Пациент №13

      Штиль.       Это слово идеально характеризовало все происходящее за дверью палаты с номером «13», ведь там происходило невероятное, интригующее и захватывающее ничего.       Вообще ничего. Никакой динамики, развития, никакого движения или даже повышения звукового фона. Медицинские помещения Overwatch конструировались так, чтобы светлыми тонами и мягким освещением способствовать расслаблению тех, кто искал помощи, но эта палата по какой-то неуловимой причине изменилась — ее мертвенно-бледные черты напитались враждебностью, создавая у любого зашедшего ощущение постоянной тревоги. Даже воздух казался загустевшим, вязким; именно так следует описывать пейзажи разорения и безжизненности, однако жизнь в палате все же была — на ее присутствие намекал один-единственный звук.       Тихий звук чьего-то дыхания.       Она дышала медленно и равномерно. Дышала глубоко. Насыщаемая кислородом кровь струилась по венам, передавала собранное богатство мозгу, чтобы тот мог увеличить продуктивность и, наконец, найти выход из сложившегося положения, но тщетно. Она уже давно все просчитала. Все варианты бегства в первом же пункте сводились к «выйти из палаты», а это невыполнимая задача — дверь наглухо запечатана снаружи и укреплена как следует, подручными средствами с ней никак не справиться. Она всегда закрыта и открывается лишь для того, чтобы пропустить на очередной сеанс одну назойливую светловолосую личность, чье появление стало бы прекрасной возможностью для побега, если бы не привязанные к кровати руки.       Оставалось только ждать помощи извне и экономить силы. Впрочем, бездействовать пациент №13 явно не собирался — в ходе сеансов она нарушила обет молчания и регулярно вступала в диалог, стараясь в ходе беседы узнать о противнике как можно больше. Собрать столько информации, сколько сможет. Рациональность во всей красе, ни дать ни взять; расчетливая снайперша считала, что именно так извлечет из ситуации максимум пользы и лучше всего сможет выполнить свою главную задачу.       Послужить «Когтю».       Поэтому — лежать, говорить, слушать и запоминать. Холодная вычислительная машина в голове убийцы запускала эти инструкции всякий раз, стоило двери палаты отъехать в сторону. Пациент №13 исправно встречал светловолосого доктора в своих покоях со смесью раздражения и презрения, надеясь вывести хрупкую женщину из душевного равновесия, однако с недавнего времени к такой эмоциональной реакции непроизвольно стали добавляться и другие элементы.       Незапланированные элементы.       Издевка, насмешка, прямое оскорбление, притворство, провокация жалостью — Вдова использовала множество тактик ведения диалога, но ни одна из них не требовала смотреть на доктора Циглер, а тем более — смотреть ей прямо в глаза. Зрительный контакт оставался необязателен, но, установившись однажды, он повторился и впоследствии стал так прочен, что потолок палаты имел все основания для ревности. На последних сеансах Вдова смотрела только в глаза Ангелы и погружалась в небесную чистоту столь глубоко, что пару раз едва не потеряла нить разговора. Концентрация давала секундный сбой, и в репликах пациента, обычно просчитанных на два-три шага вперед, стали появляться пустые фразы. С прежним оттенком презрения, но все же пустые. Сказанные автоматически, бездумно. Как минимум дважды Вдова произнесла «нет», хотя пропустила мимо ушей сам вопрос; так человек говорит «да-да, конечно», хотя не очень-то внимательно слушает собеседника и просто хочет поддержать диалог.       Да неужели? Ты, Роковая Вдова, хладнокровный киллер — и вдруг хочешь поддержать беседу? Тебе что, неловко от собственного молчания? Раньше тебя это не волновало, ты молчала как рыба. Но, если подумать, раньше ты не считала зрительный контакт с доктором Циглер чем-то важным. Раньше ты с нетерпением ждала завершения сеанса, чтобы, наконец, избавиться от раздражающего общества, а сейчас провожаешь взглядом белый халат аж до самой двери, ощущая в груди едва заметный проблеск сожаления… И пусть внешне ты остаешься такой же собранной, маскировка никак не влияет на истину, ибо та неоспорима.       Твои модели поведения изменились. В отработанной тактике обнаружились изъяны. Проявившиеся реакции перестали вписываться в установленную систему координат, ровная линия твоих эмоций внезапно пошла колебанием. Впервые за все время «жизни» ты смогла испытать не злость на весь мир, не возбуждение охотника, не эйфорию от убийства, но печаль — то самое чувство, какое с начала времен растет в каждом, кто лишился душевного тепла.       Чего лишилась ты, Вдова? Откуда взялась внутренняя пустота, которую твоя вечная злоба никак не может заполнить? Почему твое поведение вдруг изменилось? Крайне интересные вопросы, но пациент №13 их решительно игнорировал. И правильно, зачем забивать голову непонятными размышлениями, если можно просто убедить себя, что возросший интерес к доктору с восхитительной копной светлых волос вызван исключительно прагматизмом. Продолжать и поддерживать диалог с ней необходимо для сбора информации, пристально смотреть в глаза — для поиска признаков лжи, а небольшие потери концентрации во время разговора… должно быть, это от скуки.       Наверняка от скуки.       Поэтому если в голове пациента №13 и звучал голос сомнения, то был беспощадно подавлен той частью личности Вдовы, что помнила об избранной ею тактике поведения. Не сопротивляться, участвовать в разговорах, вытаскивать из доктора всю доступную информацию — и ждать. Либо помощи извне, либо подходящего момента для самостоятельного бегства.       Пусть шанс второго события и был невелик, Вдова не сбрасывала его со счетов. Конечно, самые экзотические варианты вроде падения метеорита или зомби-апокалипсиса она не рассматривала, но банальное короткое замыкание или перебои в энергоснабжении — вполне. Стратегии подготавливались, формировались в сознании, а потому, когда в палате с номером «13» внезапно пропал свет, а красные лампочки на видеокамере и над входной дверью, моргнув, погасли, Вдова была готова действовать.       Две секунды ушло на осознание ситуации, еще четыре — на размашистый удар, которым Вдова обрушила на изголовье своей кровати единственный в палате стул, превращая последний в груду мусора. Подхватив отломанную металлическую ножку, Вдова воткнула ее в щель между дверью и косяком, а затем всем своим весом налегла на получившийся рычаг. Пять секунд напряжения — и дверь поддалась, со скрипом отъехала, позволяя пациенту проскользнуть в образовавшуюся щель. Вдохнув куда глубже, чем за все несколько недель плена, предвкушая славную драку и крепко сжимая в руке обломок металлической ножки стула, пациент №13 с легкой улыбкой на лице сделал свой первый шаг на волю.       Вот так через одиннадцать секунд после сбоя электроники в коридоры штаба Overwatch ступил убийца.              * * *              На бегущего хищника можно смотреть вечно… если, конечно, он бежит не за тобой.       Вдова мчалась по штабу врага. Легок и стремителен был ее бег, грациозными прыжками она проносилась по коридорам, постепенно сообщая телу все больше скорости. Аккуратно приземляясь на переднюю часть стопы, а затем усилием тренированных ног бросая себя вперед, она создавала столько же шума, сколько создает крадущаяся на мягких лапках черная кошка. Как призрак из чьего-то ночного кошмара, Вдова растворялась во тьме обесточенных коридоров и летела навстречу освобождению, а в сознании ее горело огнем всего лишь одно слово.       Заложник.       Overwatch уже показал себя. Выдал свое слабое место. Они могут держать пленных, допрашивать их, требовать сообщить информацию, но никогда не станут использовать действительно эффективные методы. Загонять иглы под ногти и вырывать их с корнем, подправить линию зубов железными клещами, лишать еды, воды и сна на несколько дней — вот как привык получать информацию «Коготь», но для организации, озаренной сиянием человеческих прав и свобод, такие возможности навсегда закрыты. Моралисты… это делает их предсказуемыми. Уязвимыми.       И потому они проиграют. Проиграют в тот самый момент, когда на пути сбежавшего убийцы встанет хотя бы один живой человек. Вдова бросится к нему, увернется от неуклюжего удара, с легкостью обхватит шею удушающим захватом, а затем подтащит врага к камерам, где и надиктует свои условия, а, чтобы ее воспринимали всерьез — сломает заложнику руку так, чтобы было заметно издали. В конце концов, Overwatch придется отдать ей оружие, экипировку, работающий коммуникатор, а затем и транспорт. Никто не посмеет стрелять — Вдове нужна всего треть от секунды, чтобы довести захват до сломанной шеи.       Хороший план, но в коридорах пока что никого не было. Может, сработала программа эвакуации? В таком случае Вдова вполне может пробраться на склад и своровать свой крюк, после чего сбежать станет еще легче. При достаточной удаче побег может даже пройти незамеченным.       Но склад еще нужно найти — и в этом заключалась основная проблема. Вдова уже подбегала к двери в следующий коридор, уже прицеливалась ножкой стула в щель между створками, как над ее головой аварийное освещение вдруг сменилось нормальным. В коридорах штаба восстановилось питание, а это значило, что двери вновь надежно заперты и без пропуска их не открыть.       И Вдова разворачивалась, бежала дальше и быстрее — чувствуя кожей немигающие взгляды камер наблюдения, снова заработавших при включении электричества, она дала себе две минуты. Если в течение двух минут она не успеет поймать заложника или добраться до склада, ей придется сражаться с группой перехвата всего лишь с куском железа в руке.       Закрытая дверь, еще одна и еще. Пролетая по пустынным коридорам и невольно отмечая, что она ходит кругами, Вдова продолжала поиск. Две минуты истекали, таяли на глазах, но в конце концов лихорадочное метание привело убийцу в новый коридор, по левой стороне которого виднелась странно знакомая дверь.       Вдова знала, кого за ней встретит. Знала, что это идеальный вариант, а потому без раздумий подбежала к двери, ввела код на панели сбоку и тут же бросилась внутрь, стоило проходу открыться. Поразительно, но жертва ее даже не заметила — она сидела за столом у окна, спиной ко входу, что-то писала на медицинском планшете и постукивала ногой в такт музыке, что играла в ее беспроводных наушниках. Светловолосая женщина оставалась в неведении до самой последней секунды, пока на ее шее не сомкнулся удушающий захват, тут же определивший соотношение сил.       И пусть любимым способом устранения целей для Вдовы была винтовка, она ничего не имела против более грубой формы насилия. Сдавленный хрип попавших в тиски жертв даже позволял ей почувствовать радость…       — Не выйдет.       Глаза Вдовы распахнулись — вернее, раскрылись чуть шире обычного. Она усилила хватку, сжала шею так, что любой противник уже потерял бы сознание, но в ответ раздалось лишь:       — Можешь не стараться.       Ни покраснения лица, ни кашля, ни единой попытки сопротивления. Сидящая за столом, казалось, вообще не обращала внимания на происходящее. Она добавила еще пару слов на планшет, подняла ручку ко рту и задумчиво сомкнула губы на ее кончике, словно размышляя, о чем же ей писать дальше. Захват никак на нее не влиял, причем в самом буквальном смысле — кожа ее шеи внезапно стала твердой, не поддавалась давлению, как если бы ее защищал тонкий невидимый барьер. С тем же успехом Вдова могла попробовать задушить стальную трубу.       Притопывание ногой продолжалось. Ритмичное. Издевательское.       Вспышка гнева — и Вдова размыкает удушение, подпрыгивает вверх, а затем со всей силы опускает свой правый локоть точно в затылок ненавистного доктора. Страшный удар, отправляющий человека либо в бессознательность, либо сразу в небытие, однако снова мимо — жертва даже не пошевелилась. Глава медицинской службы и разработок Overwatch преспокойно перевернула на планшете несколько листов и, внимательно всматриваясь в написанное, ответила лишь меланхоличное:       — Mein Gott, как же некультурно.       — Да что с тобой не так? — взорвалась Вдова.       — О, нет-нет, дорогая моя, — вдруг оживилась Ангела. Планшет вместе с ручкой легли на стол, а доктор встала, наконец, повернувшись к возмутителю спокойствия лицом. — Не надо воровать мои вопросы! Я их здесь не просто так пишу, знаешь ли, работаю! У меня гораздо больше прав спрашивать такое, а потому — что не так с тобой?       Молчание. Искры синего пламени в глазах доктора Циглер вызвали очередной сбой концентрации, который перерос в прочное нежелание отвечать; бросив оценивающий взгляд на фигуру неуязвимого доктора, Вдова перехватила поудобнее свой аналог бейсбольной биты и хорошенько замахнулась.       Ангела не дернулась, не пыталась уклониться. Лишь закрыла глаза, когда многострадальная ножка стула врезалась ей прямо в скулу и переломилась надвое, не оставив на светлой коже и следа.       — Силовое поле, — констатировала Вдова себе под нос, бросая бесполезные обломки в сторону. — Крайне предусмотрительно.       — Ну еще бы. Справиться ты с ним не сможешь, так что сделай глубокий вдох и успокойся. Дальше тебе бежать уже некуда.       — Это мы еще посмотрим.       — Ну конечно. Да вот только я абсолютно уверена, что освободиться у тебя не выйдет. В конце концов, неужели ты думала, что я окажусь настолько беспечной, что организую встречу с тобой и не подумаю о мерах предосторожности?       Золотые глаза сузились.       — Если ты еще не поняла, — продолжила Ангела, наслаждаясь позицией сильного, — то эта симуляция потери питания была устроена специально для того, чтобы ты попробовала сбежать и нашла мой кабинет, где мы смогли бы мило поболтать.       — Врешь.       — А иначе почему все двери на твоем пути были закрыты, кроме моей? Сбежать у тебя не получится, как бы ни старалась. Как только ты прокралась ко мне, входная дверь запечаталась наглухо, а откроют ее только по моей команде, которую я просто так не подам. Угрожать мне бесполезно, ты сама в этом убедилась. Поскольку по той же причине заложник из меня никакой, у тебя нет вариантов. Так почему бы нам не поговорить? Нет-нет, через окно тоже не получится!..       Но Вдова уже отправила стул в полет — лихо крутнувшись в воздухе, тот врезался в окно и тут же пал смертью храбрых.       — Стекло пуленепробиваемое, — в голосе Ангелы мелькнуло раздражение, — а это был мой новый стул…       — Зачем все это? — зашипев, перебила Вдова. Из кабинета не было выходов, план с заложником провалился, так что вся подготовленная организмом энергия трансформировалась в единственный доступный вариант. В злость. — Зачем? Что, что ты от меня хочешь?!       — Чтобы ты вспомнила, — так же резко ответила Ангела, подступая на шаг и не сводя глаз со своей смертельно опасной подруги. — Вспомни свое прошлое, себя, меня! Я смогу помочь, ведь мы были подругами!       — Неправда!       — Ты умеешь чувствовать мою ложь, разве нет? Ты знаешь, что я говорю правду!       — Я знаю, что ты веришь, что говоришь правду — едко ответил пациент №13. — Тебе могли промыть мозги, внушить, что мы были подругами, и ты безоговорочно в это веришь. И поэтому я чувствую правду там, где на самом деле скрывается ложь. Но теперь обманывают не только меня, но и тебя.       Отличный аргумент. Твой ход, Ангела.       — А разве «Коготь» не мог тебя так же обмануть? Этим же способом, а? Почему ты так уверена во всем, что они говорят?       — Потому что за все время своей работы, — с тихой яростью отвечала Вдова, — я своими глазами видела подтверждения их словам. Они говорили, что одна недоделанная миротворческая организация супергероев пожертвовала мной как пешкой — и это оказалось правдой. Они обещали научить меня выживать, убивать — и они научили. Они предупреждали меня, что вы постараетесь перестроить все под себя, расскажете мне красивую сказочку про дружбу и мое якобы прошлое, чтобы я изменилась и помогла вам справиться со своими же командирами — напомни, а не этим ли ты занимаешься последний месяц своей жалкой жизни? Они снова оказались правы. Они говорят мне правду, они дают мне желаемое, а потому я преданна им. Теперь все ясно?       В голосе Вдовы сквозил такой холод, что на последнем слове ее пробирающего монолога проблема глобального потепления оказалась решена.       — Желаемое? И что такого дает тебе «Коготь»?       — Возможность почувствовать себя живой…       — …а жива ты, пока убиваешь, — закончила Ангела и выругалась по-немецки. — Восхитительно! Да настоящая ты никогда такой не была! Они сформировали у тебя эту потребность, приглушили естественные эмоциональные реакции и попросту замкнули чувство эйфории на момент убийства!..       — У меня нет оснований верить тебе. Ни единого. Твои слова не выдерживают конкуренции с тем, что я знаю. Поэтому если ты достаточно развлекла себя, советую дать команду на открытие двери. Все равно ты от меня больше не услышишь ни слова.       И, подчеркивая окончание перепалки, Вдова отвернулась к двери.       Ангела открыла было рот, но тишина кабинета так и осталась нетронутой. Только что она впервые услышала причины, по которым Вдова беспрекословно следовала приказам своих командиров из «Когтя», и если отбросить в сторону весь яд и гнев из слов Вдовы, то ее преданность, поначалу казавшаяся странной, теперь приобретала вполне реальные основания. «Коготь» не просто изменил ее память или сделал менее эмоциональной, более сдержанной и хладнокровной — он зациклил радость, эйфорию и счастье на процессе убийства, связал их ассоциативным эффектом настолько плотно, что в убийствах Вдова видела смысл своего существования, средоточие своих желаний. Другие эмоциональные регуляторы «Коготь» притупил или вовсе уничтожил, так что для Вдовы теперь едва ли что-то имело значение. Ее ничто — кроме убийств — уже не волновало. Она стала цепным псом, атакующим по указке и получающим от этого наслаждение, а ее хозяева продолжали создавать свою «правду», которая так удачно ложилась в сознании сотворенной ими личности.       Прекрасная работа, «Коготь». Будет очень, очень жаль, если кто-нибудь испортит ее.       — Да, теперь я вижу, — тихо и задумчиво произнесла Ангела. — Теперь я понимаю причину твоего поведения и твоей агрессии в мой адрес. Признаюсь, об этом я не думала, но сейчас осознала.       — Выпусти. Меня.       — Единственное, что я не могу понять, — продолжала Ангела, не слыша собеседницу, — так это то, откуда ты знаешь код. Вот это… вот это мне непонятно.       Вдова молчала.       — Ноль, восемь, пять, два, четыре, шесть, два, — медленно подходя ближе к своему пациенту, сказала доктор Циглер в звенящей тишине. — Ты ввела эти цифры на панели перед тем как ворваться в мой кабинет, но откуда ты их знаешь? Код от моего кабинета не известен никому в «Когте», даже предателю Габриэлю Рейесу, которого ты называешь Жнецом. Они не говорили тебе эти цифры… «Коготь» никак не мог сообщить тебе эту информацию. Почему? Да потому что во всем мире есть только два человека, знающих этот код, и оба они стоят сейчас в этом кабинете.       Доктора и пациента разделяло полшага, хрупкое безмолвие укутывало их колючим покрывалом. Вдова не шевелилась.       — И здесь твой аргумент уже не сработает. Не получится заявить, что мне промыли мозги, потому что ты вводила код сама, опираясь только на собственную память. Вводила его, потому что знаешь, а знаешь, поскольку уже была здесь. Хотя «Коготь» говорил тебе обратное. Так что, ты говоришь, они тебе сказали? Что ты никогда здесь не была, что никаких родственных чувств с нами у тебя нет и никогда не было? Выходит, они соврали, потому что я эти чувства прекрасно помню, ведь именно они когда-то заставили меня довериться… и сказать тебе код. Тебе говорили, что у нас нет прошлого, но только что мы обнаружили уже кое-что общее. Касание наших судеб длиной в семь цифр. Не очень много, но это лишь начало, ведь я могу вспомнить больше, например, тот вечер, когда сказала тебе код. Помнишь?.. Я взяла тебя за руку, приложила твою ладонь к панели на входе и прошептала слова на ухо так, чтобы их никто больше не мог услышать. Осторожно обнимала тебя второй рукой за талию, чтобы ты не пошатнулась…       Взятая пауза утонула в тишине — пациент №13 продолжал молчать. Надеялся спасти себя.       Доктора Циглер это не смутило — она продолжала говорить. Надеялась спасти Амели.       А история времен и миров продолжала усмехаться своей любимой забаве, пусть и не имела самостоятельного сознания и не могла надеяться спасти хоть кого-нибудь. История любит шутить, издеваться, но лучшим ее финтом по праву считается возврат к началу — повторяя старые события в новом качестве, укладывая их циклическими лентами на линии времени, история доводит сюжеты до конца и тут же отбрасывает действие к старту, к нулю, с которого и начнутся новые комбинации. История усмехалась, но в улыбке ее виднелась доброта — новый виток сюжета доктора и его пациента обещал быть интересным и имел все шансы на счастливый финал, который во многом зависел от того начального шага, на который прямо сейчас решалась доктор Циглер.       И она шагнула вперед. Встав сбоку от заблудшей души, она бережно обняла ее за талию, прижалась к ней почти вплотную, взяла за левую руку и подняла на уровень груди — так же, как сделала когда-то в их совместном предположительно несуществующем прошлом.       — Вот так, — мягко произнесла Ангела. — Именно так мы и стояли в пустом коридоре, но ты не можешь этого вспомнить потому, что твои горячо любимые командиры стерли тебе память. Разрушили тебя изнутри и создали заново, внушили тебе новые удобные для контроля желания, равно как и чувство преданности «Когтю». Жуткая операция, но результат идеален — они провернули все так, что ты сама сопротивляешься любой помощи. Они не учли лишь одного… что человеческое подсознание защищено от такого воздействия гораздо сильнее, чем сознание. Обрывки фраз, образы, фрагменты воспоминаний или эмоциональная реакция, взявшаяся непонятно откуда — все это сохранилось в твоем подсознании вместе с давно услышанным цифровым кодом. Со временем ты вспомнишь и остальное… Я лишь могу стоять рядом и повторять эти слова снова и снова, и, поверь мне, я не отступлю. А теперь, если ты хочешь мне что-то сказать, то лучше поторопись. Если я все правильно рассчитала, то через примерно двадцать секунд ты крепко уснешь.       Вдова не проронила ни слова — и это было ответом. Ее ответ красноречиво проявился в чуть дрожащей руке, в напряжении плеч, в сжатых зубах и в немигающем взгляде человека, чьи внутренние установки внезапно вступили в неразрешимый конфликт с реальностью. Хотела ли она что-то сказать или нет, распыленный в воздухе транквилизатор сделал свое дело — глаза Вдовы закатились, рот приоткрылся, и пациент №13 сломался под волной сна и наверняка упал бы на холодный пол, если бы ее вовремя не подхватила пара заботливых рук.       — Ничего, ничего, — приговаривала доктор Циглер, опускаясь на колени и плавно укладывая голову Амели к себе на плечо. — Теперь разговоры могут и подождать.       — Раз уж Вдова отключилась, то, полагаю, вы закончили? — затрещал в наушнике голос Джека. — Нам пора прекращать этот цирк и возвращаться к работе.       — Да, закончили. Поблагодаришь от моего имени Сатью?       — Ты и сама успеешь, она отъезжает только вечером.       — Отлично. Ее барьер не подвел, — Ангела посмотрела в сторону шкафа, на нижней полке которого притаился генератор щита Симметры. — Испробовать его на себе было даже немного весело.       — Рад слышать.       — По голосу и не скажешь.       — Верно, я не рад, — недовольно ответил командир. — Твое веселье стоило мне двух стульев.       Ангела рассмеялась.       — Ну будет, Джек. Вычти это из моего жалованья.       — Ладно, если серьезно, то ты получила, что хотела? Все прошло успешно?       Легким жестом убрав со лба Вдовы выбившуюся прядь и отметив, что лицо спящего пациента №13 совсем не выражает злобы и выглядит даже милым, Ангела кивнула.       — Более чем, Джек. Более чем.              * * *              — Ну и как поживает мой любимый пациент?       Утро следующего дня выдалось прекрасным. Проснувшись в необычайно легком настроении, Ангела тут же направилась к своей бессменной подопечной на следующий сеанс — закрепить эффект их предыдущей встречи. Поскольку прошлый вечер дал ей повод для ликования, Ангела внезапно решила использовать нестандартную тактику ведения диалога.       Давила жизнерадостностью и развлекалась как могла.       — Ничего не скажешь, мой любимый пациент?       — Прекрати.       — Нетушки. Ты мой любимый пациент, я твой любимый доктор, только так и никак иначе.       — Ты не мой любимый доктор, — тон Вдовы все больше наполнялся холодом.       — А кто я тогда?       — Просто доктор.       — Просто доктор, значит. А куда подевались твои «ты для меня никто» и так далее? То есть раньше я была никто, но теперь уже доктор? Отличный прогресс. Просто доктор, так и запишем… — и Ангела картинно заскрипела ручкой по медицинскому планшету.       Вдова смотрела на нее во все глаза.       — Ну и чего ты на меня вытаращилась? Никогда не видела главу медицинской службы Overwatch?       Такая неожиданная дерзость заставила Вдову задохнуться от возмущения.       — Ах да, прости, — тут же сказала Ангела, издевательски постучав себя по лбу ручкой в притворном озарении. — Ты же действительно до этого меня не видела и не знала. Во всяком случае, по словам «Когтя». Ой, подожди, они же наврали тебе, так что получается, что ты меня раньше все-таки видела. Или не видела?.. Я уже запуталась, помоги! Так видела или не видела?       — Да отвяжись ты от меня!       — Снова нет. Я ведь обещала тебе еще вчера, что не отступлю, помнишь? Обещания надо выполнять. И если ты свои обещания не держишь, то уж я постараюсь.       Сумасшедший разговор все сильнее сбивал Вдову с толку. Прямо сейчас в ее сознании столкнулись две реплики, равным образом претендующие на право быть озвученными. Победила более миролюбивая.       — Когда это я тебе что-то обещала?       — Узнаешь в конце сеанса, если будешь хорошей девочкой, — Ангела непроизвольно улыбнулась. — Пока что сосредоточимся на более важных вещах. Если ты еще не поняла, то я намеренно заставляю тебя выпустить пар, чтобы мы как можно быстрее могли перейти к следующей стадии, к принятию правды… то есть маленького кусочка правды. Так что вперед, выпускай свое негодование. Я ведь вызываю у тебя негодование, верно?       — Спрашиваешь, — сквозь стиснутые зубы прошипела Вдова.       — И еще наверняка раздражаю.       — Не то слово!       — Да-да, как видишь, я и сама догадалась. Было нетрудно. Ты ведь так и буравишь меня взглядом на каждом сеансе, хотя раньше смотрела всегда только на потолок. Это же из-за злости и негодования, верно? — Ангела обезоруживающе улыбнулась и подмигнула. — О да, вижу вторую волну твоего гнева и даже могу порекомендовать отличный способ для разрядки. Обзови меня.       — Что?       — Обзови меня! Скажи что-нибудь оскорбительное, попробуй меня задеть. Вот увидишь, понравится. Или ты просто не знаешь, что сказать? Подумать только, ты умеешь убивать — и не знаешь крепких ругательств?       — Не стоило этого делать, — угрожающе тихо произнес пациент №13, не отрывая глаз от лица своего любимого доктора, — не стоило, ты, мерзкая…       Продолжение реплики не оставило сомнений, что Вдова-таки умеет ругаться. Шокирующие своим накалом фразы, разбавляемые сочными французскими словечками, выкладывались в единую вызывающую линию, вульгарную, но вместе с тем неуловимо красивую и безупречно элегантную. Какое бы грязное слово ни срывалось с фиолетовых губ Вдовы, она никак не походила на матерящегося сапожника — даже в минуту грубости она оставалась королевой, позволившей себе лишь маленькую царственную несдержанность. Заметив это, Ангела рассмеялась, что вызвало у пациента новый ступор.       — Не скажу, что ты меня удивила. Половину этих слов я в твоем исполнении уже слышала при… кхм, других обстоятельствах. А вообще мне понравилось, ты отлично постаралась. Правда, не советую повторять этот восхитительный монолог без моего разрешения, а то дождешься у меня. Накажу.       Казалось, сильнее изумиться Вдова уже просто не может.       — Ну и как мы? — Ангела окинула пациента добродушным взглядом. — Гнева больше нет? Можем идти дальше?       — Почему ты не оставишь меня в покое?       В голосе Вдовы звучало новое качество — не гнев, не арктически холодная ярость, не напускное безразличие, но то, что Ангела надеялась услышать уже давно. В сказанных пяти словах пациента №13 явственно слышалось смущение.       Да, теперь мы можем идти дальше.       Шутки и подколы остались позади, словно первая ступень летящей в небо ракеты. Не торопясь отвечать, Ангела подошла к кровати, присела на краешек. Посмотрела в золотистые глаза и тихо произнесла:       — Потому что это не решит нашу проблему. Потому что теперь нам есть о чем поговорить. Можешь сколько угодно повторять, что не доверяешь мне, но с одним тебе придется смириться — у нас с тобой есть общее прошлое, о котором «Коготь» умолчал. Есть контраргументы? Возражения?       Черты лица Вдовы ужесточились, но она промолчала.       — Вот и отлично. Мы установили, что раньше друг друга знали — это наш начальный факт, наша основа. Теперь нужно разобраться с тем, кем мы приходились друг другу, есть ли у нас другие точки соприкосновения. Мы найдем их одну за другой — и так ты вспомнишь себя. Вот мой план действий, и ничего особенного в нем нет.       — Но я не хочу твоей помощи…       — То же самое мне однажды сказал наркоман, которого прервали за секунду перед инъекцией, и я отвечу тебе так же, как ответила ему. Боюсь, в сложившемся положении твои желания отодвигаются на второй план. Ты просто не осознаешь ситуацию в целом, а значит, не можешь принимать решения.       — А ты осознаешь?       — Полностью — нет, но наверняка больше твоего. Поэтому я буду продолжать, но не беспокойся, — чуть подавшись к пациенту, доверительно сказала Ангела. — Я постараюсь больше не донимать тебя глупыми шутками или сбивать с толку, как делала только что. Я просто буду говорить. Рассказывать тебе истории, достаточно увлекательные для того, чтобы ты не чувствовала усталости или скуки.       И доктор внезапно рассмеялась — искренне, легко и раскованно.       — Знаешь, а мы ведь раньше очень много разговаривали. Очень много…              * * *              Они разговаривали. Очень много.       Традиционные праздники, встречи в кабинете доктора Циглер, прогулки по огромной территории штаб-квартиры Overwatch с горячими напитками на двоих — дружба будущих врагов развивалась и укреплялась, всё чаще становясь причиной волнующего тепла в груди и светлой улыбки на лице.       Поначалу Ангела старалась увеличить дистанцию между собой и Амели. Слишком мало времени прошло с их встречи одной звездной октябрьской ночью, чтобы Ангела успела разобраться со свалившимся на нее объемом информации. С безумными мыслями о красивой подруге и о вызываемом ею трепетном притяжении, о чувстве вины перед Жераром и о противоречивых желаниях всё рассказать и сохранить свои секреты одновременно. Что-то предстояло обдумать, с чем-то предстояло смириться, но Ангелу вновь атаковала старая проблема — проблема отсутствия собеседника. Конечно, у нее есть лучшая подруга. Прекрасный собеседник, о каком можно только мечтать, но…       «Привет, Амели! Знаешь, мне кажется, я люблю тебя. Что будем делать?»       …скажем прямо, в данном случае это не вариант.       Поэтому Ангела и молчала. Разбиралась с возникшей ситуацией в гордом и болезненном одиночестве.       Держаться от Амели на расстоянии удалось не дольше двух недель. Более долгий перерыв в общении привлек бы ее внимание, а может, даже обидел бы, а доктор Циглер старательно избегала и того, и другого. К тому же, вряд ли бы она сама выдержала разлуку дольше — каждый новый день лишь усиливал подавляемое желание снова увидеться с подругой, так что в какой-то момент Ангела просто плюнула на все и отдала себя на волю течению. Встречи возобновились, Амели без лишней подозрительности поверила в отговорку «много работы», подруги воссоединились, а разговоры их текли нескончаемым потоком.       Но теперь Ангела всегда оставалась настороже. Она следила за своими словами, реакциями, пытаясь ненароком не выдать внутренние страсти, которые охватывали ее всякий раз, стоило Амели обнять подругу, оставить на ее щеке дружеский поцелуй или хотя бы просто коснуться ее руки; и без того трудную задачу усложнял тот факт, что любвеобильная Амели, казалось, только и ждала повода, чтобы еще раз сделать что-нибудь вызывающее. Каждый из таких пограничных моментов рождал в душе Ангелы щемяще-острое чувство незавершенности — примерно тот же спектр эмоций захлестнет бредущего по пустыне человека, который внезапно срывается на бег и, спотыкаясь о собственные ноги, устремляется к оазису, где протягивает дрожащую руку к живительной воде, однако чувствует лишь утекающий сквозь пальцы горячий, беспощадно сухой песок. Беднягу мучают миражи так, как доктора Циглер мучили ее же собственные грезы — стоящая рядом, а то и сжимающая ее в объятиях Амели при всей их близости оставалась для Ангелы бесконечно далекой, и повлиять на эту безрадостную реальность было невозможно. Нет, конечно, возможно, но на всех вариантах законы дружбы и верности решительно ставили крест.       Но как бы Ангела ни контролировала свое поведение, она не могла контролировать свои мысли. Их не получалось заглушить, изгнать из сознания, с ними можно было лишь бороться. Они проникали в сознание тайными тропами и настигали доктора тогда, когда она меньше всего этого ждала - и каждая из них вновь испытывала мораль доктора на прочность.       «Ну давай же. Наклонись и поцелуй ее, тебе же хочется…»       «Позвони ей и скажи все, что должна. Тебе моментально станет легче…»       «Что может дать ей Жерар, чего не можешь дать ты? Все живые организмы конкурируют между собой, так почему бы тебе не бросить Жерару в глазах Амели вызов? Пусть она решит…»       «Может, тебе стоит опустить руку чуть ниже? Это пока что в правилах приличия… Она под шампанским и завтра наверняка даже не вспомнит, свидетелей нет… Просто скажи ей что-нибудь приятное, а, когда она потянется к тебе с поцелуем, в последний момент как бы случайно поверни голову так, чтобы вместо щеки ее губы коснулись твоих…»       Уколы искушения нападали внезапно, били без промаха и так глубоко, что любая стрела из набора Хандзо Шимады просто нервно курит в сторонке. Но какие бы мысленные формы ни принимал соблазн, ответ был всегда один — вся сущность Ангелы, сотканная из чувства справедливости, чести, этических правил и интуитивного ощущения правды, тут же восставала из ментального пепла и вступала в бой.       В котором всегда побеждала.       «Поцеловать ее? Последствием секундного счастья станет потерянная дружба и долгое-долгое одиночество. Будь готова платить по счетам.»       «Позвонить? Исключено. Это будет лишь проявлением слабости, проявлением эгоизма — если ты действительно ценишь Амели, то не станешь нагружать ее своей проблемой.»       «Сравнение с Жераром абсолютно исключено. Он ее муж! Ты не имеешь права ставить Амели перед таким выбором, не имеешь права возлагать на ее плечи ответственность за решение твоей проблемы! Эгоизм чистой воды… и ангелу он совершенно не к лицу.»       «Только переступи черту — и предашь Жерара. Хотелось бы тебе, чтобы так поступили с тобой? Вот то-то же. Поэтому убери руку с ее талии и сходи лучше за чаем, а то остыл совсем.»       Так Ангела и боролась. Она могла даже гордиться своей силой воли, ведь ни разу за долгое время общения и тысячи поводов со стороны Амели она не поддалась искушениям, не позволила им завладеть собой. Правда, титаническая выдержка требовала соразмерную плату — каждая внутренняя битва расходовала душевные силы доктора Циглер, ухудшала ее настроение и надевала на ее лицо маску принятия безысходности, которую уже не получалось спрятать. Просто не было сил. Да и Амели, от природы проницательная, все равно замечала, что с Ангелой что-то не так.       В конце концов, они ведь много разговаривали. Очень много.       — Мне кажется, ты слишком много на себя взваливаешь, — с легким беспокойством в голосе сказала однажды Амели. — Не пора ли сделать перерыв? Отложи ручку. Ничего страшного не случится, если ты немного отдохнешь от работы.       Один из бессчетных вечеров; работая с документацией у себя в кабинете, Ангела уже настолько привыкла к постоянным визитам француженки, что каждый раз, усаживаясь за стол, подсознательно надеялась услышать характерный стук в дверь. Три коротких стука, мгновение тишины, и затем четвертый — услышав эту простую последовательность и почувствовав, как ее сердце замирает на короткой паузе между третьим и четвертым ударами, Ангела точно знала, что следующие минуты или часы не будут потрачены зря. Быстро глянув в зеркальную поверхность настольной лампы и поправив прическу, Ангела небрежно говорила «войдите!» — и вечер тут же становился лучше.       Однако в этот раз подруга уже ждала доктора в ее кабинете — надела белый халат и маску, повесила на шею стетоскоп, уселась в кресле главы медицинской службы Overwatch и напустила на себя важный вид, а стоило Ангеле войти, деловито сказала: «Уважаемая, часы консультаций с шести до восьми каждый четверг, не мешайте мне работать». Отсмеявшись и согнав нахалку со своего трона, Ангела разложила на столе бумаги и попыталась сосредоточиться — но сосредоточиться на работе никак не удавалось.       — Ангела, — в воздухе снова разливался мелодичный голос, — мне ужасно неловко отвлекать тебя, но перерывы делать просто необходимо. Сдается мне, ты уже давно заслужила право на отдых.       Подняв глаза на Амели, с комфортом расположившуюся на кушетке у стены напротив, Ангела ответила:       — Здесь двадцать семь листов. Каждый из них мне нужно подписать, а до этого еще и…       -…сделать перерыв.       — Амели, — с невольной улыбкой произнесла Ангела, — боюсь, мне всё же придется этим заняться. Если ты боишься, что поэтому я не смогу составить тебе компанию, то не переживай — я вполне могу копаться в бюрократии и одновременно говорить с тобой.       — Сильно сомневаюсь. Вряд ли ты сможешь сконцентрироваться на чтении.       — Уверяю тебя…       — У тебя глаза не двигаются, — заявила Амели. — Я наблюдаю за тобой уже около трех минут, пока ты «читала», но все это время твои глаза смотрели в одну точку.       Сердце Ангелы пропустило удар.       — Ты невероятный трудоголик, — заключила француженка, поднимаясь с кушетки. — Погрузилась в свою работу так, что мозги уже не выдерживают. Того и гляди уснешь за столом. Как смотришь на то, чтобы перебросить часть обязанностей на кого-нибудь другого? Ты же глава, под твоим началом множество людей. Почему бы не поручить бумажную работу, например… не знаю, слугам главы медицинской службы?       — Кому-кому? — хихикнула доктор Циглер. — Извини, но слуг у меня нет. Я ведь простой человек, а не знатная дама благородных кровей.       Весьма непрозрачный намек был пойман налету.       — Действительно, — улыбнулась Амели, прохаживаясь по кабинету. — Знатная дама здесь я. Означает ли это, что я могу, пользуясь своим властным положением, приказать тебе отдохнуть?       властным положением… приказать…       Ставя очередную подпись и из последних сил удерживая сорвавшуюся с цепи фантазию, Ангела ответила:       — Боюсь, мне придется проявить неподчинение. Уверена, ты меня поймешь.       — А я уверена, — с хитрецой проговорила Амели, подходя сзади к креслу Ангелы, — что сумею заставить тебя передумать.       Ответа не последовало — в течение одного невероятно яркого мгновения Ангела не помнила, как работает речевой аппарат. Уже тянущаяся к следующему документу рука вдруг замерла в воздухе, глаза доктора закрылись, а вся ее способность к восприятию оказалась перегружена одним-единственным ощущением — теплом, возникающим в тех местах, где кожи ее головы касались пальцы стоящей позади чертовки.       — Во-о-от, — раздался над ухом довольный шепот. — А теперь будь паинькой, откинься назад и просто дыши…       Не то чтобы в такой ситуации Ангела могла поступить иначе. Не чувствуя в себе ни малейшего желания сопротивляться, она покорилась; глаза ее оставались закрыты, когда она, ведомая легким давлением чужих ладоней, откинулась на спинку и с преувеличенной осторожностью опустила руки на подлокотники кресла. Ангела безмолвствовала, но тихий вздох подсказал Амели, что шоу можно продолжать.       И она продолжила. Легким движением ее изящные пальцы разгладили лоб Ангелы, избавляя от следов умственной работы, а затем поднялись выше, к линии роста волос, которую чуткими касаниями проследили вплоть до ангельских висков. Неторопливо, вдумчиво, проникновенно — создаваемое Амели колдовство расслабления развивалось постепенно, от одного действия к другому, от одного трепетной секунды к следующей. Ласково пройдясь самыми подушечками пальцев по вискам и вызвав очередной тщетно подавляемый вздох, Амели аккуратным жестом заправила выбившиеся пряди за уши доктора Циглер, после чего сделала то, о чем думала уже давно — медленно подняла ладони выше и зарылась в мягкую густоту светлых волос.       — А-а-ах…       — Хочешь что-нибудь сказать, mon amour?       — Mein Gott…       — Даже так? А я и не знала, что у меня получается так хорошо.       — Просто продолжай, ладно?..       Резинка для волос отправилась вон, светлые волны рассыпались по спинке кресла. В предвкушении улыбнувшись, Амели принялась пропускать их сквозь пальцы.       — Спасибо тебе, — в какой-то момент прошептала Ангела.       — Не за что. В качестве небольшой платы за массаж, который, кстати, и мне доставил удовольствие, я прошу тебя прислушаться ко мне.       — Я всегда прислушиваюсь к тебе, meine Liebe.       — Не отвлекай меня комплиментами, не выйдет, — категорически ответила Амели, хотя ее тон сообщал совсем иное. — Я прошу тебя уделять больше внимания самой себе. Пациенты, эксперименты или твои любимые научные статьи никуда не денутся. Жизнь превратится в рутину, если всё время только работать.       — Но мне нравится моя работа…       — Не спорю. Как и ты не можешь спорить с тем фактом, что сегодня твоя любимая работа тебя утомила. Поэтому я и прошу тебя задуматься об отдыхе и даже могу порекомендовать парочку вариантов, если, конечно, ты примешь мои советы.       Пребывающая в безмятежности Ангела усмехнулась. Какая же она деликатная…       После того, как время их дружбы стало исчисляться годами, отношения двух женщин перешли на новый уровень доверительности, а некоторые модели поведения, прежде недоступные, стали возможными и даже ожидаемыми. Выхватить у подруги из рук бутерброд во время обеда, тайком пробраться к ней в кабинет и, наконец, нежными поглаживаниями отправить ее на седьмое небо — Амели могла себе позволить потому, что очень хорошо знала Ангелу. Именно долгая связь давала возможность для небольшой наглости, и пусть Амели с радостью проделывала всё вышеперечисленное, в ряде случаев она никогда не теряла учтивости.       Именно поэтому она стучалась в дверь кабинета доктора Циглер. Вряд ли это необходимо, если ты знаешь код, однако француженка стучалась всегда, что было лишь еще одним проявлением ее бесконечной деликатности — стук служил предупреждением, давал Ангеле несколько секунд на подготовку к приему гостей, что порой было критически важно. В ситуациях же, когда требовалось дать совет, Амели считала обязательным добавить «если ты согласишься принять мой совет», даже если точно знала, что к ней прислушаются. Короткая фраза выстраивала приоритеты таким образом, что ни одна рекомендация Амели, даже самая ценная, не будет значить для нее больше, чем свобода ее собеседника. В том проявлялась высшая форма уважения; осознав это, Ангела не раздумывая обняла бы подругу, если бы победила лень и встала с кресла. Не вышло, а потому в качестве компромисса она постаралась вложить как можно больше признательности в:       — Я с радостью выслушаю тебя.       — Вариант первый, — начала Амели, продолжая почесывать голову парализованного истомой доктора, — освободить себе минимум один вечер в неделю для ничегонеделания и развлечений. Выберись в город, прогуляйся, а на следующий день с новыми силами бросайся в пучину работы. Вариант второй — можно не сокращать неделю, но взять отпуск. Ты же за все время работы не получала нормальный отпуск! Съездить куда-нибудь, набраться новых ощущений — тебя это обновит. Ну и третий вариант, самый эффективный… завести роман.       — …?       — Как давно ты свободна?       — …?!       — Как давно у тебя были последние отношения? Я тут внезапно поняла, что совсем немного знаю о личной жизни своей лучшей подруги. Мы ведь мало это обсуждали. Я знаю, что сейчас у тебя никого нет, а вот насколько долго это продолжается — не знаю. Давно?       Разговор зашел в опасную зону. Сорвав с себя пелену блаженного спокойствия, мозг Ангелы врубил сигналы тревоги.       — Что, все так плохо, да? — отозвалась Ангела бессмысленной фразой в надежде потянуть время.       — Нет-нет, я не об этом! Я просто заметила… у меня возникло ощущение, что ты… — Амели замялась, стараясь подобрать правильные слова, — скажем так, что ты сильно соскучилась по такого рода ласке. Если я ошиблась, прости меня, пожалуйста.       Губы Ангелы тронула печальная улыбка.       — Нет, ты не ошиблась.       — Правда? И насколько давно у тебя не было, кхм, романа?       — Точно уже и не вспомню, но за все время нашего с тобой знакомства — ни одного.       Амели охнула.       — То есть ты хочешь сказать, что уже как минимум три года…       — Примерно так. Прекрасную француженку удивляет подобная сдержанность?       Ангела усмехнулась, пытаясь перевести всё в шутку, но одна нотка — нотка тоски — выдала ее с головой. Но не успела она придумать иллюзию получше, как Амели мягко сжала ее плечи.       — Меня удивляет, — тихим голосом ответила она, — вовсе не сдержанность, которая вполне может быть оправданна твоей преданностью собственному делу. Меня удивляет, что я не вижу вокруг тебя толпы восторженных поклонников. Потрясающая блондинка с пронзительными голубыми глазами, спортивной фигурой, великолепным голосом — и свободна? Да за тобой мужчины бегать должны без сна и отдыха! И ведь бегают же… напомни мне, кто такой Гэндзи Шимада? Тот самый, который сначала здоровается с тобой, а затем краснеет?       — Да, это он. А почему ты вдруг его вспомнила?       — Потому что в правом верхнем ящике твоего стола лежит его валентинка. В виде пробитого стрелой сердечка.       — Ах, это… Погоди, ты что, рылась в моем столе, бесстыдница?       — Только не злись, mon amour, — улыбнулась Амели, виновато подняв руки. — Это вышло случайно, и сейчас не это главное. Главное то, что он явно на тебя запал. Причем не он один. Я ни за что не поверю, если ты скажешь, что не замечала флирта Джесси Маккри, а уж про оперативников, провожающих тебя взглядами в коридорах, в тренажерном зале и бассейне, и говорить нечего.       — Ты преувеличиваешь.       — Нет, и нечего краснеть. Я говорю, что видела. Получается, что твое одиночество обусловлено не отсутствием внимания со стороны мужчин, но твоим осознанным выбором… Ты сама так решила. Может быть, твои предыдущие отношения закончились не совсем удачно? — задумчиво произнесла Амели, но тут же спохватилась: — Прости меня, Ангела. Совсем не заметила, как заговорилась…       — Нет-нет, ничего страшного.       — В конце концов, твоя причина для одиночества — твое дело, — продолжала Амели. — Я не имею права выспрашивать ее у тебя, если ты сама не захочешь…       — Амели, — со смешком прервала подругу доктор Циглер, — ты просто до безобразия тактична. Спокойнее, meine Liebe. Пусть я до сих пор считаю, что никакие толпы за мной не бегают и ты преувеличиваешь, предположение ты сделала верное. Мои предыдущие отношения действительно закончились не лучшим образом.       Амели вышла из-за спинки кресла и присела на краешек стола слева от Ангелы. Золотые глаза встретились с голубыми.       — Что произошло?       — Тебе с самого начала?       — Я была бы рада, — слабо улыбнулась француженка.       — Все подробности я не вспомню, история была давно… Тогда я уже горела идеей научных исследований, ездила на всякие научные собрания, общалась с учеными и однажды на одной конференции, посвященной биологическим исследованиям, увидела высокую…       Пауза.       — Высокого мужчину в строгом костюме. Ирландец. Рыжие волосы он лихо отбрасывал назад, черты его лица отдавали резкостью, а еще у него была гетерохромия — глаза разного цвета, красный и голубой. Да-да, — кивнула Ангела в ответ на реакцию подруги, — это и привлекло мое внимание. Мы столкнулись в секции генетики… Он готовился к выступлению и заметил мой изучающий взгляд. Я смутилась и для отвлечения внимания посоветовала ему поправить галстук, но он на самом деле это сделал. Поблагодарил меня, а я пожелала ему удачи.       — А потом?       — Разошлись в разные стороны. Но на следующей конференции, куда я отправилась от своей больницы, мы встретились снова. Потом еще раз… Он был очень, очень умен, на многие научные теории смотрел так же, как и я. Мы переписывались, даже какое-то время работали вместе. Сблизились… очень сильно сблизились. Нам было хорошо. Кстати, пока не забыла — он был старше меня на одиннадцать лет.       — Ничего себе, — захихикала Амели. — Ну ты даешь, подруга!       — Разница в возрасте не чувствовалась вообще, а вот во взглядах… Он был из той категории ученых, для которых цель всегда оправдывает средства. В исследованиях его всегда волновал конечный результат, ради которого он пренебрегал и собственной болью, и страданиями других, и в какой-то момент тревожные признаки проявились настолько явно, что я уже не смогла их проигнорировать. Эти детали я помню очень, очень хорошо, но не хочу пересказывать. Ни к чему таким ужасам звучать здесь… скажу только, что в один прекрасный день поняла, что предлагаемые им эксперименты бесчеловечны. При всей их потенциальной полезности для мира.       Ангела перевела дух.       — Мы поругались. Поссорились так, что дошло до драки, а на следующий день я поняла, что между нами все кончено, пусть никто из нас не произносил прощальных слов. Я не могла больше существовать рядом с ним. Он уехал, и с тех пор мы больше не виделись.       Внезапное откровение было встречено молчанием. Француженка хотела было сказать что-то ободряющее, но передумала, увидев, что Ангела собирается продолжить.       — Да, отношения развивались не идеально, закончились так и вовсе с огоньком, но и положительный момент в них был. Я лишний раз уверилась в том, что меня привлекают умные люди, а умные люди из медицинской профессии — еще сильнее. На самом деле при моей увлеченности работой это едва ли не единственный доступный вариант.       Амели улыбалась. Не знала, что слышит неправду.       — То есть сейчас ты ищешь себе кого-то среди коллег?       — Не то чтобы… сейчас я скорее в режиме ожидания. Просто смотрю по сторонам, но активных действий не предпринимаю.       — И как? Уже присмотрела себе кого-нибудь?       Золотые глаза горели слишком ярко. Ангела отвела взгляд в сторону.       — А, глазки-то забегали, — торжествующе протянула Амели. — Значит, присмотрела! Ну и кто он? Какой-нибудь суровый широкоплечий рентгенолог? Или, может быть, очарвательно-неопытный лаборант, а?       Доктор Циглер от неожиданности прыснула.       — Извини, но я пока не могу сказать. Еще не определилась до конца, что чувствую, а с такими сомнениями сначала надо разобраться самостоятельно.       — Верно, — кивнула Амели. — Ладно, больше не буду допытываться. Только знай, что я всегда готова тебя выслушать. Если тебе нужна моя помощь…       Мне нужна ты. На той кушетке. Без одежды. Сейчас!       — …только скажи. Выслушаю, могу даже дать несколько советов. Если, конечно, ты их…       — Я их обязательно приму, meine Liebe.       Глаза француженки сверкнули.       — Тогда прими от меня еще кое-что, дорогая. Помнишь, я сказала, что нашла валентинку от Гэндзи случайно? Я наткнулась на нее, когда прятала к тебе в стол один маленький, но приятный сюрприз. Верхний правый ящик, mon amour. Открывай, тебе понравится.              * * *              — … и мне понравилось, — проговорила доктор Циглер. — Знаешь, что я нашла у себя в столе?       Пациент №13 молчал.       — Ты знаешь, — заявила Ангела. Она шагнула к кровати подопечной, в голосе вдруг прорезался командирский тон. — И ты поможешь мне закончить эту историю, ведь ты тоже была ее частью! Что лежало в столе? Отвечай!       — Я не знаю, — сказала Вдова, злобно ощерившись.       — Неправильный ответ! Ты знаешь! Что было в столе?       — Я не знаю!       — Что — было — в столе?!       — Я не помню!       Такие ответы Ангелу не удивили. Задавая вопросы и повторяя их раз за разом, доктор Циглер и не надеялась, что Вдова сразу все вспомнит. Вопросы доктора преследовали другую цель — смешать эмоциональный фон пациента, создать для него стрессовую ситуацию, снизить его сосредоточенность, чтобы следующий ход Ангелы стал неожиданным и оттого еще более эффективным. Судя по всему, ей это удалось — настойчивый писк пульсометра, который зафиксировал удвоение пульса пациента, вместе с прозвучавшей в голосе Вдовы дрожью, словно она говорила через боль, подсказывали Ангеле, что момент настал. Пора второй части плана на сегодня прийти в исполнение.       Ангела вдруг наклонилась, грубо схватила Вдову за ворот больничной рубахи, притянула ее к себе и прижалась — щека к щеке, скула к скуле, как если бы доктор и пациент внезапно стали партнерами в наполненном страстью танце.       — Помнишь или не помнишь, твоя вечная беда, — тихо затараторила доктор, — твоя вечная напасть, и никто, слышишь меня, никто не сможет справиться с ней, и даже богини судьбы будут бессильны, и в муках великих плачут они, глядя на поразившее тебя забвение, но молчат они, как молчу и я, ведь я не могу сказать, не могу, понимаешь? Я не могу сказать, но зато я слышу, и вынимая платок из ящика своего стола, я слышала твое обещание, я чувствовала пропитавший ткань запах, и райским он показался мне, и я услышала, как ты зовешь этот запах, зовешь его по имени!..       Ангела отстранилась — ровно настолько, чтобы снова пронзить своего пациента взглядом глаза в глаза, но долго их зрительный контакт не продлился. Через секунду внимание Вдовы оказалось приковано к небольшому шелковому платку, который Ангела достала свободной рукой из кармана халата и подняла повыше. Сложенный вчетверо кусочек серой материи был достаточно близко, чтобы Вдова могла почувствовать исходящий от него аромат духов.       -… вот что лежало в столе, вот что ты мне подарила! И в платке крылся запах, ты назвала его таинственным ангелом и обещала подарить мне флакон духов «Une mystérieuse ange», ты обещала! Разве не помнишь?       Пульс пациента дошел до отметки в 90 ударов в минуту — трехкратное превышение ее обычной частоты сердцебиения. Она тяжело дышала; ее сознание не успевало переварить весь влетевший в него бессмысленный словесный бред, не могло выдержать осаду чувств и восприятий, коих было предостаточно — ощущение сомкнутых на вороте рубахи прохладных пальцев, горячего шепота возле самого уха и невесомого аромата духов, дразнящего обоняние, вносили свою лепту во внутренний разлад пациента №13. Откалиброванная система в ее голове перегрелась и заискрила, но на последнюю фразу доктора Циглер Вдова всё же смогла обратить внимание.       — Ты лжешь!       — Да чтоб в мое вранье ты ткнула меня носом!       — Ты соврала! Духи назывались не так!       — А как они назывались?! — закричала Ангела, подтягивая пациента к себе еще ближе.       — «L’ombre de l’ange»! Ты солгала! Ты сказала… неправду, ты…       Глядя, как брошенный Вдовой бумеранг возвращается и отвешивает ей же подзатыльник, Ангела торжествующе улыбнулась. Разжала пальцы, позволяя пациенту снова упасть на кушетку, выпрямилась и перевела дух.       — Именно, моя дорогая. Они назывались «Тень ангела». Вовсе не «Таинственный ангел», как я сказала ранее. Наш сеанс уже закончился, и я вынуждена уйти, но перед этим не откажу себе в удовольствии задать свой любимый вопрос: откуда ты знала правду?       И в палате воцарилось молчание.              * * *              Пусть Ангеле и было тридцать семь, пусть она возглавляла медицинскую службу с огромным штатом сотрудников в своем подчинении, пусть она с великолепным хладнокровием участвовала в боях и без всякого трепета зашивала внутренности ищущих спасения, сейчас она превратилась в девочку — жизнерадостную бойкую девочку, что вприпрыжку идет по коридорам своего царства и не может сдержать довольную улыбку на лице.       Для радости были все основания. За два неполных дня доктор Циглер продвинулась в своей работе с пациентом №13 дальше, чем за весь предшествующий месяц! Такие результаты, рвущие статистику в клочья, полагалось отпраздновать. Да, непременно! Раздобыть фужер с шампанским, наварить побольше чаю с мятой и пригласить себя, себя, и еще себя. Скромная, но счастливая вечеринка для одного.       Ангела всерьез собиралась прожечь остаток дня даром, однако в ее потрясающие планы вмешался непрошеный звук. Звук ее коммуникатора, с вибрацией принявшего звонок.       — Ангела, как слышишь? Поднимись ко мне в кабинет. Как можно скорее.       Ангеле было тридцать семь лет. Значительную часть своей жизни она отдала Overwatch и службе под началом Джека Моррисона, а потому безошибочно определила по тону его голоса, что ее короткий праздник отменяется.       — Поняла тебя, Джек. Иду.