Краткий курс: как любить одного и ненавидеть всех

      После ухода Андрея первым моим желанием было принять душ, чтобы смыть с себя всю эту грязь, постараться избавиться от этого отвратительного чувства омерзения, будто бы меня с головой окунули в мутное болото. Чувства угасли, как потухшая от легкого дуновения ветра свечка, а в голове мелькали разные мысли, от которых мой мозг начал винить меня саму во всем произошедшем. Может, я сама дала повод со мной так обращаться?       И если свой мир я представляла в виде витража из разноцветных стеклышек, через которые в темную комнату пробирались лучики солнца, то когда все это случилось, сложилось ощущение, что витраж попросту разлетелся на куски, а солнце, стремившиеся попасть вовнутрь той комнатушки, вдруг неожиданно погасло, как лампочка, в которую пустили пулю из пистолета. Всё мгновенно потеряло какой-либо смысл, образовалась пустота, которую ни с чем не сравнишь и не перепутаешь. Весь мир, представленный в виде стеклянного витража, будто рухнул с неба на землю, ударившись об жестокую реальность и разлетевшись на миллионы маленьких разноцветных стекляшек. Я находилась в таком шоковом состоянии, когда ты ничего не понимаешь, не чувствуешь и даже вдохнуть тяжело. Вдох стоит в горле, и ты не знаешь, как жить дальше.       Меня охватил ступор, и я очень долго не могла пошевелиться или хоть как-то сдвинуться с места: мой взгляд был сконцентрирован на своем отражении в зеркале, которое висело в ванной комнате. Смотря на синяки и царапины на моем теле, хотелось содрать с себя кожу, как это делает змея, и может быть только тогда это помогло бы мне получить хоть какое-то малейшее облегчение.       Андрей вернулся через примерно час — к тому времени я уже успела высушить одежду и нацепить ту футболку, которую он оставил для меня в тот раз, когда я впервые оставалась у него. Вел он себя как обычно: так же снял куртку — вместо того, чтобы повесить её, закинул на тумбочку, — устало вздохнул и окинул квартиру безучастным взглядом. В это время я молча сидела на диване, поджав под себя ноги, и тихо наблюдала за действиями Андрея: как он достает из кармана мобильник, обходит весь диван, смахивая пальцем ненужные уведомления, кидает телефон на столешницу перед телевизором, который включает очень редко, считая по сути ненужной вещью, садится на корточки передо мной, а затем осторожно берет мою руку — единственное, что я сейчас могу позволить ему сделать.       Я потеряла ту самую грань, которая разграничивала людей между собой — сейчас они все были «загреблены» мною под одну гребенку и абсолютно каждый представлял для меня опасность. — Прости меня, — тихо произнес Андрей, перевернув мою ладонь, где на запястье были небольшие кровоподтёки, окрашивающие в красноватый цвет след от твердой хватки историка. Он надолго задержал на них свой взгляд, но не проронил больше ни слова, ограничиваясь только глубоким вздохом. — За что ты извиняешься? — спросила я без единой эмоции в голосе. Слезы перестали течь, и вместе с ними исчезли хоть какие-то чувства, пропал весь интерес к происходящему вокруг меня. Складывалось впечатление, что жизнь проходит мимо, а я так и осталась здесь, в прошлом. Это, пожалуй, и пугало больше всего — я просто сломалась. — За всё, — коротко ответил он, подняв на меня серые стеклянные глаза. Андрей вглядывался в каждую мою еле заметную веснушку на носу и пытался понять, какой в действительности хаос сейчас творился внутри меня, и я вдруг поняла, что там — внутри — огромная, неспособная самостоятельно затянуться, дыра. Пустота. Он чувствовал вину за то, что просто не смог бы никак предотвратить, а я не понимала, в чем он винит себя.       Андрей не спал всю ночь, и мне хотелось верить, что это не из-за меня — я кричала и постоянно ворочалась, меня периодически мучили кошмары, возвращая в тот злополучный момент, а иногда мне снилось что-то вообще несвязанное между собой: какой-то темный и сырой подвал, где по углам бегали крысы; красная папка, которую когда-то Андрей привез Крису, где вместо досье убитого мужчины была моя фотография; серые глаза Андрея постоянно то и дело всплывали в моем кошмаре, и мне хотелось убежать от них как можно дальше, чтобы не видеть их осуждающий взгляд на себе. Затем картинки беспорядочно менялись как в теории о двадцати пяти кадрах: я видела, как стою напротив своего отражения и чувствую, как к моему виску моя собственная рука подставляет ствол, но отражение не повторяет моих действий, будто бы я была совершенно другим человеком; периодически во время сна всплывали вспышки красного цвета, которые я так и не смогла расшифровать, подумав, что это, наверное, как-то связано с секретной комнатой Андрея. Это были именно те кошмары, возвращения которых я категорически не хотела и уже надеялась, что никогда больше чего-то подобного не увижу.       Когда это происходило вновь, Андрей приходил на мои вопли, брал меня за руку и гладил по щеке, успокаивая. Больше всего я боялась увидеть в его глазах осуждение и сочувствие, ведь я все еще продолжала верить в то, что это происходило вовсе не со мной, а такие действия лишь доказывали всю абсурдность этой теории. За ночь Андрей выпил четыре кружки кофе, так и не уснув. До утра он сидел рядом за ноутбуком, разбираясь с различными документами, которые ему отправил Крис. Моей матери он позвонил сам и вышел в другую комнату, так что я понятия не имела, что именно Андрей мог ей сказать. Видимо, мы оба понимали, что если бы я сама набрала нужный номер, то, когда я бы услышала в трубке долгожданное «да, алло?», я бы расплакалась и ни к чему хорошему это бы не привело.       С утра Андрей отвез меня к знакомому психологу в другой конец города, как и обещал. Состояние с утра было еще хуже: помимо навязчивых мыслей, что всё, что я делаю — неправильно, и что я сама во всем виновата, желание содрать с себя кожу и выкинуть на помойку только усилилось. Захотелось запереться где-нибудь, сбежать туда, где б никто никогда не нашел. Думаю, никому не захочется жить с девушкой, чье тело осквернено кем-то другим, в частности такому идеальному Андрею. Мало ли кем он теперь меня считает после этого инцидента?       Психологом оказалась женщина лет сорока, с короткой темной стрижкой, в офисном брючном костюме, которая сразу расположила к себе. Андрей оставил нас вдвоем, решив пойти выпить еще пару кружек кофе, хоть я и попросила его этого не делать, но кто он такой, чтобы кому-то подчиняться? Сначала я чувствовала себя очень неуютно, думая, что доставляю ему только одни хлопоты, да и еще эта женщина вынуждена тратить на меня своё время, хотя и так понятно, что я сама во всем виновата.       Кабинет был самым простым: не было ничего, что можно с уверенностью назвать «предметом роскоши». Обычный стол из темного дерева, светлые стены, рамки на полках, где по-видимому эта женщина была в кругу любящей её семьи, огромный фикус в углу, больше напоминающий пальму, ароматические свечи с ненавязчивым запахом малины на столе.       Мы разговаривали с ней больше двух часов. Она просила рассказать все, что я смогу. Сказала, что это может помочь мне пережить мое состояние и справиться с этим, если я приму проблему и сам факт случившегося. — Есть пять стадий «горевания», — рассказывала мне она, присаживаясь рядом на кожаный диван. — Они начинают развиваться после того, как человек выходит из состояния шока. Первая стадия — отрицание: «нет, этого не могло случиться со мной», -она буквально прочитала мои мысли, которые посещали мою голову вчера вечером, при этом наигранно нахмурив брови, пытаясь спародировать, от чего я слегка улыбнулась. — Если мы соглашаемся с тем, что изнасилование произошло, то это довольно болезненный процесс, но это первый шаг к исцелению.       Каждое её слово эхом отражалось в моей голове, она будто бы читала мои мысли как открытую книгу. Это значило либо то, что она — экстрасенс, либо то, что все было написано на моем лице. — Вторая стадия — гнев, когда до человека доходит, что это происходит с ним. Он начинает потрясать мироздание словами: «Господи, за что? Почему я?», — она мягко улыбнулась, заметив мое смущение, ведь меня правда посещали какие-то похожие мысли. — Если человек смог преодолеть отрицание и агрессию и нашел срединный путь, как его называл Будда, начинается третья стадия — торг. Различные попытки уравновесить внутренний дисбаланс: «Если я буду вот таким-то, то будет ли мне за это то-то». Внутренние торговые системы бывают разными. Торг происходит с совестью или с Богом. Например, «я помогу пяти людям и будет мне за это счастье», или «если бы я туда не пошла в короткой юбке, то ничего бы не произошло». Женщины часто начинают носить длинные юбки.       Далее следует четвертая стадия — депрессия, потому что «обмен» не срабатывает. Естественно переживать по этому поводу. Мир человека пошатнулся, с ним произошло то, что ни в одном обществе не считается нормой.       И самая последняя стадия — принятие, когда человек принимает себя вместе с агрессивными состояниями, чувством вины и готов к работе над собой, говоря себе «Да, у меня проблема, я готов с ней работать». Хотя нужно понимать, что нет четкого разграничения этих стадий, они незаметно перетекают одна в другую, понимаешь?       И я понимала. С Еленой Викторовной, как она представилась, мы встречались еще много раз и проводили вместе много времени, разговаривая долгими часами. Андрей был рядом всё это время, и его присутствие в какой-то степени помогало мне. Однажды она решила познакомить меня со своими сыновьями и мужем. Три разных мужчины разных возрастных категорий. Так она хотела доказать мне то, что не все мужики козлы и не стоит всех бояться. Её муж был прекрасным мужчиной в самом расцвете сил. У него были шикарные усы, галстук-бабочка, и он всегда улыбался, в частности когда говорил со мной. Оказалось, что он занимается гостиничным делом и имеет свою собственную гостиницу в паре кварталов отсюда, разбирается в политике, увлекается садоводством и астрологией, и, кроме того, очень верит в Бога.       Со средним сыном мы были почти ровесниками — он был всего на год-два постарше. Он галантно протянул мне руку, чтобы я накрыла её своей, затем слегка поцеловал мою ладонь. Парень поделился, что у него своя музыкальная группа, в которую водят его самые близкие друзья, совместно с которыми он пишет песни и свою собственную музыку. Он рассказал о своих мечтах и планах на будущее, а потом сыграл на гитаре, захваченной заранее, одну из своих песен, которую написал, вдохновившись рассказами своей матери обо мне, что, безусловно, вызвало во мне внутренний диссонанс: это было больше, чем просто мило. Строки в песне заставили дрогнуть мое сердце: он пел про медные волосы и пустоту в душе. Я не сдержалась и робко попросила его как-нибудь скинуть мне акустическую версию этой песни, на что он широко улыбнулся и протянул мне флешку — он заранее знал, что она мне понравится и я захочу ее переслушать, поэтому записал студийную версию, заикнувшись, что она, возможно, войдет в их первый альбом как дополнительный сингл. Елена говорила о что-то о «музыкотерапии», мол, помогает отвлечься. В следующую нашу с ним встречу, которая проходила в присутствии Елены, он привел своего брата и похвастался тем, что исполнил одну из своих мечт, зафиксированных в «Громадном списке желаний Кирилла» — в честь его самого — и проколол правое ухо, в котором теперь красовался маленький гвоздик.       Младший семилетний сын Елены Викторовны, которого уже в сентябре ждал новый период в жизни — школа, был чертовски непослушным и вечно бегал по кабинету, вызывая у меня снисходительную улыбку, и просил поиграть с ним в ладушки. Мальчишка весело рассказывал о том, чему новому он сегодня научился, а потом вдруг неожиданно приподнял прядь моих рыжих волос и сказал, что они очень красивые, от чего мои щеки приобрели румянец, а Андрей слегка улыбнулся. Мальчишка крепко обнял меня на прощание перед тем, как отец отвез его на подготовительные занятия.       Тогда я поняла, что в мире полно добрых и хороших мужчин и добрая половина из них вовсе не «козлы». — Одна из очень эффективных техник взаимодействия с состоянием боли и состоянием агрессии: самозабвенно поорать, — сообщила психолог в следующую нашу встречу. — Выбраться в лес и начать кричать, опуская звук от горла все ниже и ниже к паху, — так, чтобы все тело превратилось в крик. Считается, что люди, пережившие изнасилование, испытывают проблемы с защитой своих границ и с заявлением себя. Они тихо говорят, всячески зажимают свой голос, поэтому хорошо попеть в караоке, походить на курсы актерского ремесла, чтобы проходила звуковая реабилитация. Очень важно позволить своему голосу звучать, заявить себя миру и не прятаться.       После этого разговора Андрей отвез меня в лес вместе с Еленой, где я очень так неплохо испугала ни в чем неповинных белок своим чертовски самозабвенным криком, в который, казалось, я вложила все, что гложило меня изнутри. В это время, стоя чуть поодаль, Елена хвалила меня, рассказывая Андрею об успехах реабилитации. — Уже прошло четыре дня и ты только посмотри на неё, — шепнула она Андрею, когда я кормила подбежавшую от интереса белочку орехами, которые предварительно захватила с собой. — Это очень большой прогресс, Андрей. Многие на её месте замкнулись бы в себе, не шли бы на контакт и переживали бы глубокую депрессию. Ей очень повезло, что у неё есть ты. — И через сколько она придет «в норму»? — он коротко кивнул в мою сторону. — По разному бывает, — задумалась Елена, — кто-то может и через месяц не вспоминать о случившимся, кому-то требуется длинный мучительный год, а кто-то сможет прийти к «исцелению» — если можно так назвать — только через долгие годы, а может и вовсе никогда не вернется к прошлой жизни. Все зависит от неё самой. Тем более, насколько помню, она упоминала о кошмарах. Думаю, даже если в течении дня мыслями она не будет особо возвращаться в тот период, то ночью воспоминания дадут о себе знать. Главное, чтобы они не «сожрали» её. — А могут? — иронично осведомился Андрей, бросив взгляд на циферблат наручных часов. — Вполне. — И что тогда делать? — спросил Андрей куда-то в пустоту, наблюдая за тем, как быстро я собрала вокруг себя толпу белок. — Быть рядом, — коротко ответила женщина, пожав плечами.       По пути домой, когда он решил включить пару из своих песен, я не сдержалась и всю дорогу продолжала выкрикивать слова знакомых песен, что доставляло Андрею неподдельное удовольствие хотя бы ненадолго видеть меня, снова излучающую свет, который в полной темноте вдруг еле заметно начал загораться на потухшей спичке.       Настя написала в первый же день моего отсутствия, заметив мою парту пустующей. За пару минут она успела задолбать меня вопросами, мол, что за дела, с кем ей обсуждать корейцев, где я пропадаю и все в этом духе. Мне ничего не оставалось, как ответить почти правду, сказав, что я плохо себя чувствую. Говорить про то, что Настя сообщила, что историка в школе нет, смысла нет. Это было очевидно, хоть и вызывало некие вопросы, поэтому я инстинктивно бросила короткий взгляд на Андрея, утонувшего в интернет-паутине. Кроме того, Настасья сообщила, что историка теперь заменяет химичка, а это еще та умора, потому что на середине урока они плавно переходят на химию, от которой лично саму Настю уже начинает тошнить. Кроме того, Романова каждый день скидывала мне домашнее задание, так что вечером Андрей любезно соглашался помочь мне с его выполнением, ведь он — тот еще зубрила.       С матерью я виделась всего один раз, да и то не долго. Эта встреча далась мне тяжело в первую очередь потому, что я не знала, сумеет ли принять она меня, когда обо всем узнает. Андрей привез меня к ней, сказав, что подождет в машине и позвонит Крису. Она с опаской спросила, как я себя чувствую, и тогда я поняла, что она обо всем знает. Думаю, не во всех подробностях, но в общих чертах, ведь подробностей не знал даже Андрей, который и сообщил эту новость, правда теперь мне стало интересно, что именно он сумел сказать в такой ситуации и какие вообще слова сумел подобрать. Я ответила, что все хорошо, рассказала про Елену Викторовну, про то, что она помогает мне, упомянула Андрея и его альтруистические мотивы помочь мне, на что моя матушка облегченно вздохнула, но все-таки не решилась спросить, когда я вернусь домой к ней, хотя мы обе понимаем, что она физически не может быть рядом со мной двадцать четыре часа в сутках, чтобы не дать мне погрузиться в свои темные мысли, так что Андрей был тут как раз кстати.       За чашкой чая я спросила, как дела у неё, как работа, да и что вообще нового. Разговор стал менее напряженным и в конце матушка все-таки улыбнулась, добавив, что хотела бы познакомиться с Андреем лично. Я засмеялась, сказав, что обязательно, но в другой раз — сейчас он был явно не настроен на знакомство с родителями и «переход наших отношений на другой уровень». В конце концов она не сдержалась и предложила мне всё-таки вернуться домой, и я пообещала, что вернусь в скором времени, как только приду в норму — после этих слов, подкрепленных моей грустной улыбкой, мама не стала настаивать, решив понять и принять все так, как оно есть. Она всегда умела элементарно прислушаться ко мне, за что я ей очень благодарна. Кроме того, я сумела заверить её, что Андрей — это тот человек, кто способен вытянуть меня из этой дыры, которому я доверяю в большей степени, чем кому-то еще. Еле сдерживая подступившие слезы, она всё-таки обняла меня.       Матушка звонила мне каждый день, спрашивала, как дела, как себя чувствую. Я рассказывала ей, как я проводила каждый день, что мне говорила Елена, а её радовал тот факт, что я постепенно прихожу в норму и с каждым разом мой голос звучит живее и радостнее.       В следующую нашу встречу Елена Викторовна пригласила Андрея в кабинет и предложила ему поучаствовать. — Для девушек эффективно поучиться танцевать танго или вальс, — пояснила она, опираясь на свой стол, на котором стоял магнитофон, — потому что данные танцы строятся на тесном взаимодействии двух партнеров. Это возможность, находясь близко к мужчине, обратить внимание на то, где Яна начинает зажиматься и как телесно реагирует на Андрея.       Андрей слегка удивился такому повороту событий, а потом как-то грустно ухмыльнулся. За все время моего «лечения» максимум того, что я позволяла — дотронуться до моей руки и, возможно, плеч. Все остальное было запретной и неприкосновенной территорией, которую, как бы Андрею не хотелось нарушить, он покорно соблюдал, уважая меня и мои пожелания. — Если ты не хочешь, мы можем этого не делать, — он опустил взгляд на мои кроссовки, по-видимому думая, что на мне совсем не танцевальный аутфит, хотя, признаться честно, я и сама это понимала. — Все нормально.       Он всегда чувствовал, как я меняюсь в лице и как на моих глазах выступают слезы, когда он подходит ближе дозволенного и дотрагивается там, где была «запретная зона». Хоть я головой и осознавала, что это Андрей, что это — мое, родное и близкое, но тело не принимало и отталкивало, возвращая к событиям того дня. — Вальс в этом смысле показателен: ведет мужчина, но нет никакого разговора, женщина учится чувствовать свое тело и тело партнера, — сообщила Елена, пытаясь перекричать музыку. Она внимательно изучала мое поведение и то, как я вообще реагирую на происходящее.       Танцевать я не умела в целом, а то, что Андрей был так близко, значительно усугубляло и без того плачевную ситуацию. В горле встал ком, когда Андрей прижимал меня к себе, кружа в танце, а сердце значительно участило свой ритм. Интересно, когда он научился этому? Я вдруг подумала, что практически ничего не знаю о его прошлом, да и его настоящее предстает для меня довольно расплывчиво.        Внутренне я была чересчур напряжена, но склонялась к тому, что причиной была не моя «боязнь» быть с мужчиной и чувствовать прикосновения на себе, а сам Андрей, а если точнее — мои настоящие чувства к нему, что поселились в моей голове после того, как он позволил поправить его шарф и сказал, что мои волосы вовсе не похожи на ржавчину. Видимо, после этого момента он вдруг открылся мне с другой стороны, словно мое сердце решило сыграть в рулетку и крутануть колесо фортуны, которое самым наисчастливейшим образом остановилось на нем. Удивительное стечение обстоятельств. — Не бойся, — шепнул Андрей мне на ухо. — Ты же всё еще веришь мне? — Да, — я осторожно кивнула, пытаясь расслабиться и взять себя в руки.       В один момент как по щелчку я поняла тонкую грань между прикосновениями Андрея и кого-либо другого. Я не могла в полной мере объяснить, почему я доверяла этим рукам, почему его прикосновения были такими… особенными что ли. Там, где касались моего тела руки Принца, кожу отдавало неким теплом, несмотря на тот факт, что руки у него были ледяными. В животе словно собралась куча разноцветных бабочек, и все они щекотали меня изнутри, от чего повышалась температура и мои щеки покрывались румянцем, а само тело пронзала невообразимая волна мурашек. Вот оно, то чувство, которое появлялось в присутствии Андрея в самом начале. Вот те самые приятные ощущения от его прикосновений. Вот те эмоции, благодаря которым мои щеки заливаются краской.       Я все еще могу жить, я все еще могу чувствовать. Я могу любить, я все еще могу спасти себя из этой пучины отчаяния.       Я должна это сделать, я… могу это сделать? Я хочу это сделать.       Музыка в одно мгновение стихла, и Андрей тут же отпустил меня из своих объятий, отойдя на безопасное расстояние. Похвалы Елены я уже не расслышала, так как буквально бросилась в слезах к Андрею, вдыхая этот родной запах шоколадно-кофейных духов, но Андрей явно этого не ожидал, подумав, что сделал что-то не так. — Яна, лисёнок, что? Что такое? Что случилось? — обеспокоенно спросил Андрей, схватив меня за плечи и в панике поглядывая то на меня, то на Елену. Последняя, к слову, тоже не ожидала такого поворота событий. — Я поняла… поняла, — задыхаясь повторяла я, вытирая слезы, что текли по щекам. — Я поняла всю разницу. Я поняла, что ты не такой, что ты другой, что ты — это не он… Что ты — Андрей, тот самый Андрей…       Все присутствующие были ошарашены моим внезапным порывом к ласке и нежности, который я уже не могла контролировать. Широко распахнутые глаза Андрея в панике метались по моему лицу, недоумевая, что происходит со мной. Елена опешила, но вмешиваться не стала. Может, она всё-таки знала о том, что в конечном итоге я приду к осознанию того, насколько сильны мои чувства к странному, вечно прокуренному ментоловыми сигаретами светловолосому парню, чьи руки испачканы кровью, а прошлое покрыто тайной и мраком, чье сердце на самом деле хрупкое, как самый тонкий хрусталь, чей голос запускает мурашки по всему моему телу и в чьих глазах хочется утонуть, специально забыв спасательный жилет где-то на берегу. — Я знаю, я несу чушь, — мой голос предательски дрогнул, каждое слово становилось произносить все труднее и труднее, когда я подняла покрасневшие глаза на Андрея, который вообще не понимал ничего, лишь с испугом поглядел на Елену, думая, видно, что я слетела с катушек, либо же он просто искал помощь с её стороны, по-видимому абсолютно не понимая, что делать, но Елена лишь пожала плечами, пару раз при этом похлопав своими длиннющими ресницами. — Я просто поняла наконец то, что должна была понять еще очень давно. Ну, не в том смысле, что я не задумывалась об этом раньше, просто… Андрей, я люблю тебя.       Малиновский резко перевел взгляд с Елены снова на меня и с ног до головы окатил ошарашенным взглядом, будто бы я призналась, что убила пятнадцать человек, сделала из них рагу и окончательно долбанулась на всю голову. Да, возможно, так и было, может я и вправду слетела с катушек, сошла с ума и окончательно чокнулась. Услышав облегченный вздох женщины, я краем глаза заметила её улыбку. Думаю, если бы я умела читать мысли, то в эту секунду, я уверена, она подумала о том, что ей нужно выпить успокоительное и заканчивать с этой работой. — Что ты сейчас сказала? Ты что, угараешь надо мной? — Андрей будто очнулся от шока, глубоко вздохнув, и крепко прижал меня к груди, пытаясь успокоить скорее себя, нежели меня. — Господи, за что мне такое наказание?..       Он еще спрашивает, смешной. Людей он убивает, пусть и не всегда своими руками, а с помощью Криса, и удивляется: за что? Да тебе, Малиновский, не то что отдельный котел в Аду предоставят — сразу посадят на трон и спросят: «Чего желаете, мой господин?».       Самой хотелось бы знать, что в нем такого, что влечет меня к нему, заставляет подвергать свою жизнь опасности, что так сносит крышу. — Терапия прошла успешно, — заключает Елена, улыбаясь. Она была очень довольна своей работой, но больше всего, как мне кажется, она была рада наблюдать такую душещипательную сцену, о которой Андрей, я уверена, будет напоминать еще очень долго. — Будет не лишним, если заглянешь ко мне через месяц и порадуешь тем, как прекрасно себя чувствуешь.       Женщина сообщила, что за время наших встреч я смогла понять одну важную вещь, помимо той, что рядом со мной находится человек, способный понять и принять меня такой, какая я есть, и не только с пониманием отнестись к тому, что произошло, и не отвернуться, но и помочь справиться с этим. Я поняла, что как бы мне не хотелось, как бы я не пыталась закрыться от внешнего мира и впасть в состояние отречения от всех вокруг, мне придется смириться с тем, что нужно жить дальше. Елена сказала, что это, безусловно, травма на всю оставшуюся жизнь, которую ни в коем случае нельзя приуменьшать, и уж тем более не стоит винить себя в случившемся, но так или иначе нужно принять её, смириться с ней и отпустить. Я и сама прекрасно понимала, что, если я не приму факт изнасилования — скрепя зубами произношу это мерзкое слово, — сама погрязну в пучине собственных навязчивых мыслей, которые так или иначе могут привести к плачевным последствиям. Елена также оставила свой номер, сообщив, что если вдруг мне станет плохо, начнутся панические атаки, снова приснится кошмар, возвращающий в тот момент, или просто захочется поговорить, то я могу всегда набрать её номер. Моей благодарности не было предела — эта женщина смогла стать глотком свежего воздуха для меня и примером того, что жизнь на этом не заканчивается.       Уже в машине, когда на улице совсем стемнело и видны были только окни фонарей вдоль пустынных улиц, я пристально смотрела на спокойное лицо Андрея, который сидел за рулем своей «ласточки», вальяжно откинувшись на кресло. Он бросил короткий взгляд на пачку сигарет, что лежат рядом с ручником, но, видимо, передумал брать в зубы сигарету, возвращая свой взгляд на дорогу. — Разве ты не хочешь закурить? — Нет, — коротко отвечает он, — с тобой не хочу.       Я сонно улыбаюсь, прикрыв глаза. Приятно, что при мне он старается не курить. Вообще не помню, когда он в последний раз при мне доставал пачку. Видимо, ему перестало нравиться, как я морщу нос при запахе сигарет и кашляю хуже всякого туберкулезника, когда случайно вдыхаю едкий дым. Что-то явно изменилось в его отношении ко мне, пропала какая-то свойственна ему насмешка, исчезло чувство игры, вместо этого появилось ощущение спокойствия рядом с ним и уверенности в завтрашнем дне, чего раньше определенно не было. — Андрей, — я приоткрываю один глаз, посмотрев в его сторону. Мне хочется говорить-говорить-говорить с ним, и не важно, о чем именно. — Да? — отзывается он, поворачивая на очередном перекрестке. — Ты же не против, если я посплю немного? — устало проговариваю, поежившись в кресле, и пытаюсь принять более удобное положение. — Конечно, спи, — бросает он, даже не повернув головы. — Еще, это… Андрей? — бурчу я, когда он останавливается перед светофором и, повернувшись, снисходительно смотрит на меня своими стеклянными глазами, выжидающе выгнув бровь. — Я люблю тебя.       Я не вижу его лица, но слышу, как он ухмыляется и цокает языком, скорее всего думая о том, какая я шумная, и чувствую, как накрывает мою руку своей холодной ладонью, слегка сжимая её. По телу бегут мурашки. — Рад слышать.