Undercover

***

Сеул. Штаб-квартира элитного боевого подразделения полицейского департамента.       Младший инспектор боевого подразделения сеульского полицейского департамента Чон Чонгук бежал по лестнице, перепрыгивая через одну, а то и через две ступеньки. Две недели курсов повышения квалификации в Токио подошли к концу, и Сеул наконец-то распахнул свои уютные объятия, словно празднуя его возвращение яркими красками багряной осени. Октябрь вступал в свои права, но солнце ещё золотило улицы тёплыми лучами.       Самое время, чтобы неспешно гулять по улицам, попивая горячий кофе в разрисованных стаканчиках, и украдкой слизывать сливочную пенку с любимых губ.       Две недели курсов в Токио — слишком долгий срок для молодого парня, только открывающего для себя все нюансы и прелести постоянных отношений. И в любой другой ситуации Чонгук бы со стыдом вспоминал, как чуть ли не ныл в экран телефона, по пикселю впитывая сквозь видеосвязь сводящие с ума черты, но не теперь, когда он слишком соскучился.       Однако природная интровертность продолжала служить ему плохую службу, будто парализуя и не давая возможности высказать всё, что скопилось на душе.       О, в душе и мыслях Чон Чонгук был поэтом, артистом, воспевающим своего идеального парня и все грани его натуры, посвящающим ему каждую строчку своих песен и каждую секунду своего существования. На практике пока выходило лишь последнее. Да и то, иногда Чонгуку казалось, что Чимина тяготит его вселенское обожание, но по-другому не мог.       Как не мог избавиться от грызущей его изнутри ревности, когда в радиусе метра от его (заглавными буквами, три раза подчеркнуть, выделить жирным шрифтом и поставить несколько восклицательных знаков) парня появлялись подозрительные особи мужского пола. Под категорию «подозрительных» попадали те, кто общался с Чимином более трёх секунд, ловил его лучистый взгляд и улыбался в ответ. В общем, подозрительными считались все, ну, разве что кроме комиссара, потому как это было совсем уж кощунственно.       И вот теперь он поспешно поднимался в штаб-квартиру, чтобы в срочном порядке отчитаться перед Намджуном, а затем с чувством выполненного долга заполучить в единоличное пользование Чимина и наполнить щемящую пустоту, образовавшуюся внутри от критически долгой разлуки.       С первым пунктом плана сложностей не возникло. Намджун задал пару уточняющих вопросов, подхватил чуть ли не брошенный в него отчёт и, заметив, что Чонгук практически подпрыгивает от нетерпения на месте, отпустил того восвояси.       Лишь только кинул напоследок улепётывающему из кабинета подчинённому: — Чимина не ищи, он час назад уехал в Пусан.       Что?       Чонгук рывком схватился рукой за дверной косяк, по инерции пробежав ещё пару шагов, и втянул удивлённое тело обратно. — В Пусан? — недоверчиво уточнил он. — Чимин ничего не говорил о поездке. — Ну, — Намджун постучал карандашом по столу, словно оттягивая неизбежное. Чонгук насторожился. — Возникла срочная необходимость. — Что ещё за необходимость? — подозрительность Чона, получив недюжинную подпитку, взяла параноидальный след и не собиралась его так просто отпускать. — Бывший отдел попросил его помощи как профессионала работы под прикрытием, — наконец пустился в туманные объяснения Намджун, что-то печатая в телефоне. — Бывший отдел, значит, — немного успокоился Чонгук, но тут же напрягся: — Тэмин, что ли?       Тэмин был личным горем Чона и истинным бельмом на его глазу. Чрезмерно привлекательный, сверх меры сексуальный и чересчур общительный, Тэмин, по мнению клокочущей ревности Чонгука, испытывал слишком нежные чувства к Чимину, чтобы считать их чисто дружескими. Многочисленные пространные уверения самого Пака в том, что «мы просто друзья», «мы через многое прошли» и коронное «да мы практически братья», разбивались о железобетонную бронь ревности Чонгука. И, нет, он никоим образом не хотел знать, через что конкретно прошли эти двое, потому что вряд ли тогда ему удастся сдержать себя в руках — слишком уж мечтательной дымкой ностальгии подёргивались при этом глаза Чимина.       Так что если в срочной поездке его парня замешан Тэмин, пиши пропало. — Ну…да… — всё-таки признался Намджун, превосходно осведомлённый о внутренних переживаниях младшего члена своей команды.       Осведомлённый, но абсолютно не разделяющий. Намджун ясно видел, что Чимину действительно комфортно в нынешних отношениях, а мелкие неурядицы, естественно, возникающие на пути каждой пары, его как лидера боевой группы абсолютно не касаются. Разберутся сами.       В кабинет влетел запыхавшийся Сокджин. Так вот кому строчил Намджун. Вызывал подмогу. — Чонгукки, — радостно воскликнул Джин. — Наш малыш вернулся. Как Токио? — Плохо, — мрачно ответил Чонгук, схвативший со стола Намджуна лист и теперь что-то остервенело на нём черкающий. — Неужели не понравилось? — изумился Сокджин, переглядываясь с Намджуном. — А Чимину вот нравится Япония, — со стороны Чонгука что-то со скрежетом скрипнуло: то ли ручка, то ли зубы. — Он как услышал, что ребятам в Пусане требуется помощь и нужно изобразить гейшу, так сразу согласился.       Могут ли в кабинете сгуститься тучи, предвещая жуткую грозу? Теперь Намджун был твёрдо уверен, что да.       Чонгук замер, ручка треснула в сжатом кулаке, на лице играли желваки и яростно раздувались ноздри. Чон как никогда напоминал разъярённого быка на корриде, готового крушить, ломать и убивать. Намджун шокированно глянул на Сокджина, силясь понять, когда же он успел так проштрафиться перед собственным парнем, что тот теперь жаждет его смерти. Потому как Чимина Чон ни за что не тронет, Тэмин далеко, поди ещё доберись до него, а вот он, Намджун, на расстоянии вытянутой руки. — Гейшу? — подозрительно спокойно для своего состояния уточнил Чонгук.       По всей видимости, жертву он себе уже наметил. — Ну… да… — ответил Намджун, не блистающий из-за нервов речевым разнообразием. — В Пусане есть гей-клуб, называется «Дом Кицунэ», очень колоритное место. Держит его японец Акиро Такаши, переехал в Пусан несколько лет назад и тогда же открыл это заведение. — Это какой-то закрытый клуб? — Чонгук нахмурился, пытаясь вспомнить, слышал ли он об этом месте, пока жил в Пусане. — Нет, вход для всех желающих, но строго ограниченное количество человек в день и очень высокая цена за посещение, — пояснил Сокджин, недоуменно разглядывающий Джуна и не понимающий, отчего тот так нервничает. — Такаши открыл некий эквивалент чайного дома — окия, но здесь прислуживают исключительно мужчины и для мужчин.       Намджуну показалось, что из ушей и ноздрей Чонгука повалил пар. Кажется, пора было волноваться уже и за Чимина тоже. — То есть это публичный дом? — Нет, — скривился, словно от лимона, Сокджин. — Служащие не занимаются проституцией. Только танцы, лёгкий флирт и разговоры. Всё остальное — по обоюдному согласию. — Ладно, — скрепя сердце принял такое пояснение Чонгук. — Что там забыл Чимин?       Оставив в покое злосчастный лист бумаги, он вышагивал по кабинету, сжимая и разжимая кулаки. С одной стороны, он догадывался, что раз пусанский отдел попросил помощи, значит, дело выдалось непростое. С другой стороны, внутренний собственник рвал и метал, зудя, что он не видел своего парня целых две недели (заглавными буквами, три раза подчеркнуть, выделить жирным шрифтом и поставить несколько восклицательных знаков), а тот взял и уехал.       В Пусан.       К Тэмину.       Ревность вспыхнула с новой силой. — Пусанским коллегам стало известно от информаторов, что в «Доме Кицунэ» назначена встреча правой руки главы пусанского мафиозного клана и их карателя, — поджал губы Намджун, догадываясь, что утаивать информацию от Чонгука бесполезно — иначе тот сделает выводы сам, и еще не известно, какие. — Ли Суман в Пусане? — удивился Чон, на миг позабыв о своих переживаниях.       Новость, конечно, того стоила. Жестокий профессионал, Ли Суман являлся карателем пусанского клана уже более семи лет, убирая неугодных и наказывая зарвавшихся. Объявленный в розыск по всей юго-восточной Азии и даже находящийся на заметке у интерпола, он всё это время талантливо уходил от захвата.       Теперь становилось ясно, почему коллеги в Пусане так всполошились. Такая возможность выпадает не каждый день. Да что там — не каждый месяц. — Да, — подтвердил все умозаключения Чонгука Намджун. Сокджин тихо присел на подлокотник его кресла, надеясь, что основная буря миновала. — Ребятам нужен был тот, кто сможет исполнить роль гейши, не вызывая ни капли подозрения у профессионального убийцы, и подобраться к Суману поближе. — Как он должен подобраться поближе? — вновь взвился Чонгук, перебирая в голове варианты один похабнее другого. — Гук, я не вдавался в подробности, — страдальчески простонал Намджун, отказываясь иметь дело с чужой ревностью. — Зато я собираюсь сделать именно это, — Чонгук бросил на стол Джуну исписанный ранее лист бумаги. Заявление на отпуск. — Я беру отгулы по семейным обстоятельствам. Давно не навещал родных в Пусане. — Погоди… — Намджун подскочил с места, но младшего и след уже простыл. Джун укоризненно глянул на Сокджина: — И зачем ты рассказал ему о гейшах? Знал же, как тот отреагирует. Бедняга Чимин, я ему не завидую. — Не я один знал, как он отреагирует, — абсолютно не проникнувшись нотациями, фыркнул Сокджин, демонстрируя лидеру собственный телефон с сообщением от Пака. «От Чонгука ничего не скрывайте, он всё равно до всего докопается, только накрутит себя ещё больше. Отправляйте это ревнивое чудо ко мне, я сам с ним разберусь»

***

Пусан.Клуб «Дом Кицунэ».       Клуб «Дом Кицунэ» расположился в тихом переулке вдалеке от проторенных туристических дорожек. Никакой рекламы, никаких кричащих вывесок — невзрачное здание, не выделяющееся на фоне десятка таких же. Адрес его передавался от посетителя к посетителю, шёпотом, с оглядкой на окружающих. Казалось бы, без активного продвижения процветание заведения обречено на провал, но Акиро Такаши сделал правильную ставку и сорвал джек-пот.       Все гости клуба чувствовали себя уникумами, избранными, единственно достойными войти в чертоги эстетического наслаждения. А если кому-то повезёт, и наслаждения физического.       Благодаря тому, что только за вход уже взимался немаленький взнос, не говоря уже о ценах на услуги внутри, основными посетителями были бизнесмены, политики и представители шоу-бизнеса, предпочитающие в комфортной для них обстановке, как говорится, «среди своих», отдохнуть, ублажить взор и насладиться общением с начитанными, искусно умеющими поддержать разговор гейшами.       Владелец заведения не стал запутывать гостей и придумывать какое-то иное название своим работникам. Гейша, как он любил говаривать, это не пол, а редкое сочетание качеств. Так что приходящие сюда могли быть стопроцентно уверены: работающие здесь молодые люди прошли настолько жёсткий отбор, какой не снился ни одному представителю государственной структуры.       Стоило ли упоминать, что к господину Такаши тянулась очередь из желающих не только посетить его детище, но и устроиться на работу? Ходили слухи, что Акиро лично беседовал с каждым кандидатом, нанимая только лучших из лучших, не желая портить репутацию клуба количеством в ущерб качеству.       Владелец «Дома Кицунэ» продумал каждую мелочь во внутреннем убранстве, не доверив такое деликатное дело местным дизайнерам. Каждая деталь интерьера была отобрана не только жёсткой деловой хваткой бизнесмена, пекущегося о прибыли, но и чутким сердцем настоящего эстета, желающего обрести новый уютный дом в тогда ещё чужой для него стране.       Как результат: гости клуба уже с порога погружались в неповторимую атмосферу Японии и чайных домов древности. Тяжёлая мебель из тикового дерева гармонично сочеталась с полированными полами того же оттенка и элегантно контрастировала с расшитыми белым и красным шёлком ширмами. Ничего лишнего, ничего отвлекающего от главных лиц действа и основной декорации заведения.       Ведь неоспоримым украшением «Дома Кицунэ» всегда считались его гейши.       Тонкие, изящные, в ниспадающих ярких кимоно, подвязанных широкими расшитыми оби, гейши грациозно скользили по залу, уделяя внимание тем, кто был готов за это заплатить. Традиционный макияж — выбеленное лицо, выделенные чёрными стрелками глаза и алые лаковые губы — лучше иной маски скрывал личности тех, кто в реальной жизни зачастую являлся неприметным работником среднего звена, а то и примерным отцом семейства. И это являлось ещё одним очевидным достоинством клуба — здесь каждый мог стать самим собой, не опасаясь, что дневная рутина пересечётся с ночным откровением.       Завершающим штрихом, несомненно, становилась музыка, окутывающая своей чарующей атмосферой с самой первой услышанной ноты. Нежные звуки кото сливались с мелодичными переливами фуэ, затрагивая самые чувствительные струны души, погружая в томительное предвкушение чего-то прекрасного.       В общем и целом, Акиро Такаши действительно удалось сотворить восхитительный островок Японии посреди серого океана обыденности одного из не самых людных районов Пусана.       Чонгук, повинуясь плавным жестам одного из гейш, присел за небольшой столик, поражаясь мастерски настроенной игре освещения: свет софитов мягко озарял проходы, оставляя однако столики в приятном интимном полумраке. Изумляло и то, что даже из-за недалеко расположенных ширм не доносилось ни одного разборчивого звука, лишь лёгкий шелест текущей беседы — акустика в «Доме Кицунэ» также была выше всяких похвал.       И Чонгук бы, наверное, искренне восхитился талантом хозяина клуба и с удовольствием пришёл бы сюда в компании своего парня, если бы не одно «но»…       Чимин и так уже находился здесь, где-то рядом, но при этом так далеко, заставляя Чона нервно покусывать губы. Он негодовал от того, что Чимин уехал без предупреждения, он бесился от необоснованной, но от этого не менее жгучей ревности, он переживал от неясности исхода предстоящей рискованной операции.       Другими словами, Чонгука опять раздирали противоречивые эмоции, накаляя его нервы настолько, что, ему казалось, только тронь — и он вспыхнет, как спичка, хотя пора было уже привыкнуть к этому контрастному спектру ощущений: с Чимином как-то по-другому и не выходило.       Но кто сказал, что Чонгук — сторонник поиска лёгких путей?       Если бы он стремился к незамысловатым решениям, то сидел бы сейчас в их квартире в Сеуле, смиренно дожидаясь возвращения собственного парня, а не, наскоро собрав сумку, мчался во весь опор в другой город. Или, приехав в Пусан, сразу же отправился бы навестить родных, а не снимал номер в гостинице, избегая общения с семьей, пока ситуация с Чимином не разрешится, ведь он даже не успел познакомить его с родителями. А начинать знакомство со слов «Мой парень сейчас в образе гейши крутит своим очаровательным всем перед толстосумами в гей-клубе» было абсолютным верхом сумасбродства. Вряд ли его родители настолько толерантные и понимающие. Ну и, наконец, прибыв в Пусан, он наверняка связался бы с Чимином, а не, выждав день, просто пришёл в место назначения.       Если бы Чонгук был сторонником лёгких путей, то каждый раз выбирал бы первый вариант. Но он предпочёл второй, поэтому, выряженный в кожаные брюки и темную футболку, прикрытую для приличия приталенным пиджаком, сидел сейчас за столиком в «Доме Кицунэ» и нервничал, выстраивая нелепые теории.       Внезапно звуки музыки, до этого выступающей лишь приятным фоном для ведения бесед, стали громче, приковывая неподдельное внимание. На потолке в дальнем углу небольшого зала один за другим мелкими бриллиантами засияли огоньки, создавая эффект усыпанного мерцающими звёздами ночного неба.       А в лёгком сумраке показались смутные очертания чьей-то фигуры. По невысокому хрупкому стану эффектно струился бордовый шёлк с сочными переливами махагона, подчёркнутый золотисто-оранжевым оби. Небольшие пальцы сжимали тонкую костяную рукоять веера таких же оттенков. Невесомый, утонченный, искушающий одновременно невинностью и порочностью, силой и слабостью, казалось, сам дух Кицунэ сошёл с гор, чтобы подарить незабываемое удовольствие простым смертным.       Гейша медленно приоткрыл затянутые чёрной поволокой глаза, и по коже Чонгука пробежали мурашки.       Чимин…       Плотный макияж скрывал любимые черты, превращая лицо в подобие маски, голову оттягивала объёмная прическа замысловато украшенных иссиня-чёрных волос, но этот взгляд Чонгук узнал бы из тысячи. Тяжёлый, буквально припечатывающий к полу, опускающий на колени, заставляющий не просто хотеть, а «жаждать».       Этот взгляд был обращён в никуда и при этом пронзал всех, и, возможно, сказывалась двухнедельная разлука, но Чонгук чувствовал, как с каждой секундой переживания отступают, сменяясь волнением другого рода: сердце работало на износ, за доли секунды разгоняясь до скорости гоночного болида, кожу болезненно пекло от бурлящей в венах крови, а под эластичной кожей брюк красноречиво дёрнулся член. Пальцы буквально ныли от нестерпимого желания прижать к себе до безумия соблазнительное тело, чтобы насладиться холодной гладкостью шёлка, а затем позволив ткани ручейком стечь вниз, буквально вплавиться в лощеную плавность знакомых до каждого сантиметра изгибов.       Сошёл ли Чонгук с ума? Да, скорее всего. Он никогда и не скрывал этого. В груди клокотало парадоксальностью эмоций, бросая его то в жар понимания, что всё это принадлежит ему, то в холод осознания, что всё это сейчас открыто для липких взглядов посторонних и их желаний. Чонгук, впиваясь ногтями в полированную столешницу, остатками воли удерживал себя на месте, чтобы не сорваться и не наброситься на Чимина при всех, заявляя свои права, помечая свою территорию. — Что же ты делаешь? — еле слышно просипел Чонгук.       Чимин, будто уловив жалобный стон Чона, тягучим движением расправил веер, прикрывая им лицо и давая оголенным нервам мимолетную передышку. Чонгук медленно выдохнул сквозь стиснутые зубы, разжимая подрагивающие кулаки и не сомневаясь, что так просто не отделается.       Он был прав как никогда.       Повинуясь извилистому течению мелодии, Чимин щелчком захлопнул веер и вновь раскрыл его взмахом вверх, пластичной струной вытягиваясь к «ночному небу». Танец начался. Танец откровения и принятия, танец хищника и жертвы, танец доминирования и подчинения. Танец лиса-оборотня, известного в японской мифологии своей двойственной натурой.       И Чонгук, хотел он того или нет, не мог не признать, что его парень как нельзя лучше подходит для воплощения этого образа в танце.       Чимин то безраздельно властвовал, подавляя рвущейся наружу страстью, то с показной кротостью сдавался на милость неведомому господину, смиренно признавая его силу. Каждый его жест, каждое его движение было наполнено сплетением похоти и целомудрия, сладострастия и невинности, сводя с ума своей непредсказуемостью и заставляя тело слепо реагировать.       Чимин резко выгнулся дугой, широко расставляя руки, и даже мягкий полумрак не смог скрыть, как его тело прошило при этом сладкой дрожью. Точно так же тело Чимина дрожало, когда он стоял на четвереньках, отчаянно потираясь задом о пах Чонгука, пока тот, игнорируя собственный пульсирующий член, покусывал загривок поскуливающего от нетерпения парня, спускаясь поцелуями-засосами по линии выступающих позвонков прямо к жаждущим внимания ягодицам, скрывающим голодно сжимающийся сфинктер.       Сжимающийся вокруг…       Стоп…       Чонгук широко распахнул глаза, подаваясь вперёд.       Быть того не может…       Хотя… Зная Чимина…       Невероятно…       Но Чонгуку слишком хорошо было знакомо это полное отчаянной жажды состояние Чимина, когда тот готов на всё, лишь бы получить наконец своё удовлетворение. Сомнений быть не могло — Пак-чёртовый-Чимин танцевал с анальной пробкой в своей порочной заднице.       И Чон даже догадывался, с какой конкретно…       Конусообразной, среднего размера, чтобы распирать нежные мышцы чувствительно, но не до граничащего с мукой наслаждения, заставляя ноги слабеть, а иногда даже подкашиваться, только вершина конуса с лёгким нажимом, словно невзначай, проходилась по припухшей простате. Конец пробки венчал внушительный кристалл Swarovski, и Чонгук даже боялся представить себе, во сколько Чимину обошлась эта его прихоть. Но когда, в день празднования месяца их отношениям, аппетитные ягодицы раздвинулись, демонстрируя искусительный блеск между ними, Чон, сглотнув слюну, понял, что оно того однозначно стоило.       Наверное, не стоило представлять сейчас всё это…       Если бы не жалкие крохи рассудка, полупьяно, но всё ещё напоминающего о важности сохранения конспирации, Чонгук бы уже, не находя себе места, сновал по залу, буквально вырывая у себя волосы, чтобы хоть чем-то занять руки, так и чешущиеся схватить одно откровенно напрашивающееся на наказание тело и хорошенько его выпороть. Причём выпороть, скорее всего, показательно и прямо на сцене, потому как силы и терпение уйти куда-то в более тихое место таяли с утекающими зыбучими песками секундами.       Душевный раздрай прервало неясное шевеление слева. Чонгук, нехотя отрываясь от искушающего зрелища и облизывая пересохшие до корочек губы, повернул голову, натыкаясь на хитрую ухмылку одного из гейш, с пониманием воззрившегося на «посетителя». И хотя лицо также было искажено выбеленным макияжем, эта ухмылка слишком часто являлась Чонгуку в кошмарных снах. — Тэмин-хён?! — Ш-ш, — шикнул на Чонгука Тэмин. — Не ори. Ты же не думал, что твой ненаглядный работает без присмотра?       Честно говоря, Чонгук сначала злился, потом переживал, потом снова злился, а последние несколько минут и вовсе плохо соображал из-за вереницы порно-кадров, нон-стопом сменяющих друг друга в его перевозбуждённом сознании. В общем, к своему стыду Чон был немного занят, чтобы элементарно подумать о том, работает кто-то на подстраховке его парня внутри клуба или нет.       Но Тэмину в этом он, понятное дело, не признается. — Конечно, нет, — тихо прошипел Чонгук в ответ, стараясь незаметно оттянуть впивающуюся в требующий срочного внимания член молнию ширинки. Судя по трещинам, поползшим по белому лицу от расплывшейся усмешки, незаметно не получилось. — Я надеялся, что ты позаботился о его безопасности. — Разумеется, — Тэмин изящно повёл плечом под кимоно, элегантно присаживаясь рядом и аккуратно наливая саке из фарфорового токкури. — Можешь не беспокоиться, в зале находятся несколько агентов, на крыше напротив засел снайпер, в паре улиц отсюда ждёт сигнала группа спецназа. Мы постарались предусмотреть все варианты развития событий.       Как бы негативно ни относился Чонгук к Тэмину, он не мог отрицать высокую квалификацию старшего коллеги. Докучливый, иногда чересчур громкий, постоянно липнущий к его парню — да — но бесспорный профессионал своего дела. Чон понимал, что, пока у руля операции стоит Тэмин, Чимину не грозит практически ничего, если, конечно, не случится что-то явно непредвиденное.       Но то, что Чонгук признавал мастерство своего «соперника», не означало, что он упустит возможность выказать накопившееся недовольство, раз появился такой уважительный повод. — Обязательно было вытаскивать на эту операцию Чимина? — возмущенно буркнул Чон, старательно пялясь на сидящего рядом агента, опасаясь, что, как только переведёт взгляд на Пака, концентрация вновь радостно помашет ему рукой и рысцой ускачет в далёкие дали, полные эротических фантазий. — Чонгук, — снисходительно вздохнул Тэмин. — Ты большой мальчик и довольно сообразительный. И ты прекрасно знаешь, что справиться с таким сложным образом и преподнести его настолько вкусно способен только Чимин. Ну… — многозначительно улыбнулся он, — и я тоже, но Суман знает меня в лицо, так что мы решили не рисковать. Ты только посмотри на него, — Тэмин качнул головой, побуждая Чонгука перевести взгляд на сцену. — Согласись, он просто невероятен в роли гейши.       Чонгук затуманенным взглядом проследил очередное провокационное движение Чимина и прерывисто вздохнул.       За что ему всё это?       Музыка звучала отчаяннее, и Кицунэ исступленно метался под ночным небом, безуспешно стараясь высвободить накопившееся напряжение и раскрыться перед достойным. Танец становился всё более раскованным, на сцене больше не было места контролю и рамкам — было возможно всё, что дозволит главный герой представления, и он уже не скрывал, что готов позволить своему избраннику очень и очень многое.       Чонгук достиг той самой точки кипения, когда ему уже просто хотелось, наплевав на этикет, нормы морали и другую ерунду, принятую в обществе, а также на присутствие нежелательного свидетеля, освободить своё возбуждение из тесного плена мешающейся одежды и парой рывков сорваться с обрыва прямиком в обволакивающий негой омут наслаждения.       Чимин, словно почувствовав его настроение, поднял взгляд и призывно раскрыл блестящие алым глянцем сочные губы, будто желая ощутить на языке терпкую тяжесть. Он томно смотрел в темноту зала, точно в том направлении, где сидел еле сдерживающийся Чон.       Чонгук ошарашенно моргнул и, частично вернувшись в трезвую реальность, неверяще глянул на Тэмина: — Он, что, знает, что я здесь? — Естественно, знает, — фыркнул тот. — Скажу больше, он очень рассчитывал на то, что ты психанешь и приедешь.       Чимин рассчитывал на то, что он приедет? Он был нужен ему здесь? — Почему? — непослушными губами проговорил Чонгук.       Услышанное неожиданно согрело теплом изнутри, оглаживая присмиревшее чувство собственничества. — Что — почему? — недоумённо переспросил Тэмин, казалось, увлёкшийся чувственным представлением и немного потерявший нить разговора. — Почему он рассчитывал? — уточнил Чонгук. — Гук, — снова снисходительный вздох. — Как думаешь, легко одним танцем расположить к себе матёрого убийцу? Да ещё расположить настолько, что тот, не задумываясь, пригласит тебя за свой столик либо, в идеале, в комнату наверху. — Чонгук скрипнул зубами, но покорно покачал головой, соглашаясь: добиться подобного очень и очень сложно. — Да, Чимин танцор в прошлом, он поддерживает себя и свои навыки в превосходной форме, но… — Тэмин приподнял палец, акцентируя внимание. — Этого не достаточно. Здесь требуется танец на разрыв, здесь нужен взрыв эмоций небывалой силы. И, — он неприлично хохотнул, противореча своему нынешнему нежному виду, — самый простой способ заставить себя хотеть — это самому сгорать от неистового желания. Чимин выбрал самый проверенный, самый доступный и, должен признать, самый эффективный вариант — он добился того, что ты приехал, и сегодня всё это, — старший коллега плавно повёл рукой, указывая на сцену, — было лишь для тебя, — по накрашенным губам пробежался кончик языка, смягчая многозначительное и недосказанное: — Думаю, ты догадываешься, как поступить с этой информацией.       Чонгука так и подмывало спросить, кому из этих двоих принадлежала «гениальная идея» с анальной пробкой, но он промолчал, не уверенный, что готов к любому из возможных вариантов ответа.       Музыка стихла, венчая конец фееричного представления, а Чимин поклонился, затем, повинуясь какому-то знаку, спустился со сцены и грациозно засеменил в другой конец зала, скромно потупив глаза.       Сама невинность, кто бы мог подумать! Как будто это не он сейчас буквально вытряс из Чонгука всю душу, да и не только её. Тело бурно требовало вернуть соблазнительного негодника и воздать ему по заслугам, в идеале несколько раз. От красочных картинок, пронёсшихся в и так накалившемся до предела сознании, в паху заныло ещё болезненнее.       Чону казалось, что его нижнее бельё уже насквозь пропиталось выделяющейся вязкой смазкой, а на коже брюк навсегда останется выпуклость от налившегося бугра. Благо хоть полы пиджака немного прикрывают его… гм… в принципе, естественную реакцию на прелести любимого человека. И на то, что тот своими прелестями вытворяет.       Тэмин аккуратно поднялся, расправляя образовавшиеся складки на кимоно, и тихо отступил в тень, бросив напоследок: — Мой тебе совет — уходи, пока здесь не стало жарко. Чимину так будет спокойнее. Он сам тебя найдёт, когда мы закончим операцию.       Чонгук, приходя в себя, посидел ещё пару минут, и, расплатившись по счёту, вышел из «Дома Кицунэ». В планах было поймать такси и прогуляться по вечернему пляжу. Море всегда успокаивало Чонгука, а его расшатанным от переживаний и возбуждения нервам сейчас как никогда требовалась ударная доза успокоительного.

***

Ibis Ambassador City Center Busan, Busanjin-gu, г. Пусан       Чонгук устало толкнул тяжёлую дверь парадного входа отеля, мечтая наконец добраться до своего номера и оказаться под освежающей прохладой душа. Длительная прогулка по морскому побережью помогла слегка унять разбушевавшиеся гормоны и прочистить затуманенное сознание, но волнение за благоприятный исход операции никуда не делось.       Чон бросил очередной взгляд на тёмный дисплей телефона, однако тот гордо продолжал хранить молчание. Ни звонка, ни даже сообщения. Чонгук сейчас и весточке от Тэмина был бы рад — вот до чего может довести отчаяние и беспокойство за своего парня.        Наверное, стоило показательно обидеться на Чимина, чтобы заставить того долго и тщательно извиняться и за внезапный отъезд, и за последующее играющее на нервах молчание. Но где-то на задворках маячила царапающая острыми коготками мысль: а вдруг в «Доме Кицунэ» что-то пошло не так?       Чонгук похолодел, камнем застыв посреди холла отеля и не обращая внимания на врезавшегося в него постояльца. Неужели Ли Суман раскусил подмену?       Нет-нет, не думай о плохом. Мама всегда говорила: «Пока не думаешь о плохом, оно не случится». Поэтому Чон сейчас отгонял от себя тягостные мысли, не позволяя их черноте затушить яркий свет надежды. С Чимином всё в порядке. Просто он пока занят. Или забыл написать.       Лучше думать так, нежели представлять его пострадавшим от рук жестокого мафиози.        Чонгук тряхнул головой и решительно направился к лифту, мельком замечая настороженный взгляд администратора за ресепшн и улавливая чей-то шепоток за спиной. Чон недоуменно обернулся, но не заметил ничего подозрительного.       Странно… Он не привык быть объектом всеобщего интереса, и сейчас это немного… напрягало. Как будто служащие отеля знают о нем что-то такое…       Чонгук мысленно пожал плечами и, игнорируя повышенный градус внимания к своей персоне, зашёл в гостеприимно распахнувшиеся двери лифта, позволяя им отсечь его от нежелательной компании.       Зелёная лампочка мигнула на двери номера, впуская Чонгука в комнату. Он скинул туфли в небольшой прихожей и потянулся, расстегивая пуговицу пиджака, но вдруг с подозрением замер, прислушиваясь.       Разве он оставлял свет включённым?       Нет, но теперь комнату озарял приглушенный свет нескольких софитов, а в воздухе витало что-то знакомое. Чонгук, не задумываясь, вдохнул полной грудью, чувствуя, как в груди защемило, а под кожей закололо иголочками задремавшее было возбуждение.       Головокружительный запах, наполненный глубокими нотами уда, сочными фруктами и сливочным сандалом…       Любимая туалетная вода Чимина… — Хён? — позвал Чонгук, шагнув в спальную часть номера.       И застыл…       Понимая, что к увиденному жизнь его точно не готовила…       А ещё как-то сразу стала ясна причина нездорового интереса к Чонгуку со стороны персонала гостиницы...       На мягком светлом покрывале широкой отельной кровати, поджав ноги, грациозно сидел… сидело его личное исчадие ада.       Полы шелкового кимоно были завлекающе распахнуты, дразня мигом очнувшееся и пришедшее в боевую готовность либидо золотистым сиянием гладкой кожи, вишнёвым отливом напряжённых горошин сосков и стоящим до пупка аккуратным членом, подрагивающим от учащённого дыхания владельца и сверкающим каплями предэякулята на багровой от возбуждения головке.       Пухлые пальчики, украшенные серебряными кольцами, крутили бамбуковую ручку закинутого за плечо красного бумажного зонтика, легко скользя по ней в игривой ласке и нагло намекая, как искусно они могут ублажить бешено пульсирующий член Чонгука.       Кицунэ всё-таки нашёл своего избранника и теперь откровенно предлагал вкусить и разделить одно безумие на двоих...        Чонгук с трудом оторвал взгляд от фантастического зрелища, поднимаясь голодными глазами выше, к алым губам, припухшим ещё больше от постоянного покусывания, и смазанным чёрным стрелкам, делающим и без того сексуальный взгляд ещё более порочным.        Исчадие ада томно запрокинуло голову, лениво прикрыло сияющие искушающе-дьявольским блеском глаза и, пробежав языком по выпрашивающим страстный минет губам, с придыханием проговорило: — Чего желает мой господин?

***