dumb & dumber

Минхёк думает, что у Хосока определённо есть какое-то психическое расстройство, раздвоение личности, например, потому что иначе объяснить его поведение не получается никаким боком: то он ведёт себя как последний пусанский дурачок, пересказывая тупые шутки, и гиенит жутко, то стоит вот так, перед Минхёком и в темноте коридора, словно тринадцатилетний школьник, который вообще не в курсе, что делать. Минхёк подпирает спиной стену и складывает руки на груди, принимая самую оборонительную позу из всех возможных, но даже она не спасает от еле заметных отблесков лампочного света в чужих зрачках, от плотного напряжения, которым пропиталась, кажется, вся общага. Сложенные руки совсем не спасают от желания то ли сдохнуть, то ли подойти и обнять внезапно какого-то нерешительного Хосока. Хочется провалиться под землю от неловкости, которую почти руками можно потрогать, и погладить по спине неуверенного одногруппника (читай: боль всей минхёковской жизни), сказать, что все будет хорошо, что не всё так страшно, как кажется изначально, и что всё образуется. Хорошо не будет - будет нестерпимо больно, откровенно хуёво и очень плохо. Будет не страшно - при ближайшем рассмотрении будет ужасно. Ничего не образуется - всё распадётся окончательно без права на восстановление, разрушится к чертям собачьим так, что не собрать. - Я вообще не в курсе, что делать, - говорит Хосок первое пришедшее в голову, глубоко вдохнув и не зная, куда деть внезапно лишние руки. - Ты давно..? - Почти год, - максимально спокойно отвечает Минхёк, понимая, что впервые говорит об этом открыто, потому что, исключая Кихёна, который по своей природе вездесущ, никто не в курсе (ещё Чангюн, но уже Минхёк об этом не знает). Он отлепляется от стены, подходит достаточно близко, но не так, чтобы слишком, говорит, перекрывая самому себе всё пути отхода: - Забей, - потому что если Хосок за полтора месяца с того странного и глупого признания не смог определиться, не смог посмотреть на него по-другому, то ждать дальше просто бессмысленно. Да - значит да, нет - значит нет. Во взрослой жизни на деле всё достаточно просто, а из возраста, когда первая любовь кажется вечной, они уже давным-давно выросли. Хосок забить не может, о чем сообщает блондину, разглядывая дверной проём за чужой спиной и нервно сцепляя пальцы в замок. Минхёку - вот честно - насрать, что он там может или не может: Минхёк ломаный-переломаный Хосоком настолько, что вопрос больше стоит о том, как он может чувствать что-то вообще, потому что там до самых основ раздроблено, словно на фарфоровую тарелку плиту бетонную со всей силы отпустили - крошки и только. Парень подходит жутко неуверенно, сокращая полметра между, но в глаза не смотрит, потому что это свыше всех его сил, и, чёрт возьми, целует на пробу, тут же закрывая глаза, чтобы не пересекаться взглядом. У Хосока даже губы дрожат, а нервные пальцы бесконечно осторожно опускаются на серую домашнюю футболку Минхёка, и очень странно это всё, потому что шокированный Ли не так представлял себе первый поцелуй (не вообще первый, а с ним). Он забывает ответить, но Хосок упертый и не отлипает, тянет на себя еле-еле и ещё сильнее зажмуривается, ведь так страшно не было даже во время дебютного выступления. Даже во время оглашения состава MONSTA X на No Mercy, хотя там лихорадило абсолютно каждого, словно электрошокер приложили к шее. Минхёк отвечает на поцелуй и почти готов плакать, потому что не то что фейерверки взрываются - он по уши топится в, оказывается, сухих губах, нервно сминающих его собственные, в дрожащих пальцах, прикосновения которых абсолютно точно оставят ожоги, в неловком столкновении носов, а больше всего в том, что тот сам. Хосок отлепляется спустя пару минут, а, может, часов или секунд и все ещё не знает, что делают в таких ситуациях. Минхёк смотрит, наконец, в чужие-родные глаза, ищет объяснения, причины, ответы, умозаключения, ощущения, мысли, пока Хосок обнимает его, прижимая к себе, и в лучших традициях собственного врожденного мудачизма сваливает в комнату к Хёнвону и Хёну, чтобы вместо так нежно желаемого сна предаться анализу, что за хуйня сейчас произошла. Минхёк остаётся один стоять посреди пустого и тёмного коридора, чувствуя, как к горлу подкатывает истерика. Он шлепает на кухню в поисках законной бутылки пива, которую так и не выпил, и думает, что нажраться - идея самое оно, но магазин уже закрыт, поэтому обходится одной-единственной стекляшкой. Хочется разбудить Кихёна и спросить, что делать; хочется сказать Хосоку «полюби меня наконец или съеби в закат»; хочется то ли приложиться лбом об стол, то ли выйти в окно с третьего этажа, что в принципе одно и тоже. А ещё бесконечно хочется повторения с продолжением и, конечно, достаточно низко мечтать о постельном марафоне в подобный нежно-ломаный момент, но кто ж знал, что охренительно горячий Вонхо даже с дрожащими руками, щенячьим и детским взглядом, ко всему прочему пропитанный мудачизмом даже сильнее предполагаемого, умеет заводить.