dumb & dumber

На ноутбуке Чангюна пара запароленных папок, потому что он не доверяет. В них скачаными лежат, занимая гигабайт целый, любимые выступления с фокусом на Чжухона, два клипа, полтора микстейпа, а число прослушиваний «Stay Strong» и «Rappin» с одного только ноута почти перевалило за суммарную тысячу (столько же ещё на плеере), потому что Чангюн кончает каждый раз, когда слышит это гребаное рычание в микрофон; потому что отчетливый like a natural disaster, которому агрессивный образ идёт как нельзя лучше. Чжухон в собственно созданном - не тот классный парень, который поможет с домашкой, не соседский пацан, который сделает хорошо и приятно, ничего не попросив взамен. Чжухон, кажется, жестко унизит, плюнет ядом в лицо, растопчет тяжёлым ботинком в пыль, обольёт помоями не только словесно, но и физически, и заставит ненавидеть судьбу за хуёвый выбор. Чжухон на выступлении с «Stay Strong» громко рычит в микрофон, выплевывая чётко заученное, но до зубного скрежета искреннее в лица напротив, ругается матом и смотрит так, что ещё мгновение - и пойдёт убивать. Гребаный монстр, серьёзно же. Чангюн и правда кончает под «twenty four seven i'm rappin all day», прижимаясь горячей спиной к нагретой стене в ванной, потому что эти строчки настолько часто в мозгу крутятся, что не запомнить каждый мимолетный звук, вздох, придыхание нереально просто. Он помнит, как Чжухон записывался, а Чангюн, проёбывающийся на своём любимом крутящемся кресле, и правда долго оскорблял судьбу за хуевый выбор краша, потому что вот этот шкаф два на два и размером с Хёну эмоционально зачитывает про то, как вертел он долго и со вкусом всех остальных, нецензурно обещая вытрахать всё дерьмо, а потом, блядь, улыбается с этими своими детскими ямками на щеках. Просто пиздец. Чангюна сносит-уносит-развозит-вывозит каждый раз, когда айфоновский рандом плэй включает что-то чжухоновское, потому что пока, солнышко, зовущееся адекватностью, я буду скучать. Когда Чангюн впервые ловит себя на мысли, что хочет услышать до жути агрессивное рычание от Чжухона в живую и во время секса, то называет себя извращенцем, потому что в этот момент сидит рядом с этим самым Чжухоном, что в текстах переебёт по челюсти, сломает нос влегкую, если захочет, отобьёт почки, выебет на весу в людном месте, и у него маленькая капелька молочной пены от капучино над верхней губой, брелок на ключах в виде Пикачу и очень добрые глаза, а ещё есть кигуруми пчёлки и громкий визг при просмотре ужастиков. Пресвятая Дева Мария. Господи. Нет, правда - пиздец же. Кихён тычется Чангюну в плечо, просиживая целый день за фильмами, объедается пиццей, которую разрешил менеджер, потому что «вы совсем стремно выглядите», потягивая вторую бутылку темного пива, и, наконец, расслабляется: на экране какому-то чуваку бензопилой сносят голову, потому что Чжухон проиграл спор и теперь должен высидеть полтора часа кровавого месива. Под алкоголем совсем не думается о пиздостраданиях, с которыми в конечном итоге разбирается именно Кихён - хочется мурлыкать от лёгкости на душе, ведь ментальный узел развязывается на раз-два, а мысль начать бухать каждый день, лишь бы не психовать за чужие души-чувства-мозги-контракты, кажется вполне себе приемлемой. Чангюн под боком тёплый и крайне разомлевший от того же самого пива и опирается плечом о ногу Чжухона, который дергается паралитиком на кишкоблудных моментах. Сам Чжухон под градусом верещит на тон выше и чуть реже, а Минхёк пьяно ржет со всего происходящего, потому что допирает самым первым, почти божественным откровением видит. Допирает даже быстрее Чангюна и почти хлопает в ладоши от приливших эмоций, но так быстро теряет мысль и зернышко какой-никакой истинности, что даже обидно. Вывод так явно крутится на языке, не соскакивая, прямо до чесотки. Они расходятся по комнатам в районе двух ночи, потому что сегодня-завтра выходной и спешить совсем некуда. Чангюн, который самый трезвый, решает, что лезть к себе на второй этаж ему слишком влом, и, подгоняемый тем, что «хуже уже не будет», тем, что «шансом нужно пользоваться», тем, что потом можно будет всё свалить на алкоголь и вообще, лезет к Чжухону, компактно умещаясь на самом краю, потому что «можно?». Чангюн думает, глядя прямо в глаза Чжухону, который в каких-то десяти сантиметрах, что даже хуже Минхёка с Хосоком, потому что те хотя бы просто долбоёбы безмозглые, отрицающие самое ясное, а он - гребаный суицидник, раз решил выпилиться таким изощрённым способом. Если пододвинуться, чуть-чуть приподняв голову, можно встретиться своими губами с чжухоновскими - ладонь уже покоится поперёк чужой груди, мерно поднимаясь из-за дыхания. Под самыми кончиками пальцев складки старой футболки и широкая спина, напротив - широко открытые глаза, за которые можно сдохнуть, следящие, кажется, за каждым микродвижением. В голове алкоголя совсем не чувствуется, потому что даже не кружит, а на носу - теплое-теплое дыхание застывает, впитываясь наплывами под кожу. Чжухон и правда следит, а еще думает очень-очень долго, прогоняя последний месяц словно бильярдным шариком по столу, чувствует напряжение, ведь у Чангюна просто стальные мышцы, опоясывающие поломанные рёбра, и сам ломается до абсолютных молекул. Он впервые целует сам и приподнимается на локте, надеясь стороной, что вездесущий Кихён уже уснул, потому что иначе группа будет базироваться уже на пяти участниках. Чангюн гладит плечи, путается красивыми пальцами в волосах, плачет где-то внутри то ли от счастья, то ли от боли и отключается на пару долгих мгновений, когда чжухоновские пальцы случайно задирают болтающуюся майку Чангюна, проходясь по рёбрам целой горячей ладонью. Хочется задохнуться и захлебнуться, потому что два чертовых года. Чжухон отрывается за три секунды до точки невозврата и притягивает Чангюна к себе, который думает, что херовых драм на квадратный метр группы и так много, поэтому: - Мне стоит это забывать? - Нет.