медь звенящая

знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден, или горяч! Ибо ты говоришь: "я богат, разбогател и ни в чем не имею нужды"; а не знаешь, что ты несчастен, и жалок, и нищ, и слеп, и наг. Откровение святого Иоанна Богослова

класс супер его соулмейт - леденеющий айсберг, киборг, робот, чурбан, как раз сейчас вспоминались все тупые литературные клише с семинаров. в этой горячей толпе не нашлось никого теплее? юра хлопал глазами, закрывая и открывая двери хоть какому-нибудь шансу, какому-то будущему. казалось, у них и не было ничего, кроме двух неясных надписей чёрным пигментом кожи; тот мужик смотрел агрессивно, но уже с интересом. ох, господи, пусть он не двигается с места, пусть сидит там и отсвечивает ледяными глазами. казалось, после этих фраз наступило молчание во всей квартире, но нет. никто не заметил, как между ними змеёй прокралась ебаная фальшивая нежность в глазах - ебаная связь, которую не сломаешь, от которой не откажешься. которую нельзя выкинуть в отходы - эта мразь всплывёт, болючая, мерзкая - но всплывёт, да ещё и пару шрамов за такое обращение оставит; ничего нельзя теперь делать. - ты будешь молча сжирать меня взглядом или скажешь что-то, чего я не ожидал услышать лет эдак десять? - его голос, хриплый, болезненный, чарующий, блять, словно под юру подведённый разливался, разваливался и гнил в ногах. и этот незнакомый парень вдруг сразу другой - не чужой, но холодный, не лишний, а, блядь, в том-то и дело, что свой. смотрит своими голубыми глазищами "да, я такой, и что ты будешь делать?" - усмехается, мудак. в литературном мире юра мог сделать что-то, что выходило бы за его рамки, выходило бы за рамки одиноких сторон клише - четыре на четыре, ни шагу в сторону. - я...немного в шоке. знаешь, я не так это представлял, даже совсем не так. никак, если честно, боже... - андрей сверкнул глазами, но ничего не сказал, только подбирался ближе-ближе, так, что юра отступал, хотя не должен был. андрей заинтересованно потянул рукой к бедру, но рука его была тут же перехвачена юриной - вмиг такой слабой. законы их животного мира ясно гласили "смирись, если ты слаб". юра был, блядь, обычным; нормальным, как остальные, не как эти...уникумы ебаные. не употреблял, почти не пил, не творил, особого ничего так и не сделал. он бы внимательно рассмотрел каждого, кто находился в комнате, но ему было бы тошно смотреть на их превосходство. на этого парня смотреть было не тошно - приятно. а он небось тоже весь из себя уникальный. и один юра тут стоит неуместно, как хуй в церкви или при родах, сука, он может придумать хоть сколько угодно сравнений, шуток, остроумных ответов - но зачем? он всё та же посредственность, а все они - нет. рудбой делал дело, у него был бизнес, у него был талант и имя, а ещё у него была пизданутая детка, и сжимал руку своей детки в руках он до боли крепко - на фотике тысяча фотографий разной откровенности. гнойный и оксимирон - домашний динамит, ебаная доза скорости друг для друга, бешеные псы, добрые со всеми, кроме себя и друг друга, они были уникальные, бесящие своей удивительностью - в единственном экземпляре, но парой. юра чаще всего их ненавидел, но обожал тоже часто. и они все занимают столько места, ощущение, что в квартире человек пятнадцать. никто не думает, что ты крут, да? что ж ты тогда тут забыл? юра был немаленький, накачал что-то, что-то не смог, но всё же, какой-никакой, но спортсмен. а этот его своими ручищами на раз-два обхватил, обнял хваткой дикого медведя, и задышал в шею хвоей и пивом. юра даже себя осознать не успел, не то, что бы контролировать ситуацию и одну бритую неадекватную голову, но стало тепло, стало несуразно, но тепло. никто даже взгляд в их сторону не кинул, юра проверил, все лишь чокнулись, как-то слишком победно. после попытки вырваться последовал укус в шею - неадекватный, ненормальный, болючий, красный - прямо всё, как юрка и просил. он отстранился с криком, который тоже никто не заметил. детка теперь стала собственностью. - я андрей, можно просто замай, - глаза у него были, бляядь, ни у кого таких нет. да и характер - тот ещё подарок. ледяная глыба, пожар в хвойном лесу, хуй знает. жить эту жизнь вообще не очень, но рядом с таким...хочется пробовать, что-ли? - я юра, но какое, блядь, это имеет значение, когда ты меня в шею куснул, дебил? - он сучился скорее для вида, но выходило неплохо, органично так. потёр больное место и получил мокрый поцелуй; может, ему что и подмешали, потому что чувствовалось всё довольно привычно; так, словно они здесь всегда были, а андрей его в шею целовал, да так мокро, уже целую вечность. юра был простым, юра таких вещей не понимал, он такому не мог не сопротивляться. - оу, так, окей, мы не поняли друг друга, диагноз средней тяжести, - он попытался сделать себя интереснее, но такое обычно приводило к концу. поцелуи к концу подошли, а замай рядом только начинался. - не прельщайся лакомыми явствами властелина; это - обманчивая пища, - говорил он, блядь, на квартирнике, с кучей педиков и сам, небось, под чем-то - юра потерял своё мнение, как только про иисуса сказал; они на втором курсе изучали теологию, и дудь знал, о чём он говорил - но слышал слова поверхностно, не двигаясь ни вперёд, ни назад. - что? - дудь, привыкший ко всему за времена практики на региональных каналах, стоял и охуевал от происходящего. только смотрел глаза в глаза, вот это ошибка, заебись; - ты что несёшь вообще? - не будь сукой, так надо, - ему-ли, вселенной-ли, б-гу, может вообще оксимирону, замай уточнять не стал - ему-то, пидору несчастному, было всё ясно без слов; а юрочка - большой, спортсмен, будущий журналист - в клубочек свалялся от этого "надо". ничего, блять, ему не надо. только поясните, почему его соулмейт - ёбаный лысый киргиз с огромными руками и глазами такими, что хоть стой, хоть падай. - но, как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст моих. и юра со всем был согласен. что угодно, лишь бы этими губами и глазами, этими руками под пояс джинсов, этими пальцами синяки по шее. замай улыбался, но улыбался нехорошо, почти зло, бесстыдно. губы его скользили текстом и только сейчас юра заметил - рядом никого, все твари разбежались по парам, все, даже он сам. и тот самый, из романов, из литературной мерзости, стоял напротив один. убей, убей, нахуя я нужен, убей. юра стоял перед своей парой и чувствовал отвращение к себе - он, который всегда хотел быть вне толпы, оказался в самом её жерле; это злило, шея сама подставлялась, так, словно желала быть перегрызённой; чужие губы скользили рваной мокрой дорожкой по шее, словно лезвие, так, как надо. как правильно. замай поцеловал жарко, кусаче, как псина, сладко, с привкусом пива, лучше нельзя; и отхватил едкую усмешку и пощечину, но только улыбнулся. лучше бы сожрал заживо, он ведь мог, это видно. - и я выведу тебя, и не будешь ты боле тепл.