Смех Короля

Иногда он просыпается как в аду. Будто не проснулся, а досрочно умер. Обливаясь холодным потом, с сердцем, бьющимся где-то в глотке (как оно там оказалось?), и диким плачем в голове. Тысячи голосов в его голове истошно вопят, просят дать им свободу и винят в своей смерти. И он зажимает руками уши, чтобы не слышать то, как кричат люди, когда-то убитые им. Ох, если бы он их встретил еще раз… Ох. Он бы заорал им в лицо: Да горите в аду! Да я бы убил вас снова! Ни о чем не жалею. Ни о чем, слышите?! Тик. Тик. Тик. Уже не вдохнуть. Больше нет. Он не прекратит это. Что-то хо­лод­ное и лип­кое пол­зет по внут­ренней сто­роне его ки­шок и стре­мит­ся на­верх — вый­ти в свет. Это что-то пла­вит сво­им жа­ром пе­чень, под­ни­ма­ясь всё вы­ше и вы­ше, по се­лезен­ке. Парень в ужа­се за­жима­ет ла­донью рот. И это уми­ра­ет в нём. Порой ему чудится, что у окна стоит скрюченная тень, и тогда по телу проходит волна страха, а отчаяние захлестывает с головой. Теперь он отдаленно представляет, что чувствовали люди, хоть раз повстречавшие его в ночи. И песня: скрюченный старик вырывает сердца… Хватит: ему больно слушать вас. Горите в аду, изверги. К черту вас и ваши проблемы! К утру гомон в голове умолкает, а слезы на глазах усыхают, превращаясь в прах. Он устало потирает лицо, растирая до губительной красноты, шумно втягивает воздух и встает с постели. Но тело ломит так, будто слоны по нему пробежали (без сравнений), а в легких — стекла немерено, аж дышать больно. Мир обретает краску — его любимую — черную… Он делит жизнь на две полосы: либо черную, либо белую. Никакой серости, только не этого дурацкого цвета, саднящего у него в бронхах. Фу. Жизнь Кирихито Мори, обычного студента с факультета «туризма и гостиничного сервиса», возвращается на круги своя. Завалить экзамены Акуре-Оу не хотелось, ровно как и учиться, но что поделать, — человеческая жизнь ждала от него успехов в учебе. А ему еще в мир мертвых бы нырнуть, чтобы тело свое возвратить. Больше всего бесит, что он — человек. Знаете, это конкретно так повлияло на характер Короля. (Ну, и бонусом пребывание в месте очень жарком и весьма отдаленном — конкретно, о мире мертвых речь.) Жить наравне с тем, кого ты презирал, выдавал как пушечное мясо, насиловал и убивал, — думаете легко? А жить, зная, что потребностей у тебя больше, чем времени на их исполнение? Жить, зная, что быть богатым без криминала — трудно? Жить в пешках, испытывая множество физических слабостей? (Почему он не оказался в теле сына какого-нибудь олигарха? Эх.) Один безобидный пример из жизни Короля. Вы просыпались со стояком? А рядом даже шлюхи нет, потому что современные девушки — мы же все такие правильные, дадим тебе только, если ты будешь тратить на меня деньги, свое время и просадишь на мне свое здоровье. В случае, если ты хочешь что-нибудь поприличнее, чем обычную, чуть полноватую девчонку с прыщами. Будь терпелив, Акура-Оу, утешал он себя. Впрочем, всё ведь не так плохо. Потому что… ВСЁ просто УЖАСНО! Будучи от рождения сильным и не таким, как все, ему не нравилось быть чем-то посредственным. Быть тем, кого он так сильно презирал. Дайте ему сил вытерпеть. Он недавно об косяк двери мизинцем стукнулся, так в глазах так померкло, что мама не горюй. Что было ещё странно. Недавно он почувствовал, как в его груди разливалось тепло, а на губах заиграла улыбка — добрая, спокойная и, что странно, не ядовитая. Это случилось, когда мама (да, она не его мама, просто ему так удобно о ней думать) пришла к нему ночью и просто обняла, гладя по волосам. Тепло, способное оттопить ледники. Тепло, которое он презирал, но жаждал ощутить снова. Реально человеческое тело убивает бессмертную душу. Или, вернее сказать, портит. Акуру-Оу выдают глаза. У «настоящего» они были цвета молочного шоколада, а у нынешнего темно-бордовые. У Кирихито-Короля глаза прищурены, в них блестит лукавый огонь, будто он видит тебя насквозь. Аристократичная бледность, будто мрамор кожа. И движения лениво-скучающие. И одевается он теперь в исключительно черные вещи. Универ, любимый универ (чтобтызакрылся или как-я-тебя-ненавижу), Кирихито Мори уже идет к тебе!

***

На улицах Токио дышать было нечем. Загажен город прилично. От шума вокруг у парня часто кружилась голова. Хотя, может, и не от шума… Когда он в последний раз ел? В животе заурчало. Понятно. Терять тело, которое ему досталось по воле случая, не хотелось. Поэтому зайти в кафе — самая шикарная идея, которая могла прийти ему за день. Оказывается, на голодный желудок снижается способность думать, потому что ни о чем, кроме как об ароматных булочках с корицей, ты думать не можешь. Во рту комом встала слюна. Кажется, теперь он еще сильнее ненавидел людей. Хотя, куда уж сильнее. Он зашел в уютное кафе, устроенное в центре Токио, однако посетителей там особо много не бывало. Все массы обедали в Маке напротив, но там была слишком вредная для нежного желудка Акуры-Оу пища. Его от съеденного там гамбургера весь вечер не отрывало от унитаза. Тошнило невыносимо. Парень выбрал место возле окна и поставил на стол свой заказ, состоящий из мятного кофе, легкого салата и двух небольших булочек с персиковой начинкой. От тяжелой пищи его также воротило. В том, что люди живут, чтобы есть, а не едят, чтобы жить, — он уверился окончательно. Сиди тихо и молча жуй, невесело приказал он себе, ковыряя вилкой в салате. У дверей зазвенели колокольчики, оповещая персонал о том, что пришли новые посетители в лице трех школьниц. Девушки смеялись, и Король не мог объяснить, почему не мог оторвать от них взгляд. Вроде бы ничего особенного, но вон та — с русыми волосами и выразительными серыми глазами очень даже ничего такая. Как её зовут? — Кей, — как по заказу обратилась к ней (что еще за плоское недоразумение с розовыми волосами?) подруга. Король сделал глоток кофе. Кей… Обычное имечко для впечатляющей девушки. Не то, чтобы она была сногсшибательной, но на фоне еще двух подруг она резко выделялась. Он их уже в уме поделил: первая — Кей, вторая — плоское недоразумение, а третья — поношенная какая-то. Что это на ней надето? Нет у человека вкуса, что поделать… — Нанами, а что с Томоэ? — поинтересовалась Кей. По позвоночнику прошел холодок. Во рту встал ком, и руки мелко задрожали. Томоэ?! У него сейчас мозг рванет. Что вы несёте, девушки? Акура-Оу прислушался. — Томоэ, — Нанами вздохнула, — вчера не ночевал в храме. Он был, — она понизила голос до громкого шепота, — в борделе. А когда я стала ему предъявлять, чуть не расцарапал мне лицо. Что поделать, лисья натура… Король откинулся на спинку стула, довольно ухмыляясь. Так-так, черт, как он мог забыть. Это же Момодзоно — та самая в попу ужаленная девчонка, с которой он провел пять дней своей жизни в прошлом и не наигрался вдоволь. Хотя если вспомнить, то играла она с ним. Но гордость такие воспоминания душила на корню. Надо бы за ней проследить. Выяснить, где она живет, заодно и лиса повидать. Что в таких случаях делают крутые парни? Конечно же, косячат. Но Акура-Оу к крутым не относился, поэтому наблюдал за ней издалека. Она принадлежит ему по праву — вот, что он знал точно. Остальное неважно. Девушки расстались на перекрестке. Нанами тепло попрощалась с каждой и, желая им хорошего вечера, пошла через парк, срезая путь до храма. Акура-Оу шел истинно по-королевски: руки в карманах бежевого дорогого пальто, темные очки, защищающие глаза от солнца, и крутая походка, присущая лишь ему. Он задним умом понимал, что, возможно, привлекает к себе внимание и выделяется на фоне всей этой ослепительной зелени, но в какой жизни это его волновало? Главное: Нанами Момодзоно — человеческая богиня из храма Микагэ. Даже если идея пофлиртовать с ней прогорит, то стянуть у неё прядку волос он точно сможет. По крайней мере, Акура-Оу ставил на свою удачу. Последние столетия ему не особенно фартило, может сейчас повезет… Он отвлекся и не заметил, как потерял из виду богиню. Дьявол. Секунду назад же была здесь. Мужчина чуть не взвыл от разочарования. Его глаза вспыхнули негодованием: вот же, только что, она была у него под носом. Под землю, что ли, провалилась?! Так, стоп… Еще секунду назад она была здесь, а значит, она не исчезла. Мужчина принялся вертеть головой, взглядом отыскивая подсказку, куда же делась загадочная Нанами Момодзоно. Вот идиот… Она же проживает в храме, а значит, он может найти к нему дорогу, стоит только захотеть. Перед людьми всегда открываются двери любого храма. Сконцентрируйся и пожелай: хочу помолиться за… (что?) за здоровье матушки (очень вовремя спохватился он). С глаз спала дымка. Каменные ступени, ведущие в храм, возникли перед ним из ниоткуда. Акура-Оу ухмыльнулся, уверенно переступая порог. Теперь игра под названием «вспомни меня» началась… «Зачем люди ходят в храм? — рассуждал он. Молиться о всякой ерунде. Боги эти молитвы слышат, поэтому думать надо о чем-то отрешенном. Например, о маме. Да, надо пожелать ей здоровья. Я же хороший сын?», — от последнего он хотел рассмеяться в голос. Пока Акура-Оу разбирался с тонкостями храмовой системы, Момодзоно успела переодеться и опять повздорить с лисом. — Ты, — злилась богиня, — опять не пошел со мной в школу! А если бы со мной что-то случилось? Томоэ состроил ей милую моську, складывая ладони вместе. — Я такой хороший, — начал он, за что получил от Нанами по голове свернутой газетой. — Чёртова девчонка, — закипел кицунэ, пуская в ход острые ногти, как вдруг вошел Мидзуки и оттащил вредного лиса от Нанами. Начиналась потасовка, если бы не: — К нам посетитель! — похвастался змей, удерживая злого Томоэ, так и норовившего поквитаться с дурой-богиней. — Глупая Нанами, — не переставал отплевываться Томоэ, пока Нанами, фыркнув, не вышла из комнаты, перед этим показав ему язык. — Пойду послушаю молитву, — громко оповестила она, и дверь за ней закрылась, оставляя наедине двух хранителей, которые ненавидели друг друга также сильно, как любили Нанами. Девушка вздохнула, устраиваясь на подушке, и повернулась в ту сторону, где молился прихожанин. Что же волнует эту душу? Нанами пригляделась, имея при себе смутную уверенность, что где-то видела этого человека. Холодный пот прошиб её. Конечно, это тот странный тип, который наблюдал за ней, провожая почти до ворот храма. Казалось, внутренности прилипли к внутренней стороне живота. Сердце покрылось тонкой корочкой льда. — «Я прошу, чтобы моя мама была здорова», — услышала мысли юноши богиня. — «Пусть боги оберегают её и нашу семью…» Взгляд Нанами смягчился, а неожиданный приступ паники растворился. «Чего это я? — поругала себя Момодзоно, глупо улыбаясь. — Человек пришел только в храм помолиться, а ты уже навыдумывала себе невесть чего. Мир же не вокруг тебя вертится». Как же она ошибалась насчет мотивов подозрительно брюнета, наблюдавшего за ней исподтишка. Бойся, девочка. Король всегда забирает то, что принадлежит ему.