медь звенящая

Все мне позволительно, но не все полезно; все мне позволительно, но ничто не должно обладать мною. Пища для чрева, и чрево для пищи; но Бог уничтожит и то и другое (1 Кор. VI, 12-13)

андрей молится почти каждый вечер, но под молитвой он подразумевает нечто непостяжимое обычному человеку — мужчина молится, поклоняясь своей женщине андрей говорит, что истинные — это всегда мужчина и женщина, и не бывает исключений женщина андрея — юра, и замай не видит в этом странности и греха — человек слаб в своём желании, — говорит андрей, когда ведёт губами от шеи юры вниз — к самому паху. — и в нём он силён он не даёт юре кончить, лишь проносит, словно на руках, к грани юра кусает губы и просит — почти умоляет — войти внутри разливается тепло, смирение, умиротворение, а на деле — всего лишь человеческое семя, но юра знает, что андрей дарит ему куда больше — андрей приносит покой порой юра не знает, куда деть себя от стыда — на каждую фразу, брошенную им между стонами, замай только смотрит нечитаемо прямо в глаза, прижимает, наваливается. и юре тяжело, тяжело, господи, он не может выносить этих серьёзных взглядов — его ведёт, кроет, душит только так — ты мне — жена, и тебе дам имя, — андрей оставляет самые яркие пятна, целует крепко, но сдержанно, а потом падает на колени. юра хлопает глазами в непонимании, пропускает волосы андрея между пальцев, а затем стонет снова и снова. замай под звук его голоса движется быстрее, и юра раскрывается, как упавший плод граната из сказок, которые рассказывает андрей спокойными вечерами (он называет это «молитвой») андрей говорит, что каждый из них — из их маленькой квартирной компании — молится, но делает это по-своему; он рассказывает заинтересовавшемуся и смущённому юре то, что скрыто от глаз его евстигнеев, объясняет замай, молится похоже, почти так, как юре уже вполне привычно — руками, вбирает ванечку, касается, оставляет синяки — на ладонях и щиколотках; делает это, как и многие, любовно, инстинктивно., а ванечка внемлет и отвечает — всхлипами и стонами, криками — пойдём, что ли, покурим? — говорит ванечка, а сам изнемогает сидеть рядом с рудбоем; вино всё испито, время читать молитвы и падать на истерзанные колени. замай смотрит понимающе, даже почти кивает, и юру в дрожь бросает от мягкого прикосновения ухватившей за бедро его руки слава молится смиренно, но в то же время бойко, так, как это делают отчаянные — он молится глазами, пожирает мирона, переваривает своего бога, оставляет его образ, оставляет его себе, а себя — ему. мирон склоняет голову, принимает, прогибается, целует в макушку — не, не хочется, хорошо сидим же, — голова славы лежит у мирона на коленях, у него в волосах бродит знакомая рука, гладит, благодарит за веру; карелин жмурится от удовольствия и поглаживает ногу своего бога андрей много говорит, голос этот привычный и знакомый — хриплый, рявкающий, рассказывающий самые красивые сказки и открывающий самый правильные вещи ребята умные, но им не всё доступно, они не всё видят так, как замай — не дрогнет твоя рука, ваня, и не заболят глаза твои, слава, — произносит андрей, когда юра капризно сообщает, что устал и хочет спать. — бывайте, пацаны ваня смотрит удивлённо, переводит взгляд то на ванечку, то на славу — оба в таком же удивлении от слов друга, ванечка хихикает и говорит, что трава была забористая. слава замечает, что пил андрей явно больше, чем нужно да не сомкнутся уста твои, андрей отвечает юра ему едва слышно