот-вот ударит, но Сакура призывает всю свою настойчивость и упрямство, чтобы не сойти с выбранного пути. Она ему и слова не скажет, пока он не объяснит причину, по которой держит её здесь. Саске стискивает зубы до скрежета, пробегается по Сакуре быстрым взглядом, особо не вдаваясь в детали её сногсшибательного образа, останавливается на глазах цвета сочной травы, и, будто немного смягчившись, хмыкает. — Ты здесь надолго, милая, и, если хочешь, чтобы я к тебе хорошо относился, советую быть покладистой. Откуда такой наплыв дерзости, не знает даже она сама — возможно, её так распалила снисходительность, с которой Саске к ней обращался, словно она ребёнок; словно она что-то ему должна — но, как бы то ни было, у неё получается взять себя в руки. Не взирая на своё положение, страх и беспомощность, Сакура устремляет на Саске прямой взгляд, говорящий намного больше, чем если бы она удосужилась озвучить свою мысль. «Я тебе не милая». Посыл доходит до Саске моментально, и он даже слышит воображаемый щелчок в своей голове, однако всё никак не может оторваться от изучения лица Сакуры. Она чертовски красива, несмотря на неопрятно слипшиеся пучки ресниц, размазанную тушь и заплаканные глаза; такая уверенная, гордая — он видел десятки похожих, и все они рано или поздно заваливались в его постель, давясь своим апломбом, пока он вытрахивал из них самые постыдные мольбы. И всё же, рассуждая так, Саске упускает из виду важную деталь: все они лишь похожи на Сакуру, а, как всем известно, сходство не исключает различий. Даже глобальных. — Что ж, игра обещает быть интересной… Саске закрывает за собой дверь, слышит визгливый яростный крик, которым Сакура его провожает, разрывая глотку, и хмыкает, направляясь к лестнице. Сакура напрягается, пытается натянуть верёвки, наклоняясь то вперёд, то в бок, но лишь напрасно тратит остатки сил и в итоге падает вместе со стулом, больно врезаясь лицом в бетонный пол. Зубы вонзаются в щёку изнутри, и во рту распространяется металлический привкус крови. Запах пыли заполняет ноздри и оседает в лёгких, вынуждая раскашляться и прервать поток бессмысленных слёз, и именно тогда дверь вновь открывается и в подвал кто-то заходит — Сакура видит две пары ног, стремительным и широким шагом приближающиеся к ней. — Чего ж тебе не сидится, — она распознаёт парня по его гадливому голосу, стискивает зубы, вспоминая, как он вогнал ей в шею тот самый шприц со снотворным, и сгорает от желания раздробить ему яйца хорошечным пинком. — Джуго, давай, подними её. Закатив глаза, Джуго выполняет указание и поднимает Сакуру с пола, схватившись за спинку её стула лишь одной рукой, словно она маленькая песчинка, а вовсе не человек весом под пятьдесят кило. Это пугает, и Сакура сглатывает сгусток слюны и крови, чувствуя, как остывает пыл — что-то схожее с тем моментом, когда попадаешь в авто-разборку и оппонент вдруг вытаскивает из багажника огромную биту. — Всё в порядке? — спрашивает Джуго, учтиво наклонившись к лицу заложницы, но не смея заглянуть в её глаза. — У вас кровь идёт. Сакура молчит, смотрит на него с опаской, вжимаясь в спинку стула и увеличивая дистанцию хотя бы на один несчастный миллиметр. Конечно же бесполезно. Джуго распознаёт страх. Ему не нужно слышать криков и видеть ужас в глазах, чтобы определить, что его боятся: достаточно просто почувствовать. Это что-то странное, что-то наравне с инстинктами, ведь, наверное, именно так опасные хищники чувствуют, когда жертва их боится. Но Сакура не его жертва и ему совсем не хочется вселять в неё страх. Джуго выпрямляется, отходит назад на несколько шагов, выставив перед собой руки, и встаёт почти у самой двери. — Вас никто не обидит, — как-то тихо говорит он. — Мы развяжем верёвки и уйдём. — С чего мне вам верить? — Сакура держит себя под контролем и её голос даже не дёргается. Почти. — Вы усыпили меня, связали и заперли в подвале, а теперь говорите, что не обидите?! — Мы выполняли приказ, — Суйгецу не объясняется, а скорее поясняет. Ему и дела нет, что она там надумала, поэтому распинаться он не собирается. Просто обходит её, останавливается сзади и принимается разрезать верёвки раскладным ножом, что всегда лежит в его заднем кармане. Конечности отвратительно ноют, стоит только ими пошевелить, и Сакура с большим трудом сдерживает вой где-то в глотке так, что наружу выходит только тихий всхлип. Она обнимает себя за плечи, медленно соскальзывает со стула, на котором отсидела чёрт знает сколько, и не находит сил, чтобы встать с пола и хотя бы попытаться сбежать; только раскачивается из стороны в сторону, стискивая зубы до давления в висках, и изредка шепчет проклятия в адрес своих мучителей. Суйгецу подходит к ней, хватает за локоть, чтобы поднять, но она быстро соображает и берёт с подноса вилку, протыкая ею его ногу. — Блядь, больная сука! — Он больно дёргает её за волосы, чуть ли не вырывая их с корнем, и, вынудив Сакуру заглянуть в его лицо, наклоняется ближе. — Ещё одна такая выходка, и я разберу тебя на органы, усекла? Он трясёт её голову так, словно держит за волосы куклу Барби, и Сакура жмурится, впиваясь ногтями в его запястье, чтобы ослабить хватку, но безуспешно. Она уже подумывает расстаться с доброй половиной своих густых волос, когда на выручку приходит Джуго: одним ударом — одним весьма мощным ударом — он утихомиривает своего напарника. Суйгецу отступает, вернее отлетает назад на несколько шагов, придерживая челюсть, будто она вот-вот упадёт, и неверующе смотрит на Джуго. — Ты в край ёбнулся со своим кодексом чести? — Не забывай, что нам сказал Саске-сама. — Ты вообще видел, что эта тварь сделала?! Джуго поворачивается к Сакуре, в несколько шагов преодолевает расстояние, разделяющее их, и присаживается перед ней на корточки, устанавливая зрительный контакт. — Она напугана. Он протягивает ей огромную лапищу, которую Сакура рассматривает со страхом и сомнением, и коротко кивает, внушая толику доверия. Недолго думая, она вкладывает свою руку в его ладонь, поражаясь разнице в размерах, и медленно поднимается с пола, морщась от боли в конечностях. — Как мило, — закатывает глаза Суйгецу. Сакура бросает на него яростный взгляд, ответом на который становится только усмешка. Суйгецу упирает руки в боки, смотрит на неё, сузив глаза, будто оценивая, а потом хмыкает. — Стерва, — заключает он. — Похуже нашей Карин будет. Если он продолжит в этом же духе, то Сакура станет хуже всех, кого он знает. Она ещё крепче сжимает вилку в пальцах, невольно уставившись на четыре окровавленные точки, оставленные под подворотом его джинсов, и нервно сглатывает. Всю жизнь Сакура относила себя к разряду тех, кто и мухи не обидит, а тут такое. Сожалеет ли она? Нет, и если ей представится возможность, она повторит, но будет точнее и воткнёт уже в глаз: слишком уж быстро он оправился от удара в ногу. Джуго осторожно касается кулачка, в котором Сакура крепко держит вилку, и, словно опомнившись, она вздрагивает, поднимает на него взгляд и встречает абсолютное доверие; он кажется надёжным. Сакура медленно размыкает пальцы и потеплевший металл оказывается в ладони Джуго. Он пытается ей улыбнуться, но обстоятельства не позволяют ничего больше, чем приподнять уголок губ на несколько секунд, да и это Сакура воспринимает не так тепло, как ему хотелось бы: только отводит глаза, печально стирает с лица одинокую слезу и шумно вздыхает. — Не накручивайте себя, — вдруг говорит он. Снова тихо, будто не хочет, чтобы Суйгецу услышал, хотя слышит он прекрасно. — Чем больше будете думать о причинах, тем страшнее будет становиться. Оставьте это всё. Саске-сама не стал бы вас похищать, если бы на то не было причин. Он вас не тронет. — Так уверены в этом? — почти озлобленно спрашивает Сакура, вновь глядя на Джуго и замечая, как меняются его глаза. Похоже, её тон задел его. — Вы похожи на честного человека и вам хочется верить, но не боитесь ли вы, что эти слова окажутся пустым звуком, если ваш многоуважаемый Саске-сама причинит мне вред? — Поверьте, потерять чьё-то доверие — самое большое оскорбление для меня, и я не сказал бы вам и слова, если бы не был уверен. Ещё секунда и Суйгецу сможет рассмотреть содержимое своей черепной коробки — так часто он закатывает глаза, слушая воистину рыцарские рассуждения своего напарника. Однако он не прерывает его, зная, что эти речи вовсе не банальное пустословие. Джуго всегда серьёзно относится к своим обещаниям, и именно это так ценит в нём Саске и даже сам Суйгецу. — Время покажет, — шепчет Сакура. Одними глазами она провожает их до двери, видит, как Джуго напоследок бросает на неё понимающий взгляд, и, как только дверь за их спинами закрывается, прижимается к стене, медленно соскальзывая по ней вниз и усаживаясь на холодный пол. Что-то тяжёлое сдавливает ей лёгкие, вынуждая шумно выдохнуть весь воздух и устало откинуть голову назад, почти болезненно впечатываясь затылком в бетон. По крайней мере, теперь здесь горит свет, и темнота больше не окутывает рассудок мрачными догадками. Джуго, как ни странно, немного успокоил её, вселил некую надежду, и теперь она больше не чувствует себя совсем одинокой, но это вовсе не значит, что Сакура не попытается сбежать. Уже сейчас она выстраивает в голове план спасения, хотя даже не рассчитывает на успех. В доме слишком много людей, начиная с наёмников и заканчивая служанкой, которая здесь, наверняка, не единственная. Голова раскалывается на две части, и в левой стороне поселяется жуткая мигрень, отдающая противным нытьем вплоть до дёсен. Тошнота становится сильнее. Сакура проводит рукой по шее, нащупывает под пальцами тонкую цепочку кулона, подаренного отцом, и по привычке теребит его, натягивает и наматывает на палец, концентрируясь на своём дыхании, чтобы отвлечься от боли, но вновь слышится мерзкий скрип. «Такой крутой, а петли смазать не может». Сакура поворачивает голову к двери и видит рыжеволосую девушку, застывшую на пороге. Короткая юбка-карандаш как вторая кожа липнет к округлым бёдрам, и кажется, что от малейшего движения она лопнет по швам. Хотелось бы Сакуре иметь такие же крепкие нервы, как нити, которыми сшита эта юбка. Несколько расстёгнутых пуговиц на белоснежной рубашке вынуждают её на несколько секунд усомниться в ориентации, но весь деловитый официоз, несмотря на откровенные излишки, открыто намекает, что эта девушка, очевидно, работает здесь не служанкой. Нутро подсказывает, что она ассистирует Саске, но не только по рабочим вопросам, однако это уже лишь догадка. — Привет, — она поправляет очки, и по гладким стёклышкам скользят блики единственной лампочки, свисающей с потолка. — Меня зовут Карин. Тон у неё вполне дружественный, но в данной конъюнктуре этого оказывается недостаточно, чтобы расположить Сакуру. Собравшись с силами, она медленно поднялась с пола, стараясь устоять на ботфортах, благодаря которым умудряется выглядеть выше Карин хотя бы на несколько сантиметров, и ладонью опирается о стену, подстраховывая себя на случай, если непослушное тело решит упасть. — М-да, — протягивает Карин. — Парни сказали, что ты приложилась об пол, но я им не поверила. Как ты умудрилась так навернуться? Сакура не отвечает, смотрит на неё, чуть сощурив веки, чтобы лучше разглядеть сквозь пелену, становящуюся плотнее с каждой минутой на ногах. — У тебя губа треснула, — Карин подходит ближе, придерживая в руке небольшую сумочку, больше напоминающую косметичку, достаёт маленький тюбик и держит так, чтобы Сакура могла разглядеть название. — Саске сказал, что ты врач. Это обычная мазь. — Не надо, — Сакура отступает на шаг, мотает головой, явно выражая недоверие. — Не надо. — Хорошо-хорошо, — Карин возвращает мазь в сумку. — Тебе что-то нужно? Может, в уборную? Сакура подумывает отказаться, но одёргивает себя, едва открыв рот. Стоит провести небольшую разведку, хотя бы до туалета. — Да, — отвечает Сакура, чувствуя, как возгораются щёки. Она и подумать не могла, что после окончания школы ей придётся отпрашиваться, чтобы пойти в туалет, да ещё и под чьим-то наблюдением. Заметив смущённый румянец на её лице, Карин улыбается, немного развеивая неловкость, и кивает на дверь. Зная, что удержаться на таких высоких каблуках дело не каждой супермодели, Сакура быстро стягивает ботфорты, небрежно бросает их на пол и ставит босые ноги на холодный пол. Мучительная боль пронзает и́кры, растягивает жилы под кожей, и Сакура приглушённо стонет, стискивая зубы до побеления скул. Карин понимающе кивает: каждая девушка хотя бы раз в жизни сталкивалась с этой болью. У Сакуры отличная физическая форма: каждое утро она пробегает три километра на свежем воздухе, посещает зал четыре раза в неделю, а на третьем курсе университета занималась крав-мага, чтобы выместить где-нибудь стресс, скопившийся из-за учёбы. Короче говоря, какие-то навыки у неё есть, но применять их не доводилось ещё ни разу, и вряд ли получится сейчас: тело блокируется жутким недомоганием, вызванным длительным пребыванием в одном положении, и даже по лестнице Сакура поднимается с большим трудом, крепко придерживая перила и преодолевая одну ступень за другой, пока цокольный этаж, наконец, не остаётся позади. Дом у Саске почти такой же черный, как его душа. Может, даже чуть посветлее. Черные стены, темный паркет и какая-то угловатая мебель, которой, в принципе, не так уж и много. Никаких излишков, излюбленных киношными мафиози, разукрашивающих свои дома коврами, статуями, репликами и оригиналами дорогих картин. Хотя несколько холстов Сакура всё же примечает, когда идёт по длинному коридору следуя за Карин, и даже притормаживает у одного из них, узнавая картину, о которой рассказывала Тен-Тен. — Это же «Демон сидящий». Врубель. Карин останавливается в нескольких шагах, поворачивается к Сакуре и хмурит брови, не сразу понимая, о чём идёт речь. Поправив черную оправу, она переводит взгляд с Сакуры на холст и кивает: — Он самый. Ты разбираешься в этом? — Нет, — Сакура мотает головой. — Моя подруга искусствовед, и я видела фото этой картины в одном из её журналов, когда переводила его с английского... Репродукция? Карин ухмыляется. — Оригинал. Глаза Сакуры невольно округляются, рот раскрывается в изумлении, и забывается даже боль. — Но ведь оригинал в Москве. — Многие так думают, — каблуки Карин вновь постукивают по тёмному полу. — Идёшь? Сакура в последний раз вглядывается в грустное лицо Демона, будто страдающего от неведомых внутренних переживаний; смотрит на его сцепленные в замок руки, обводит взглядом напряжённые широкие плечи и медленно отходит, не сразу отрываясь от изучения картины. Даже не заметив за спиной распахнутую дверь кабинета Саске. Ванная комната оказывается весьма просторной, но такой же чёрной. Освещение здесь тусклое, стены отделаны под камень и поэтому помещение кажется холодным, мрачным, но это намного уютнее, чем подвал. По крайней мере, здесь получается думать. Оставшись одна, Сакура перекручивает ручку смесителя, — чёрного — открывает холодную воду и наполняет ладони до краёв. Прикрывает веки и хлещет жидким льдом в лицо. «Думай. Думай... Думай!» Капля стекает с кончика носа, падает прямиком в слив раковины, — матово-чёрной — и Сакура несколько секунд смотрит ей вслед, после чего переводит взгляд на своё отражение в зеркале. От собственного вида хочется плакать: лицо осунулось всего за сутки, а впалые глаза какие-то слишком тусклые безнадёжные. Что будет завтра? Что будет потом? А через неделю? Сакура с трудом сглатывает ком в горле, но, вопреки её усилиям, он вновь проталкивается вверх, и, не выдержав, она быстро подбегает к унитазу, присаживается на колени и с характерным звуком извергает что-то слизистое и прозрачное. Она уже давно не ела, поэтому горло попусту мучает и себя и её, сжимаясь так, словно может высосать из желудка что-то помимо желчи. Раздаётся стук в дверь и с той стороны слышится голос: — Эм, Сакура, всё в порядке? Хочется выругаться, послать её к чёрту, несмотря на это навязчивое и неуместное дружелюбие, но очередной рвотный позыв не позволяет этого сделать. Уже не различая ничего через слёзную пелену, Сакура выталкивает из себя воздух, выплёвывает вязкую слюну и хрипло вздыхает, отползая от унитаза и прислоняясь к стене рядом с ним. — Хочешь в душ? — не унимается Карин. — Я могу одолжить тебе свою одежду. Сакура встаёт с пола и помещение резко погружается во мрак. Только яркие пятна омерзительно-кислотного цвета то вспыхивают перед глазами, то плывут чёрт знает куда, исчезая и возвращаясь вновь. — Д-да, — мелкая дрожь охватывает всё тело и весь запал Сакуры обнуляется. — Пожалуйста… Карин возвращается почти сразу, просовывает в дверь аккуратно сложенную одежду, хрустящую на ощупь и приятно пахнущую порошком. Кое-как сориентировавшись, Сакура находит душевую кабинку, заходит в неё, не снимая платье, потому что не находит для этого сил. Надеется, что вода отрезвит. Тугие струйки холодной воды зарываются в волосы, стекают по зажмуренным векам и уходят в слив в полу. Сакура открывает глаза и всё в комнате вдруг кажется каким-то слишком ярким, границы предметов то размываются, словно в тумане, то приобретают резкую чёткость, однако в какой-то момент свет в ванной выключается, и Сакура чувствует сильный удар по затылку. Она стонет, осознавая, что свет никто не выключал, а по затылку никто не бил. Это она упала на пол и теперь потихоньку теряет сознание...