dumb & dumber

Чангюн запинается об чьи-то кроссовки, а Чжухон успевает поймать руку и только поэтому первый не проезжается носом по светлому паркету коридора, рассекая ко всему прочему еще и бровь. Кихён выплывает с большой жестяной банкой энергетика из кухни, услышав шуршание целофановое, и серьёзно переводит взгляд то на убитых одногруппников, то на крепко сцепленные руки, то на два огромных пакета в углу и отвлечённо думает, что в его жизни слишком много нервотрёпок и он хочет быть Хёновоном, которому по причине характера правда наплевать на всё. У Кихёна внутренний альтруист все еще не сдох (лишь агонизирует в особых моментах), и если манагер переживает за образ группы в СМИ, то он - просто за группу и не потому, что им работать вместе ещё несколько лет, вырывая зубами и собственным здоровьем законное место под солнцем, а потому что эти шесть парней - его гребаная семья, которая знает о таком тёмном прошлом, про которое даже мама не в курсе. Но это никак не отменяет факта, что время от времени переебать каждому по роже хочется очень сильно, прям до сводящих костей, потому что мудачизм не лечится. Перезапуск рэперских пиздостраданий - этакая версия два ноль - так же не уходит от пугающего рентгеновского взгляда, но с этим он разберётся утром, а сейчас надо учить Хёну резать лук-порей, жарить говядину, самому пожрать и уснуть наконец. Чжухон разжимает пальцы на чангюновском запястье ровно в тот момент, когда на языке Ю крутится пресловутое «отпусти ребёнка», которое используется исключительно на камеру, а Чангюн уходит с пакетами на кухню вслед за Кихёном и не смотрит в сторону Чжухона, потому что разболелся окончательно. Чжухон, не успев стянуть кроссовки, мычит сам что-то про «мы забыли соль» и валит снова на улицу, в свой слепой угол, ставший родным, и скуривая три сигареты подряд, а ещё пробует на вкус мысль, что целоваться с Чангюном странно и больно, но кровавое побоище, которое внутри даже несмотря на дикую усталость, отливает странным цветом, которого раньше совершенно точно не было. Он стонет мученически, потому что честно заебался справляться в одиночку с мешаниной, которая внутри и без возможности выхода, и прикладывается лбом об кирпичную стену ради профилактики - чувство вины, крутящиеся извинения, моральная выпотрошенность - с этой фигней ещё жить придётся. Кто ж знал, что рэперы, посылающие в микстейпах всех нахуй, светящие средними пальцами в клипах, страдают от таких вещей. Чжухону очень хочется сходить к психологу или там в службу доверия позвонить на крайний случай - тупо выговориться, потому что излечение невозможно. Он зажёвывает сигаретный привкус на языке двумя подушечками ментоловой жевачки и уже на площадке их третьего этажа встречается с Хосоком. - Какого черта всё так сложно? - риторически спрашивает парень, ероша пальцами собственные волосы, и на вопрос про пункт назначения отвечает, что за солью. Чжухон не знает и, вообще-то, был бы только за, чтобы узнать. Через два этажа от них Кихён дохнет окончательно, выкидывая банку из-под энергетика в мусорку, и ругается матом, потому что он заебался тоже. Минхёк тычется макушкой в белую керамическую плитку на стене в ванной, косит на запотевшее большое зеркало, и думает, что, блядь, делать-то теперь, когда последнее спасение в виде промоушена исчерпало себя - его ломает сильно и внутри болит всё, словно по печени ощутимо пару раз словил, и Хосок на подкорке мозга уже выгравировался, хотя куда уж сильнее. Шин Хосок, мимолетные взгляды на которого бьют в солнечное сплетение хорошо поставленным ударом, боксерским таким, орудует в мыслях своей дурацкой располагающей улыбкой, тупыми шутками и гребаным фансервисом во время фансайнов, потому что «фанаты любят вас». Он заполняет собой до краев и выливается из берегов, заставляет загибаться в позе эмбриона и засыпать с неслышным тающим шепотом, сжимает легкие и лопает их окончательно, потому что не вздохнуть. Минхёк ведёт рукой по зеркалу, всматриваясь в глаза собственному отражению, говорит: - Мудак, - и непонятно, кто именно: Хосок или сам Минхёк. Наверное, всё-таки оба. На выходе из ванной мудак номер один вляпывается в мудака номер два, притормаживая на глупом выражении лица и поникшем взгляде. Мудак номер два говорит, что нужно поговорить, имея в виду время, когда все уснут, а Минхёку хочется заорать, что наговорились они, блядь, уже так, что за глаза и за уши хватит. Не к месту вспоминается Кихён, который «я вас лично угроблю», потому что глядя на Хосока всегда не пойми что в голове появляется. Минхёк очень хочет научиться посылать Шина к чертовой матери, хочет перестать болеть по виноватым сейчас глазам, по странному тембру и произношению некоторых слов (тут вообще сдохнуть можно на раз). Очень-очень хочет, нереально просто. Минхёк кивает и слышит, как хрустит под ногами та самая гармония в группе, за которую Ю порвет на корейский флаг каждого, потому что в коридоре перегорела лампочка ещё в середине месяца, а больше разговаривать негде.