Пациент №13

      В операционном блоке экстренной хирургии царила тишина.       Красная лампочка записывающего устройства уже погасла. Усталый голос закончил говорить, а весь персонал, за исключением одного человека, успел разойтись по другим неотложным делам. Пинцеты, зажимы, инъекторы для анестезии, округлые емкости с брошенными в них пулями и иные приборы только что исполнили свое предназначение и теперь неподвижно лежали, казалось, где-то в совершенно иной вселенной. Стерильное помещение, еще десять минут назад наполненное суетой, короткими приказами главы медицинской службы, звяканьем металла и повисшем в воздухе напряжением, теперь погрузилось в новое качество.       В спокойствие.       Очень редкое состояние для такого места. Операционный блок экстренной хирургии был рассчитан на самые тяжелые случаи, требующие скорейшего медицинского вмешательства, а потому после боев никогда не пребывал в тишине и уж тем более в спокойствии. Первое исключалось по причине множества раненых, а второе — поскольку три из четырех тяжелейших случаев, к которым точно относится выстрел из дробовика с близкой дистанции, приводили к весьма трагичному результату. К констатации смерти.       Неутешительная статистика подтверждалась каждый раз, как Overwatch выпадала необходимость защищать свои идеалы с оружием в руках. Наверное, именно поэтому среди медиков эту операционную метко окрестили Кабинетом Смерти. Стоило только отгреметь какому-нибудь грандиозному сражению, стоило планолетам с синей маркировкой на крыльях вернуться с боевых вылетов, как госпожа Смерть вспоминала свои должностные обязанности, разминала костяные пальцы и заходила в экстренную операционную как к себе на работу.       К счастью, как раз сегодня черная взяла выходной.       В самом центре экстренного блока хирургии, на операционном столе, лежала женщина невиданной красоты. Ее приоткрытые на миллиметр губы притягивали взгляд и навевали на любого смотрящего мысль об умиротворении, черты ее лица, ровные и правильные, даже в бестеневом свете ламп казались совершенством, а роскошные иссиня-черные волосы, уже освобожденные от белой шапочки, были чьей-то заботливой рукой уложены вокруг головы. Прекрасная, безмятежная, величественная, ослепительная — для ее описания подходили любые слова, но главное слово, характеризующее женщину, приходило на ум гораздо раньше. При первом же беглом взгляде, брошенном на ее хрупкое тело, становилось понятно одно — снайперша «Когтя» с позывным «Роковая Вдова» вне всякого сомнения была живой.       Стоящая рядом с ней Ангела Циглер не уставала повторять себе это снова и снова.       Доктор слышала дыхание своего пациента, видела ее поднимающуюся на вдохе грудь и убеждала себя, что все сделано правильно. Своими руками Ангела влила в нее донорскую кровь, извлекла из Вдовы все поражающие элементы дроби и залечила фиолетовую кожу так, что на ней не осталось и следа. Опасность миновала, ее пациент вне риска, но Ангела не могла заставить себя выйти из операционной и, наконец, дать команду переместить Вдову обратно в палату №13. Должна была — но не могла. Ступни доктора будто приросли к полу. Не смея двинуться с места, она лишь смотрела на спящую Роковую Вдову и ни на секунду не отводила взгляд.       Она чуть ее не потеряла. Сегодня ночью все висело на волоске; и без того драматичная история едва не закончилась трагедией, ведь выстрел Жнеца действительно был смертельным. Вдову — не в первый раз — спасло лишь замедленное сердцебиение, благодаря которому она медленнее теряла кровь и продержалась в сознании на секунду дольше обычного человека. Но если бы этой секунды не было…       Если бы Ангела подлетела к ней на миг позднее…       Если бы Жнец успел выстрелить на добивание…       Она была бы мертва.       Роковая Вдова? Амели Лакруа? Неважно, о какой личности идет речь, если тело лежит в белых тканях со сложенными на груди руками, а на крышку его гроба падает земля. Важно лишь, что любимый человек замолкает навсегда, душа его растворяется в небытии, а Ангела Циглер, гений медицины и исцеления, посвятивший себя спасению жизней, не имеет возможности этому помешать. Лишь в бессилии смотрит на надгробный камень с издевательски красивой фразой, сжимает кулаки, тщетно пытается унять горькие слезы, а мир вокруг нее сереет, выцветает, принося на смену истаивающим краскам траурные костюмы, жалостливые взгляды, неловкие попытки ободрения, а за ними — ночь, одиночество у могилы, дождь и треплющий бежевое пальто холодный ветер…       Несмотря на забронированное место в ночных кошмарах, навязчивый образ никак не желал уходить из сознания. Отравляя все мысли, что рискнули приблизиться к нему, он упорно показывал Ангеле то вероятное будущее, которое до сих пор может стать реальностью, ведь у ее пациента полно врагов, причем по обе стороны баррикад. Одни хотят ее убить, вторые ждут не дождутся шанса влезть в ее сознание, третьи видят в ней лишь источник информации, что можно использовать и выбросить — неприятная мысль сообщала об этом Ангеле каждую минуту, но смущенно умолкла, стоило доктору выставить контраргумент.       Она жива.       Вдова жива. И в ближайшие несколько часов максимально защищена от любых угроз. Overwatch не подвергнет ее процедуре нейронной модификации, поскольку три данных Ангеле дня еще не истекли, а «Коготь» не сможет добраться до Вдовы по той же причине, по которой молния не бьет в одно и то же место дважды. Сейчас, расслабленная наркозом и спокойно спящая на операционном столе, Роковая Вдова словно сокрыта убежищем, святой землей, сакральной зоной, где ей просто невозможно причинить вред.       Конечно, ее неуязвимость временна. Вдову переместят в палату №13, трехдневный срок, данный Ангеле Джеком Моррисоном, истечет уже послезавтра, да и «Коготь» наберется сил для следующей атаки, но всем недоброжелателям суждено потерпеть неудачу. Никто из них не опередит Ангелу Циглер.       Ведь именно доктор Циглер окажется рядом с Вдовой в тот момент, когда она снова откроет глаза. Ангела встретит ее в палате №13, задаст ей пару ничего не значащих вопросов, а затем провернет настолько радикальный психологический маневр, что от происходящего покраснеет даже бездушная видеокамера под потолком палаты. И на сей раз тактика доктора не будет прервана каким-то там вторжением. Ангела точно знала, что нужно делать, а потому собиралась исполнить план во что бы то ни стало — и как можно быстрее.       Если точнее, то «как можно быстрее» наступит минимум через два часа. После операции Вдове нужно лечь в медицинский модуль и пройти часовой курс общего восстановления, и, по прикидкам Ангелы, еще час потребуется на очищение организма от введенной анестезии. Только тогда Вдова будет готова к внушению, так что сейчас у Ангелы есть порядка ста двадцати минут полностью свободного времени.       Ее так и подмывало остаться. Никуда не уходить, не упускать Вдову из-под собственного контроля ни на секунду, пока она покоится в модуле и перемещается обратно в палату, но тело Ангелы мягко намекало ей, что было бы неплохо, наконец, достать из себя семь пуль и хотя бы немного отдохнуть. Она ведь не сомкнула глаз со вчерашнего утра, то есть бодрствует уже больше тридцати часов подряд. Как бы такое усердие не сказалось на качестве ее психологической тактики… Если Ангела хочет воздействовать на своего пациента как можно сильнее, то в ее интересах взять короткий отдых. Спать необязательно, но чашка кофе и десять минут в костюме «Валькирия» ей просто необходимы. А еще Ангеле страсть как необходим правильный настрой, который в условиях накатывающей депрессии можно создать лишь одним способом.       Воспоминаниями.       Вот почему она не торопилась выходить из операционной. Растягивая мгновение спокойствия, Ангела с нежностью смотрела на своего пациента, держала его за руку и медленно наполнялась приятным теплом возвращающихся воспоминаний. Образы похорон, кладбища и могильной плиты, а вместе с ними и бьющийся в груди страх теряли очертания и стали едва заметны, пока Ангела поднимала в памяти их встречи с Амели, их пробирающие до мурашек разговоры и все вариации их близости. Таково их прошлое, такова еще одна вероятность их будущего; естественно, думать о нем можно и у себя в кабинете, однако операционная подходила куда лучше.       И причина тому была крайне проста. Именно в операционном блоке отношения Ангелы и Амели когда-то сделали шаг вперед.              * * *               (годы назад)       Деликатность и заботливость Амели Лакруа воистину не знали границ.       Ее стремление обеспечить комфорт дорогим ей людям и ответить теплом на тепло столь сильно проявлялось в ее личности, что Амели помнила об этом всегда. Она никогда не забывала быть благодарной. Что бы ни случилось. Даже если это сущая мелочь вроде телефона, что Ангела как-то дала ей позвонить, когда Амели забыла свой, француженка все равно не упускала возможность отплатить подруге какой-нибудь приятностью. Если таким было ее отношение к мелким одолжениям, то что уж говорить об услугах посерьезнее, таких как медицинская помощь?       За время их дружбы Ангела уже оказала ей дружеские услуги подобного рода — и неоднократно. Поначалу Амели не смела просить ее об этом, но профессиональный взгляд доктора сам находил причину для вмешательства, а отточенный, выражающий мягкое требование вопрос «где болит?» заставлял француженку идти на откровение. Ангела осматривала подругу, диагностировала проблемы, тут же их решала и каждый раз убеждала ее в том, что Амели всегда может рассчитывать на Ангелу — ведь для того и нужны друзья.        И Амели ее слышала. Конечно, у известной балерины есть и свои специалисты, готовые круглосуточно оказать ей медицинскую помощь любого типа, но выбор Амели всегда сводился к одному — если она чувствовала, что не помешает подруге, что Ангела не слишком устала для еще одного краткого приема, то просто набирала телефон доктора Циглер и уже через двадцать минут приветственно обнимала ее в ее же кабинете. Ну, а дальше их действия зависели от случая: Ангела могла просто выписать обычное лекарство, могла дать несколько советов, а иногда и задержать Амели допоздна для… хм, для лечения иного рода.       Забавно и мило, что Амели всегда чувствовала себя немножечко виноватой. С какой бы готовностью Ангела ни принимала ее у себя в кабинете, она все же тратила свое личное время, которого, как Амели прекрасно помнила, у самоотверженного доктора и так было мало. Француженка усмиряла чувство вины бесконечными порывами благодарности: говорила Ангеле нежности, приносила ей редкий сорт чая, который они, как правило, пробовали совместно, даже приглашала на званые вечера, куда Ангела неизменно шла в ее обществе. Со временем фантазия на оригинальные подарки истощалась, поэтому Амели все чаще и чаще просила Ангелу придумать самой, что же она хотела бы получить от француженки взамен за свою отзывчивость.       Проблема в том, что доктор Циглер уже давно всё придумала. В ее воображении Амели расплачивалась с ней за вечерние встречи так, что вспоминать об этом Ангела предпочитала в строгом одиночестве. Желательно в душе. Естественно, в разговоре с Амели это не звучало; Ангела уже давно махнула рукой и на общие фразы вроде «ты мне ничего не должна», они все равно не работали. Амели не удавалось переубедить. Ей ведь не скажешь, что для Ангелы награда — видеть благодарность в золотистых глазах, избавлять подругу от боли, иметь возможность быть с ней рядом и…       И прикасаться к ней.       О да, пусть Ангела продолжала сдерживать себя, она все равно получала свою тайную награду. Каждый раз, стоило Амели хоть заикнуться о мышечной боли или банальной усталости, доктор предлагала ей крайне эффективное и, без сомнения, совершенно необходимое в таком случае средство под названием «мануальная терапия». Говоря иначе — массаж. Расслабляющий, размягчающий, постепенно подходящий к самой грани приличия массаж. Рук, ног, плечевого пояса. Всего тела. Именно таким было лечение иного рода, которое Ангела старалась назначать Амели как можно чаще.       Началось все когда-то давно, с простого массажа затекшей шеи. Через несколько встреч Ангела, осмелев, сама расстегнула молнию платья Амели до половины спины, оголила ее плечо для, как она это объяснила, «более глубокого эффекта». Амели ничего не заподозрила — просто перебросила волосы через плечо и отклонила голову, лишь сильнее раскрываясь доктору навстречу. Увидев зеленый свет, от случая к случаю Ангела нахальничала все больше, и постепенно раскованность Амели довела ее до того, что при жалобах на мышечную усталость Ангела говорила всего одно слово.        «Раздевайся».       Амели ни разу не усомнилась в авторитете своего доктора. Беспрекословно снимала рубашку, джинсы, оставляла на себе лишь самое необходимое и ложилась на операционный стол, который после небольшой подготовки идеально подходил под экспресс-массаж. Согрев руки теплой водой в умывальнике рядом, Ангела разминала пальцы, открывала крем для массажа, подходила к столу…       А дальше голос искушения внутри нее орал буквально до хрипоты.       Да-а-а! Да, черт тебя задери, да! Вот что я называю правильной врачебной практикой! Под видом массажа найти абсолютно логичный повод дотронуться до объекта своей страсти — да еще и как дотронуться! Погладить, надавить, ласково пробежаться пальцами, сжать, массировать… что ж, Ангела Циглер, вынужден констатировать, что вы просто мастер своего дела. Аплодирую стоя. И самое интересное, что Амели наверняка считает так же. Я же не один вижу ее реакцию, верно?       Ехидные замечания в голове Ангелы били точно в десятку. Не отрываясь от своего занятия, Ангела смотрела на Амели и ясно видела в ней признаки возрастающего удовольствия. Конечно, иногда освобождение зажатой мышцы делало процедуру болезненной, но в подавляющем большинстве случаев Амели просто закрывала глаза, время от времени слабо улыбалась, легонько царапала ногтями полотенце под собой и даже на секунду переставала дышать, стоило Ангеле с особой нежностью коснуться ее тела. Натренированная замечать даже мельчайшие реакции своих подопечных, Ангела видела всё — и не знала, куда ей деть краснеющее от стыда лицо. Она поддерживала диалог, говорила максимально небрежно, изо всех сил сдерживала внутреннюю дрожь, но всегда боялась, что в какой-то момент притворяться уже не хватит сил.       Этот «момент» уже почти настал. Он уже подкрался к зазевавшемуся доктору, уже готовился наброситься на нее, но Ангела об этом еще не знала. Аккуратно массируя изящные лодыжки и плавно переходя к ступням француженки, она лишь слышала:       — Большое тебе спасибо… Я у тебя в долгу.       — Перестань.       — Не перестану. Если mon amour соглашается принять меня к себе уже после того, как закончился ее рабочий день, то я просто обязана быть благодарной. Я смею тратить ее время, прошу ее о помощи, и она великодушно соглашается, хотя вовсе не должна… Мне следует отплатить ей за это.       — И чем же?       — Ответной любезностью. Мне так… хорошо… я ненадолго закрою глаза, но потом ты обязательно расскажешь мне, чего хочешь в ответ. Идет?       — Идет, — усмехнулась Ангела, прежде чем ее Амели провалилась в сон.       Усмешка доктора вдруг искривилась. Стерлась с лица.       Сегодняшний вечер был одним из многих, настолько однотипных, что Ангела уже и не помнила, как и зачем они с Амели пришли в операционную. Вроде бы подруга пожаловалась на упадок сил. Может, и на боль в основании шеи или еще неважно где; Ангела, разумеется, согласилась помочь, но в ее кабинете не было массажного стола; как обычно, им удалось найти подходящую замену в одной из операционных, и вот результат — Амели лежала на операционном столе, разомлевшая и спокойная, прикрытая лишь нижним бельем да двумя маленькими полотенцами. Стоящей слева от стола Ангеле хватило одного взгляда, чтобы осознать всю глубину своей ошибки.       Предлагая Амели массаж, Ангела втайне надеялась уменьшить свою страсть, и сеансы массажа действительно могли ей в этом помочь. Уже давно, проведя множество операций, она заметила за собой любопытную особенность — чем больше чужое тело открывалось ей в ходе медицинских процедур, тем меньше она испытывала к нему влечения. В равнодушном свете ламп операционной, в запахе хирургической стерильности чья-то нагота просто переставала восприниматься Ангелой как возбуждающая. Именно поэтому Ангела никогда доселе не встречалась со своими пациентами. И поэтому Гэндзи Шимаде, чье тело она знала даже лучше него самого, не суждено было увидеть в ответ на ухаживания ничего, кроме милой улыбки.       Такова ее цена за помощь близким. Спасая жизни, Ангела жертвовала способностью ощутить к спасенному или спасенной физическое притяжение, что статистически лишь понижало ее шансы на личное счастье, но Ангела не протестовала — раз уж так устроена ее работа, то быть посему. До сих пор она просто принимала такой порядок как должное, но однажды, в очередной раз безуспешно пытаясь заснуть, в блеске озарения поняла, что с его помощью проблема безответной любви к Амели может быть решена.       Нужно под видом массажа или осмотра раздеть Амели. Так, чтобы она ничего не поняла и не забеспокоилась. Посмотреть на нее с профессиональной точки зрения, увидеть в ней лишь обычное тело, что для Ангелы больше не содержит ни тайн, ни соблазнов — и, наконец, сбросить со своей души неподъемную тяжесть. Так влечение вновь станет просто дружбой. Ангела освободится от сводящей с ума одержимости, а отношения Амели и Жерара останутся непотревоженными. Не признанием, но решительным отступлением проблема любви к француженке будет решена. Правильно?       Неправильно.       Схема, ранее не знавшая исключений, в отношении Амели Лакруа просто отказывалась работать. Не отводя глаз от гибкого тела Амели, волнующие черты которого были закрыты жалким минимумом одежды, Ангела вдруг осознала, что с трудом дышит. Ее желания никуда не исчезли. Наоборот, приняли еще более вызывающие формы, вогнали Ангелу в краску и с удвоенным усердием рванулись на свободу.       Это интересно, — задумчиво протянуло внутри нее Искушение. — Значит, отступить не получилось? Она до сих пор манит тебя? Мне кажется, я знаю причину. Все твои пациенты, к которым ты стала физически равнодушна, представали пред тобой полностью голыми, но Амели не обнажена. Она в нижнем белье, плюс еще в самых интересных местах закрыта полотенцами. Ее тело все еще сохраняет для тебя притягательную тайну, чарующую новизну, что действует на тебя словно магнит… Надо думать, твой план еще может сработать. Ее тело еще может стать для тебя обычным, но для этого тебе нужно раздеть ее… больше.       Предположение звучало логично. Достаточно логично, чтобы убрать с тела француженки полотенца и отбросить куда подальше, но эффект все равно был один — Ангела разволновалась только сильнее.       Так-так-так, — комментировало Искушение. — Все стало только хуже? Еще нестерпимее? Ну разумеется, на ней ведь осталось нижнее белье! Воздушное, провокационное, чуть прозрачное нижнее белье… его нужно снять. Иначе твой план не сработает. Снимай!       Выдох. Вдох. К спящему телу потянулась рука.       Снимай с нее все и раздевайся сама!       Рука отдернулась.       Ой, да ладно тебе, — разочарованно протянул голос. – Разве ты не видишь, что план отступления не дает результата? Он и не даст! Все твои предыдущие пациенты вызывали у тебя максимум симпатию, которая и исчезала, стоило тебе увидеть в них просто пациентов. С Амели такое не пройдет, ведь ты ей не просто симпатизируешь! Ты, доктор-на-грани-срыва, ее любишь! Поэтому она никогда не станет для тебя «обычной», всегда будет особенной… И тебе следует сказать ей об этом. Лучше сейчас, пока она преисполнена благодарности к тебе, пока так близка… Хватит уже терпеть. Scheiße, да почему мы вообще должны терпеть?       Ангела не знала, что ответить. Даже ее беспроигрышный аргумент, что она не имеет права мешать браку Амели и Жерара, медленно отходил в небытие, ведь сегодня (и четвертый раз за все время их вечерних встреч) Амели опять рассказывала Ангеле о своих ссорах с мужем. Француженка поведала Ангеле о размолвках с Жераром, попросила совета и получила от Ангелы все требуемую психологическую помощь, но сама доктор не очень-то радовалась. Против воли в ее голове возникали мысли, что благоприятную ситуацию можно и нужно повернуть в свою пользу — и за эти мысли она себя возненавидела.       Может, именно поэтому Амели и ходит к тебе? Открывается тебе, доверяет свои секреты, потому что ее текущие отношения себя изжили? Может, как раз сейчас настало время тебе выйти из тени и осчастливить ее? Она ведь уже твоя. Полностью. Долгими разговорами она отдала тебе свою душу, а уснув сейчас — буквально подарила тебе свое безвольное тело. Так почему ты продолжаешь убегать от собственных желаний? Почему бы тебе не тронуть ее в тех местах, о которых ты так часто думаешь? Не разбудить ее поцелуем?       Тишина. Гудение ламп. Стиснув зубы, Ангела решительно покачала головой.       Ну нет так нет, — вздохнул бесплотный голос в ее голове. — Я никогда не понимал твоих решений, но раз уж ты хочешь сдерживаться, то пожалуйста. Хочешь бездеятельно глазеть, хочешь снова окунуться в одиночество, хочешь провести еще одну ночь без сна — пожалуйста. А вот если не хочешь… думаю, у меня есть для тебя новый вариант. Новый план, который я называю «Освобождение». И сводится он к тому, что ты должна удовлетворить свои желания сейчас — но так, чтобы Амели не проснулась.       Доктор не шевелилась. Ее пальцы била мелкая дрожь.       Ну же, — в голосе Искушения явственно звучало нетерпение. — Что тебя останавливает? Моральные дилеммы? Им просто неоткуда взяться. Ты не поставишь Амели перед трудным выбором между тобой и Жераром, потому что она об этом просто не узнает. Амели уснула и ничего не заметит. Свидетелей нет. На отношения Амели и Жерара вне зависимости от того, намерена ты в них вмешаться или нет, это не повлияет. Ты же, позволив себе чуть больше, получишь хоть какое-то сексуальное удовлетворение и снизишь напряжение, что позволит тебе в будущем лучше сопротивляться соблазну. Дай себе насладиться ее телом, пока есть возможность, чтобы легче пережить грядущее одиночество и уберечь твою любимую от того, что ты случайно сорвешься. Это единственный логически верный ход. Чуть-чуть выпустить пар сейчас вместо того, чтобы постепенно закипать и потом случайно все разрушить. Этот вариант выгоден как тебе, так и твоей драгоценной Амели. Не согласна?       Ангела молчала. Нервно глянула через плечо в сторону двери, но та была предусмотрительно закрыта.       Вот и отлично. А теперь ты сделаешь три вещи. Попробуешь на ощупь ее лиф. Затем положишь ладонь ей на то место, куда до сих пор избегаешь даже смотреть, а потом лизнешь ее в шею.       Пульс грохотал в висках. В легких смерзлось дыхание, а из сознания вдруг пропали все мысли. Не дав себе подумать хоть о чем-либо, Ангела положила ладони на тонкую ткань нижнего белья Амели.       И замерла. И задышала рваным ритмом, будто и не веря в то, что совершила. Но Амели никуда не делась — она все так же спала, а тело ее все так же покоилось под руками Ангелы. Ее мягкое, податливое тело покоилось под руками Ангелы и мягкостью своей обжигало ей пальцы. С умопомрачительной ясностью ощущая нежную грудь француженки и легкий подъем ее лона, Ангела, наконец, сделала то, что следовало уже давно.       Она потеряла над собой контроль.       Ее моральные устои, врачебная этика, ее аскетичные идеалы поведения — все было беспощадно подавлено звучащей в душе доктора мелодией удовольствия. Эгоистического, украденного у нормальной жизни, извращенно-сладковатого удовольствия; чуть двинув пальцами, Ангела вдруг поняла, что внутренний голос ее обманул. Желание вроде этого просто невозможно утишить или обуздать. Неутолимое по своей природе, с каждой секундой оно становилось только сильнее — оно стиснуло нутро Ангелы, заныло в животе, вибрирующим теплом распространилось от него на все, что ниже, и легко подтолкнуло ее к третьей части плана «Освобождение».       Мягко сжав ладонями фарфоровые плечи, Ангела не торопясь склонилась к шее Амели. Еще не коснувшись ее, но уже приоткрытыми губами ощущая жар ее кожи, доктор не могла думать ни о чем другом, кроме…       — Должно быть, я очень сильно тебе нравлюсь…       Пушечный выстрел. Удар кнута. Луч прожектора, ударивший прямо в лицо.       Отпрянув так, что едва не зашатался операционный стол, Ангела попала прямо под прицел золотых глаз Амели. Запоздало сообразила, что все еще держит подругу за плечи, и тут же отдернула руки как от огня.       — Амели, это… это совершенно не то, что ты…       — Ты просто душка.       Доктор Циглер онемела на вдохе и ничего не ответила. А тем временем, сонно потирая глаза и улыбаясь, Амели продолжала говорить что-то странное:       — Каждый раз, когда я думаю, что ты просто не можешь быть ко мне еще добрее, ты вновь доказываешь обратное. Принять меня вечером? Провести сеанс расслабляющего массажа? Терпеливо выслушать все мои маленькие горести супружеской жизни? Ты готова сделать это для меня — и ничего не требуешь взамен.       Амели села. Потянулась. Подхватила рукой сложенные рядом со столом джинсы.       — А чем отплатила тебе я? Пока ничем, кроме того, что уснула. Но ты настолько добра ко мне, что не хочешь меня будить. Ты охраняешь мой сон, пусть на это тратится твое личное время. Даже если тебе хочется ощутить мой парфюм, которым я хвалилась весь вечер, ты не разбудишь меня для простого вопроса. Ты начнешь извиваться, аккуратно наклоняться ко мне так, чтобы почуять их запах, только бы не потревожить мой сон. Ангела, ну разве можно быть такой милой?       Ангеле потребовалось полных три секунды для осознания ситуации.       Mein Gott, она ничего не заметила. Амели не заметила! Увидев склонившуюся к себе Ангелу, она посчитала, что доктор лишь хочет оценить ее новые духи, на обсуждение которых они потратили пару минут в начале вечера. Амели обещала рассказать Ангеле подробнее о составе, о лучших магазинах, где можно будет достать еще один флакон, но не успела. Отвлеклась на другие темы, а затем ее сморил сон. Очнувшись, почувствовав рядом Ангелу, она с легкостью связала ее поведение с предыдущим разговором — с ее точки зрения Ангела лишь оценивала духи и не более того, а значит, притворство доктора так и осталось нераскрытым.       Веский повод для радости...       К горлу Ангелы неожиданно подступил ком. Ее взгляд затуманился слезами. Пытаясь спрятать лицо, она развернулась к столику с инструментами и принялась для вида перекладывать их с места на место.       — Я пытаюсь сказать, — продолжала француженка, застегивая рубашку, — что не хочу делать наши отношения односторонними. Не хочу и не буду. На следующей неделе я веду тебя на прогулку в город, но этого явно мало. Надеюсь, за время моего случайного сна ты уже успела придумать, что хотела бы получить от меня…       Ангела выронила пинцет. Стальной прибор лязгнул о металлическую емкость. Трясущимися пальцами доктор попыталась его подхватить, но лишь столкнула прибор на пол.       — Ангела, все хорошо?       Доктор молчала. Даже одно слово измененным, колеблющимся голосом выдаст Амели слишком много, поэтому отвечать нельзя. Да и вряд ли Ангела вообще сейчас могла выдавить из себя хоть что-то. Перехваченное невидимой рукой горло не давало ей такой возможности, поэтому притворяющаяся до конца Ангела просто нагнулась и подняла пинцет. Бросила его к собратьям и вдруг ощутила на плече чью-то легкую руку.       — Эй, — как можно мягче окликнула ее Амели, выглянув из-за плеча. — Что-то случилось?       Утвердительный ответ был получен без слов, как только француженка развернула Ангелу к себе лицом. Золотые глаза расширились, в них мелькнула тревога. И вина.       — Если это из-за меня и наших встреч, то умоляю, прости…       Ангела только и успела, что покачать головой. Потом из ее глаз сами собой полились горячие слезы, а уже через секунду она обнаружила себя в объятиях Амели Лакруа и просто положилась на ситуацию. Обхватив стройное тело француженки, Ангела уткнулась лицом в ее плечо и позволила себе немного слабости.       К ее чести, Амели на эту слабость среагировала скоро и правильно. Она обнимала жмущуюся к ней Ангелу, бережно гладила сотрясаемую беззвучным плачем спину, перебирала светлые волосы и что-то тихо шептала ей на ухо, пока дыхание доктора не стало ровнее, а судорожная хватка рук не ослабла. Почувствовав относительное спокойствие, Амели аккуратно отодвинулась от Ангелы, но не разомкнула объятий. Посмотрела на нее. Тем же тревожным, тем же прекрасным золотым взглядом.       — Поговори со мной.       Ангела опустила глаза. Столь близкое присутствие француженки сбивало с мысли, так что доктор отпустила ее талию и скрестила руки. Потом, словно раздумав, сунула их в карманы медицинского халата.       — Ангела, — шепотом позвала Амели. В простом слове настолько явно звучало желание помочь, желание снять любую боль, что доктор едва не прослезилась снова. — Прошу тебя, поговори со мной. Позволь помочь. Мне больно смотреть на твои страдания и не иметь возможности понять, в чем дело. Что случилось?..       — Мне нужен совет.       Амели осеклась. И тут же ободряюще улыбнулась.       — Все, что угодно. Хочешь, присядем?..       — Я влюбилась. Безответно. И не знаю, что с этим делать.       Выражение лица француженки приобрело новый сочувственный оттенок. Она спросила:       — Давно?       — Уже несколько лет.       — Почему безответно? Вы с ним об этом поговорили?       — С ней, Амели. С ней.       — …       — Да, — подтвердила Ангела. Шмыгнула носом. — Я полюбила девушку.       Она отвела глаза. Но Амели, слабо улыбнувшись, приложила к ее щеке ладонь и возобновила зрительный контакт.       — Помню, ты рассказывала мне про высокого ирландца с глазами разного цвета…       — На самом деле она женщина. Ее зовут Мойра О’Доран.       — А еще мы говорили с тобой, что тебе кто-то нравится, помнишь? Сразу после обсуждения твоего последнего романа ты сказала мне, что кого-то себе уже присмотрела, просто не уверена в своих чувствах. Так это была она, да? Таинственная пассия, в которую ты влюбилась? Ты с ней говорила?       — Нет, не довелось. Все никак не могу решиться.       — Что тебя останавливает?       — Я боюсь…       — Встретить непонимание? Не увидеть взаимности?       Ангела кивнула.       — Вы часто видитесь?       — Д-да. Очень. Я каждый раз говорю себе, что справлюсь, но она снова и снова возникает передо мной, и… Я не могу признаться ей, но не могу и отдалиться от нее и уже просто не знаю, что делать… Что же мне делать, Амели?       Ангела вздрогнула. Амели легким жестом заправила выбившуюся светлую прядь ей за ухо.       — Пожалуй, я начну с того, что поражена твоей выдержкой. Несколько лет неразделенной любви… не знаю, выдержала бы я такое. Но даже если тебе эта ноша по плечу, от нее нужно срочно избавиться, иначе тебе всегда будет больно. Ты должна прекратить неопределенное состояние и либо открыто признаться ей, либо разорвать с ней все контакты. Второй вариант возможен?       — Нет, — глухо ответила Ангела. — Я пробовала ей не писать, пробовала не видеться. Не могу выдержать дольше двух недель. Все начинает валиться из рук, теряется концентрация, плохо сплю. А уснув, опять вижу ее… Я люблю ее. Хочу до невозможности. Ее приближение заставляет меня воображать такие сцены, что я едва могу держать себя в руках…       — Ничего себе!.. Тогда остается один вариант. Признайся. Поговори с ней, объяснись. Она к тебе хорошо относится?.. О, ты улыбнулась. Постарайся, пожалуйста, делать так почаще.       — У нас хорошие отношения, — проговорила Ангела, не сводя глаз с изящных бровей француженки. — Правда. Но я уже очень давно хочу большего и совсем не уверена, что такое желание обоюдно. А еще я не могу позволить себе вмешиваться в ее жизнь, ведь у нее… у нее есть молодой человек. Я не хочу, чтобы ради меня она ставила его под сомнение.       — Вот оно что, — понимающе протянула Амели. — Извини, что так говорю, но это классика любовных треугольников. Ты не говоришь с ней по душам, боясь разрушить ее отношения? Не хочешь ставить ее перед выбором, так?       — Так.       — А ты не думала, что тем самым принимаешь решение, которое должна принять она?       Ангела молчала.       — Очень важно, чтобы ты поняла — твое признание их отношениям не повредит. Нисколько. Допустим, ты призналась ей. Что дальше? Она сделает выбор, то есть сравнит тебя и его. Если она выберет его, значит, она действительно его любит и вновь вспомнит об этом, что сделает их отношения только крепче, а ее — счастливее. А если она оттолкнет своего партнера и выберет тебя, значит, ее текущие отношения никуда не годятся, их давно пора прекратить. В обоих случаях она поставит своего молодого человека под сомнение, но в обоих случаях это только пойдет ей на пользу. Как видишь, все предельно…       — А как быть с тем, — Ангела упорно не смотрела в золотые глаза, — что ей будет больно мне отказать? Могу ли я поставить ее в такое положение?       — Ты не знаешь, как повернется ситуация, — просто ответила Амели. — Не стоит сразу рассчитывать на отказ, mon amour. Да, определенный риск есть, но поверь — ее боль будет временна и не факт, что будет вообще, а твое страдание есть уже сейчас и грозится стать вечным. На мой взгляд, верное решение очевидно.       — Значит, мне… признаться ей?       Ободряюще сжав плечи доктора, Амели с улыбкой чуть подалась вперед.       — Ну конечно! О чем вообще идет речь? Мы с тобой говорим о лучшем чувстве, что способен испытать человек — сдерживать его в себе категорически неправильно! Благородно, самоотверженно, но неправильно. Поэтому признайся ей. А если тебе для уверенности нужно больше информации, то я тебе в этом помогу. Если хочешь, конечно. Когда в следующий раз мы с тобой пройдем в столовую Overwatch либо в иное подходящее место, где будет она, покажи мне эту девушку, которой так повезло стать твоей пассией. Мы с тобой используем один прием, который я когда-то испробовала в старшей школе. Я познакомлюсь с твоей пассией, аккуратно вотрусь к ней в доверие и постараюсь выяснить твои шансы на успех. По своему опыту могу сказать, — Амели хитровато улыбнулась, — что для сбора, выражаясь твоим языком, экспериментальных данных мне хватит всего нескольких дней в ее обществе. Плавали, знаем. Она мне все выложит, как на духу, я передам информацию тебе, а дальше с учетом этого ты…       — Я люблю тебя.       Идущие от сердца слова растворились в воздухе, так и не дождавшись ни ответа, ни продолжения. На смену им в операционную вошла тишина — жуткая, липкая, наполненная стыдом и страхом тишина, что давила на уши так, будто Ангела за секунду погрузилась на океанское дно. Мимо нее текли минуты, часы, дни и недели, и лишь вечность спустя Амели сказала тихое:       — Оу…       Вполне возможно, ее движение было непреднамеренным. Возможно, это был всего секундный неосознанный импульс. Она вряд ли могла контролировать все реакции своего тела, слишком уж была поражена открывшейся истиной, но факт есть факт — неконтролируемо, а значит, в полном соответствии с ее настроением руки француженки совершили одно движение.       Чуть разжались. Будто Амели больше не хотела стоять к Ангеле так близко.       Сотни раз доктор Циглер воспроизводила этот момент у себя в сознании. Она готовилась встретить подобный исход с достоинством, чтобы облегчить выбор подруги, но все мысленные репетиции и приготовления пошли прахом, стоило ей только посмотреть в золотые глаза Амели Лакруа. Увидеть, как они расширяются, смотрят куда-то в прошлое, новым взглядом оценивают многолетнюю дружбу, замечая в каждом поцелуе, объятии и нежном слове скрытый смысл; наверное, Ангела должна была что-то сказать, может быть, оправдаться, пообещать Амели, что отныне и вовеки она ее больше не потревожит, но с губ сорвалось лишь плаксивое:       — Прости меня…       Дальше тело Ангелы действовало самостоятельно. Вдруг растеряв все силы, оно опустилось на колени, осело на пол, закрыло ладонями искаженное горем лицо и разрыдалось. Не смогло больше вынести наполнившую душу боль и уже чувствовало касание рук, что были, разумеется, руками Одиночества…       Но эта была лишь Амели. Присев рядом с поникшим доктором, француженка вновь заключила ее в объятия. Поцеловала светлые волосы на макушке, что-то тихо напевала для нее без слов и медленно покачивалась из стороны в сторону, успокаивая прижатую к себе Ангелу Циглер. На все рвущиеся сквозь плач извинения последовал всего один спокойный ответ:       — Все будет хорошо, mon amour. Пожалуйста, посмотри на меня.       Доктор Циглер не знала, может ли. Она не хотела показывать Амели некрасивое заплаканное лицо, но две теплые ладони мягко, словно спрашивая разрешения, коснулись ее рук. Затем легли на ее щеки и осторожно подняли склоненную голову к свету.       Небесные глаза сошлись с золотыми. По щеке Ангелы скатилась слеза — и Амели стерла ее большим пальцем.       — Я сейчас уйду, — ровно прошептала она. — Но не потому, что отвергаю твое общество. Я просто не рассчитывала сегодня остаться с тобой подольше. Я уйду и постараюсь осмыслить то, что мне открылось, а пока я попрошу тебя кое о чем. Могу я попросить тебя?       Ангела не произнесла ни слова. Сглотнула. Кивнула.       — Не терзай себя. Не мучайся, прошу! Какое-то время мы должны провести порознь. Я не знаю, сколько меня не будет, но я вернусь, потому что не могу оставить твое признание без ответа. Мы обязательно поговорим. Поговорим, я обещаю. Мы не можем обсудить все сейчас, для меня все произошло слишком… слишком неожиданно, и я должна сначала… разобраться в этом сама. Я разберусь и вернусь к тебе. Вернусь, слышишь?       И Ангела слышала.       И Ангела видела, как Амели Лакруа вышла за рамки реального.       И Ангела с сжавшимся сердцем ощутила ее, когда Амели притянула лицо Ангелы к себе и прижала ее соленые от слез губы к своим.       И Ангела чувствовала боль — опять, ведь когда она оправилась от шока и открыла глаза, Амели рядом с ней уже не было. Ни ее слов, ни ее тепла, ни ее запаха. Все так же сидящую на полу доктора Циглер окружала лишь операционная.       Укрывшая ее холодом пустая операционная.              * * *              «А я ведь тогда была уверена, что потеряла тебя, — думала Ангела, разглядывая лицо спящей Роковой Вдовы. — И поэтому я не сдержала данное тебе обещание не мучиться понапрасну. Я постоянно думала о своей слабости, обвиняла, корила себя за то, что одна маленькая несдержанность, которую я должна была предотвратить, стоила мне твоей дружбы. Право, один из худших моментов моей жизни. У меня были все основания считать, что наши отношения отравлены навсегда и уже никогда не станут прежними, да только я просчиталась. Не знала, что после ожидания, что казалось мне бесконечным, ты действительно вернешься ко мне.       Наверное, потому что так все и устроено в этом мире. Потому что даже самая темная ночь всегда заканчивается рассветом».              * * *              Ожидание казалось бесконечным.       Ангела исправно выполняла обязанности главы медицинской службы и разработок Overwatch: подписывала необходимые бумаги, назначала лечение всем нуждающимся, провела десять срочных операций после жесткого столкновения с омниками-экстремистами на юге Франции и даже поучаствовала в научном консилиуме, где доказала одному самопровозглашенному гению, что его уровень IQ примерно вдвое ниже, чем он мог бы надеяться. Ангела работала, работала прилежно и старательно, но даже непомерный уровень занятости не помог ей отвлечься от серьезной проблемы, одно лишь упоминание которой портило доктору настроение. Она была одна целых шесть недель.       Шесть недель Амели не появлялась в штабе Overwatch.       Шесть недель Амели не прилетала на встречи к своей лучшей подруге.       Шесть недель ее улыбка не согревала Ангелу Циглер.       Когда утром на сорок третий день пустоты Ангела, проснувшись, сразу же проверила уведомления на телефоне – ее обычный ритуал в последнее время – и в ворохе сообщений не увидела весточки от самого важного для нее человека, поселившийся в ее груди страх стал лишь сильнее. Где сейчас Амели? Сто против одного, что в этот самый момент она счастлива в обществе своего мужа, с которым уже наверняка помирилась, ведь их объединяет любовь, великая и взаимная, на фоне чего поцелуй с Ангелой выглядит не более чем случайностью, что со временем полностью сотрется из памяти... ведь так? Ангела не могла отмахнуться от тревожных мыслей и уж точно не могла себе лгать. Все ее попытки отрицания разбивались о непрошенную, болезненную правду, что каждую ночь не давала Ангеле уснуть.       Амели не ответит ей взаимностью.       На то нет причин. Ни единой. Что Амели сделает – расстанется с Жераром? Поставит крест на доброй половине своей прежней жизни? Бросит человека, с которым бессчетные годы создавала прочное единство стремлений, человека, за которого боялась до потери сна на каждом его боевом задании, по которому беспокоилась, сидя в больничном коридоре, и которого по возвращении домой всегда встречала слезами радости и искренними объятиями – и все это из-за одного смазанного поцелуя с Ангелой Циглер?       Вряд ли. Куда проще забыть эту случайность, вычеркнуть из памяти, словно ее никогда и не было. И, судя по длительному молчанию, именно это Амели и намеревалась сделать. Уже сделала.        Вот почему она не приезжает. Не звонит. Вот почему она не пишет, даже если мессенджеры показывают ее статус «в сети». Сорок три дня подряд Ангела не видела от нее хотя бы банального приветствия, отчего едва не рвала на себе волосы. Долгими вечерами, закончив работу, доктор часами сидела в кресле у себя в кабинете: она вертела в руках телефон, смотрела на кнопку вызова напротив контакта Амели и набирала ей сообщения, чтобы тут же их стереть. На шаг вперед не хватало духа, а потому Ангела просто время от времени утирала глаза рукавом, против воли возвращаясь к одной и той же мысли.       Связь между ними растаяла на глазах. Она росла годами, но погибла за секунды из-за минутной слабости малодушного доктора Циглер, забывшего о самоконтроле. Амели оставила ее. И даже ее обещание вернуться и поговорить не спасет Ангелу: Амели дала обещание из чувства привязанности, заботясь о подруге, успокаивая ее, но и оно потеряло силу, ведь питающей его основы больше нет. У француженки нет причин чувствовать себя обязанной по отношению к Ангеле теперь, когда они…       Они больше не друзья.       Вот о чем не прекращала думать Ангела Циглер. Вот что вращалось в ее сознании, вот чем она разрушала себя вплоть до момента, пока поздним вечером на сорок третий день самоистязаний дверь ее кабинета не скользнула вбок.       — Здравствуй, Ангела.       Доктор Циглер была рассудительным человеком. Даже подсознательно желая встретиться с Амели, она запрещала себе надеяться по-настоящему, зная, что иначе расставание заболит в груди только острее. Ангела готовилась себя к долгому серому одиночеству, но, подумать только, Амели пришла к ней – Амели Лакруа, прекрасная и поразительная Амели Лакруа нагрянула к ней в кабинет, так шокирующе, так неожиданно, словно снег летней ночью, прилетевший на крыльях ветра вопреки всем прогнозам погоды...       Амели стояла в дверях.       Ангела внезапно поняла, что не дышит. Ровные листы документов в ее руках вдруг смялись, она застыла в кресле за столом, не в силах двинуться. Амели произнесла всего два слова, но ее тон… такой Ангела слышала впервые. И впервые она видела, чтобы француженка вошла в ее кабинет без стука. Что бы ни привело Амели сегодня к Ангеле Циглер, это нечто заставило ее позабыть об учтивости. И об улыбке.       Она не улыбалась доктору Циглер. Амели совершенно точно заметила оторопь Ангелы, но даже не пыталась сгладить углы добрым словом или взглядом, как наверняка сделала бы раньше. Она лишь смотрела на доктора и молчала. Ее красивое лицо оставалось пугающе серьезным, а в золотых глазах все яснее светилась незнакомая, новая сила. В проблеске узнавания Ангела осознала, что ей уже доводилось видеть француженку в таком настроении: именно такое выражение лица было у Амели Лакруа в воображении Ангелы Циглер всякий раз, когда доктор позволяла себе забыться в самых смелых ночных фантазиях.       Ангела с упавшим сердцем ощутила, как ее щеки начинают гореть.       — Я подумала над твоими словами, - тихо проговорила Амели.       Она подошла к столу. К самому краю. Не торопясь обошла его и присела на угол, сбоку от кресла. Окинула взглядом руки доктора, до сих пор замершие в воздухе, опустила ладонь на дрогнувшее запястье Ангелы, аккуратно высвободила помятые листы. Расправила. Не глядя отложила куда-то за спину, в другой мир. Остановилась было, думая о своем, а затем легонько толкнула кресло доктора в подлокотник, разворачивая Ангелу к себе.       И подалась вперед. Оперлась на подлокотники. Наклонилась, опустив лицо на один уровень с лицом Ангелы.       — И я знаю, как тебе ответить.       Все мысли в ученой голове доктора Циглер испарились. Оцепенев, чувствуя в висках биение пульса, Ангела только и могла, что смотреть на тянущуюся к ней француженку, но и зрение подвело ее: секунду спустя Амели оказалась так близко, что на ней невозможно было сфокусировать взгляд. Она была так близко… бездумно закрывая глаза, Ангела уже чувствовала на себе тепло чужого дыхания…       Их губы соприкоснулись.       И вдруг тело Ангелы дернулось назад. Она вжалась в спинку кресла, затылок ткнулся в подголовник, а из горла вырвался вздох. Небесные глаза раскрылись, когда Ангела, в ужасе от того, что только что чуть не совершила, зажала руками рот и пораженно смотрела на замершую француженку.       Амели не шевелилась. Между лицами женщин было не больше двадцати сантиметров, когда она прошептала:       — Ты боишься меня?       Голос отказался помочь. Ангела едва заметно качнула головой.       — Что-то не так? Я не обижу тебя…       Амели опустила взгляд ниже: доктор Циглер держала локти на весу, неловко поджав их к себе, пытаясь избежать любого случайного касания так, как избегала бы огня. В образе француженки мелькнула неуверенность, даже вина, и она отклонилась назад.       — Прости меня. Прости, Ангела. Я должна была сначала спросить тебя… Просто мне казалось… что ты сама этого хочешь…       — Да, - выдохнула доктор Циглер сквозь пальцы.       Пауза. Они смотрели друг на друга не отрываясь.       — Да?..       — Да. Больше, чем ты думаешь. Больше, чем ты можешь представить.       — Но тогда почему ты… дернулась… от моего поцелуя?       — Потому что мне его не хватит.       Молчание. Золотые глаза просили Ангелу говорить, но правильные слова не шли, а неправильным в речи доктора не было места. Ангела зажмурилась, пытаясь собраться с мыслями, как вдруг спереди раздалось чуть слышное:       — Я поняла.       Взгляд.       — Думаю, я поняла тебя, - снова сказала Амели. Ее тихий голос шелестел как опавшая листва, был мягок и печален. – Но я не хочу рисковать тобой и потому спрошу прямо… Прости меня. Я вижу, mon amour, тебе тяжело говорить, но я должна… скажи, чего ты хочешь?       То был вопрос обо всем. Вопрос о Главном. Пересохшее горло не давало Ангеле ответить, но лицо француженки не оставляло сомнений: сегодня она готова ждать правды хоть всю ночь. Даже сейчас она была преданна своей подруге. Даже сейчас она старалась дать Ангеле как можно больше свободы, сберечь ее от любой опасности…       — Я хочу тебя. Всю.       Шепот Ангелы неожиданно зазвучал ниже, и она вдруг почувствовала себя беззащитной, обнаженной, словно вся ее одежда мигом стала прозрачной. Она боялась поднять глаза; ее щеки залились краской от стыда пуще прежнего, по шее растекалось что-то горячее, но остановиться уже не было сил.       — Во всех значениях слова «хочу». Во всех смыслах слова «тебя». Твой поцелуй – самая малая часть моих желаний, потому что я хочу быть, существовать, жить с тобой… и принадлежать тебе. Но я не уверена, что ты здесь за этим. И мне страшно. Даже если мы поцелуемся, я не знаю, сколько ты будешь со мной, сколько я буду тебе интересна и не случится ли так, что в будущем ты меня оставишь… Я боюсь твоего поцелуя, потому что он – не клятва. Знаю, я не могу просить тебя о ней. Ты не можешь дать мне гарантий, это просто логически невозможно, и у меня нет морального права просить тебя о них, но… разве чувствам это объяснишь? Я даже в глаза тебе сейчас не смотрю, чтобы случайно не начать умолять… Ты нужна мне вся, полностью, и я не согласна на меньшее. Но если ты не согласна на большее…       Ангела запнулась. Сглотнула.       — Тогда я не стану обременять тебя своими сумасшедшими мечтами. Это мой крест, не твой. Но прошу, не делай его еще тяжелее. Не давай мне надежду, чтобы потом оставить меня. Я этого не вынесу. Знаю, это будет прекрасный поцелуй, но если на этом всё, то будущие страдания меня убьют. Поэтому если не готова быть со мной, если всё это… временно, если ты уйдешь, то лучше…       Слова застревали в горле.       — Лучше не целуй меня. И уходи сейчас.       Солнечные глаза Амели смотрели на нее не мигая. Серьезно и решительно. И в какой-то вырванный из вечности момент француженка ответила:       — Я никуда не уйду.       Она прошла разделяющее их расстояние сама. Парализованная неверием, Ангела не смела двинуться, лишь прикрыла глаза, сморгнув слезы — и Амели ее поцеловала.       Ее губы тронули уста Ангелы нежно и легко, будто прося разрешения, но тут же раскрылись шире. Прижались сильнее. Не помня себя, Ангела подалась вперед, а ее ладони сами накрыли ладони Амели, сжимающие подлокотники докторского кресла. Увлажненные губы Амели Лакруа были горячими, опаляюще мягкими; ее теплый язык осторожно проследил зубы доктора Циглер и коснулся ее языка, посылая по всему телу доктора дрожь едва сдерживаемого предвкушения. По спине Ангелы прошла волна мурашек, дыхание сбилось, а низ живота сладко заныл; время встало на паузу, весь мир вокруг поблек и растворился...       …но поцелуй вдруг ненавязчиво и естественно прервался.       — Дыши, - с тихим смешком шепнула Амели. – Дыши, mon amour… Мне приятно, что я нужна тебе больше чем воздух, но всё же постарайся не потерять сознание раньше, чем мы дойдем до твоих личных покоев…       — Ч-что?       Наслаждаясь выражением лица Ангелы, француженка улыбнулась.       — Мы идем в твои покои. Ты и я. Прямо сейчас. Идем же...       Доктор едва слышала этот голос. В голове звучал странный звон, но голос продолжал звать ее; сопротивляться ему не было ни сил, ни желания, а потому она лишь беспрекословно подчинилась и просто шла вперед – тихий шепот и чья-то ладонь, крепко сплетенная пальцами с ладонью доктора, вели ее дальше. Ангела и не заметила, как кабинет главы медицинской службы остался позади. Темные коридоры вокруг нее сменяли друг друга; краем разума думая о свежести дыхания, цвете нижнего белья и воздавая себе похвалу за утреннюю эпиляцию, Ангела с гулко бьющимся сердцем протянула руку к двери в свои личные покои…       И вот дверь уже закрылась изнутри.       Звучно щелкнул замок. Внезапно растерявшись, Ангела повернула краснеющее лицо в сторону шкафа и положила в одну из секций свой ключ-пропуск – он лег неровно, и Ангела тут же поправила его, усердно делая вид, что это смешное действие хоть что-нибудь да значит, только Амели не дала себя провести. Одним шагом она подступила к доктору так, что теперь Ангела не могла двинуться, не коснувшись ее.       — Повернись ко мне.       Медленно, и желая, и боясь, Ангела повиновалась.       — Взгляни на меня.       Золотые глаза смотрели на нее сверху вниз – и видели всё. Золотые глаза читали Ангелу до конца, а затем без слов рассказали ей такое, от чего стыд доктора зажегся с новой силой. И пусть полумрак прихожей мог скрыть покрасневшую кожу Ангелы Циглер, идущий от нее жар он скрыть не сумел. Склонившись вперед, Амели ощутила его.       Схватила доктора за плечи и рывком вжала ее в дверь.       Удивленный вздох утонул в поцелуе. Язык Амели нетерпеливо проник в рот Ангелы, слился с ней, а руки француженки обнимали Ангелу так, что меж их телами не осталось свободного места. Они целовались глубже и горячее, их дыхание тяжелело, а в движениях всё сильнее прорывалась страсть; на миг размыкая губы, чтобы сменить наклон головы, Ангела сквозь неплотно закрытые веки видела Амели, ее приоткрытый рот, чувствовала тепло ее выдоха и думала только о том, как же сильно хочет поцеловать ее снова. И она целовала ее до боли в скулах, крепко прижимая стройное, упругое тело к себе обеими руками – и дрожала, стоило Амели ответить на ее напор с тем же пылом, схватить ее за светлые волосы рукой, потереться бедром…       Они потеряли счет времени. Они перестали ощущать пространство вокруг. Казалось, личные покои вращались вокруг приникших друг к другу женщин, пока они вслепую, врезаясь в мебель и стены, вытянутыми руками искали путь к заветному месту, где этим двоим следовало оказаться гораздо раньше. Спальня найдена; Амели толкнула Ангелу на кровать, но доктор, не желая разрывать поцелуй хоть на секунду, схватила француженку за ворот рубашки и тут же увлекла за собой.       И вот они на кровати. Вместе. Ангела Циглер лежала на спине и безуспешно пыталась восстановить дыхание, а Амели Лакруа, оседлав ее, медленно наклонилась ниже, лицом к лицу. Командным жестом взяла Ангелу за подбородок.       Прошептала:       — Смотри на меня. Смотри мне в глаза, когда я делаю вот так.       Ее ладонь спустилась к шее доктора, схватила ворот блузки и дернула, расстегнув три пуговицы разом. Легла на светлую кожу шеи, сместилась ближе к спине, выше, зарылась в светлые волосы. Слегка помассировала меж корней.       — Нравится видеть меня… - нервно выдохнула Ангела, - горящей от смущения? Твоей?..       — Да, - с чувством ответила Амели.       И закрыла Ангеле рот новым поцелуем. Руки француженки заскользили по одежде доктора, опускаясь вдоль ряда пуговиц на блузке. Не осознавая, что делает, доктор подняла руки к вороту ее белоснежной рубашки.       Тело Ангелы била мелкая дрожь. Она чувствовала на себе ладони Амели; эмоции, копившиеся в докторе долгое время, раскрутились неудержимым вихрем и разогрели Ангелу настолько, что ее трясущиеся руки никак не могли справиться с пуговицами на треклятой рубашке француженки. Амели заметила; улыбнулась, остановила поцелуй, приподняла голову ровно настолько, чтобы носы любовниц могли соприкоснуться, лукаво посмотрела в небесные глаза, а затем заставила сердце ангела на секунду замереть – дотронулась до своего ворота и одним легким движением расстегнула упрямую верхнюю пуговицу. За верхней пали другие – и рубашка отброшена прочь, а Ангела, увидев нависшую над собой Амели, вдруг поразительно ясно осознала реальность своей мечты. В эту самую секунду ее работающий с перебоями мозг, наконец, понял, что именно, с кем именно и как именно Ангела собралась сделать – и от переизбытка искрящихся чувств доктор полностью утратила над собой контроль. Она бездумно обхватила обнаженную талию и притянула француженку к себе так, словно никогда и ни за что ее не отпустит.       Это движение выдало несчастного доктора с головой. Показало охватившую ее лихорадку, ее одержимость, средоточием которой давным-давно стала Амели Лакруа. Не сумев погасить рваный выдох, что со стороны больше походил на всхлип, Ангела прислонилась ухом к груди Амели. Безумные страсти доктора предстали перед француженкой во всей красе, столь явно, что теперь Ангела в странном смущении боялась посмотреть ей в глаза – снова боялась не увидеть в них ответа на свое сумасшедшее признание, встретить непринятие, насмешку, боялась понять, что для ее пассии все не настолько серьезно, что это еще один способ сказать «прощай» и уйти безвозвратно…       В ухо:       — Я говорила тебе – я никуда не уйду.       И Амели обняла ее. С меньшей страстью, но с такой нежностью, что на глазах у Ангелы выступили слезы. Амели упиралась локтями в кровать над плечами доктора, выгибалась ей навстречу, дала им сполна насладиться моментом, после чего мягко высвободилась. Сместилась чуть ниже. Гипнотический взгляд золотых глаз буквально вдавил Ангелу в кровать, и эффект стал лишь сильнее, когда их губы столкнулись снова, а рука француженки нагло распахнула расстегнутую блузку Ангелы и жадно коснулась дрогнувшего тела, вызывая у доктора еще один невольный вздох.       То и дело прерываясь на поцелуи, поглаживания и объятия, они отбрасывали в сторону последние одежды, освобождали друг друга от цепей стеснения, пока меж их телами не осталось ничего. Их ноги переплелись, дыхание потеряло ритм, их руки не могли найти себе места, лишь касались, трогали, гладили, сжимали... Глаза Амели оставались закрыты, а на лице играла блаженная полуулыбка, когда лежащая под ней Ангела царапала ногтями спину француженки, пылко целовала ее в шею, проходила языком по ее сонной артерии и слегка прикусывала разгоряченную кожу перед тем, как поцеловать ее снова. Поцелуй прервался вздохом, в упоении Ангела зажмурилась: Амели коснулась губами ее шеи. Ее умелый язык метался вправо-влево, вдруг замер на самой границе телесного контакта, пока француженка, чуть отстранившись, обдавала чувствительную кожу теплом своего дыхания. Щекочущий выдох сменился быстрыми, беспорядочными касаниями языка, поцелуем; Амели раскрыла губы шире, прижалась к Ангеле теснее, а Ангела запрокинула голову, вжимая затылок в кровать и дыша через раз. Доктор не хотела оставаться в долгу. Ее ладони, поглаживающие волосы и спину француженки, сместились к другим, более чувствительным зонам изящного тела, подбирались все ближе к…       Но Амели ловко перехватила запястья доктора левой рукой. Она подняла их, запрокинула Ангеле за голову и вжала в кровать. Ангеле только и оставалось, что принять от Амели жаркое касание губ и вновь почувствовать на груди прохладу ее чутких пальцев, которые после нескольких массирующих движений играючи, с безжалостной неторопливостью спустились ниже. Легко расчертили мышцы пресса, дразняще пробежали по внутренней стороне белоснежных бедер, а дальше… коснулись ее.       Так, как она хотела.       Ангела прерывисто выдохнула. Под пристальным взглядом золотых глаз ее щеки пылали, когда она раздвинула ноги шире.       Полный тоски жест – и доктор вдруг почувствовала неожиданный укол стеснения, но секундное ощущение погасло без следа, потому что Ангела хотела Амели, желала ее ласку так сильно, что больше не могла играть хорошую роль. Сдерживаться не было сил, ведь скользящие внутри нее пальцы выбивали из доктора все больше откровенности, срывали последние покровы притворства. Она прикусила нижнюю губу, закрыла глаза; вдавленные в кровать ладони сжимались в кулаки, а светлая голова неконтролируемо поворачивалась из стороны в сторону. Ангела не могла коснуться Амели и медленно сходила с ума, только сильнее заводилась от невозможности двинуться и прекратить желанную пытку, но не могла выразить это ни поцелуем, ни объятиями – захватившая ее мучительница твердой рукой лишила Ангелу такой роскоши. В отчаянной попытке быть ближе Ангела застонала, выгнула спину…       В тихом смехе Амели Лакруа звучал триумф, и в ответ на покорность Ангелы она лишь добавила жара. Амели шла дальше, глубже и быстрее, с жадностью смотрела на бьющуюся под ней пленницу, а в точно выбранный момент беспощадно подливала масла в огонь, склоняясь к ее нагому телу с поцелуем, пока пальцы француженки насылали на доктора всё больше волн удовольствия. Ангела млела от обволакивающих прикосновений, чуть приподнималась им навстречу и с очередным приливом ослепляющей радости ощущала на себе поцелуи Амели…       Ее дыхание стало лишь тяжелее, когда она поняла, что поцелуи Амели идут по ее телу тем же путем, каким до них шли пальцы. Амели вела губы ниже: ласково коснулась ими плоскости живота, оставила языком на внутренней части бедер две мокрые дорожки. Француженка на миг остановилась, бросила на Ангелу хищный взгляд, заставляя ту в очередной раз содрогнуться от предвкушения. Из уст доктора доносился невнятный восторженный шепот, когда Амели крепко обхватывала руками бедра Ангелы, закрывала глаза, открыла рот…       И склонила голову ниже, награждая истерзанное тело лучшим из поцелуев.       Спальня перестала быть тихим местом. В прямоугольной уютной комнатке с широкой кроватью звучали стоны, заглушаемые стиснутыми зубами междометия, оборванные восклицания и безумные в своей откровенности мольбы о продолжении. Голос Ангелы сам, без всякой команды ее сознания, обращался к Амели, унижался перед ней, умолял ее ускориться – и Амели выполняла все просьбы. Француженка доводила Ангелу до исступления: легкие, порхающие заигрывания кончиком языка сменялись нежным лижущим движением, которым дьяволица снова и снова ласкала Ангелу, в быстром четком ритме буквально плавя под собою плоть. Теряя голову от ощущения глубинной пульсации, доктор уже не могла контролировать движения тела, но ни одно из них не заставило Амели оторваться от нее. Руки француженки уверенно прижимали Ангелу к кровати, словно говоря ей – ты не сбежишь от меня, не скроешься от создаваемого мною наслаждения, оно неотвратимо настигнет тебя, как бы ты ни вырывалась…       Приумноженному бесконечным ожиданием ощущению не требовалось много времени, чтобы довести изнемогающую Ангелу до пика. Величина резонирующего в ней блаженства достигла критической точки – и лицо Ангелы исказилось, рот раскрылся, выпустил на волю полный чувства крик, а осыпаемое поцелуями тело в спазматическом всплеске приподнялось с кровати, которую уже давно под собой не чувствовало. Ангельский крик перешел в стон; дрожь разбила доктора на части и вышвырнула ее прочь из тела в далекий космос, к ярким звездам, где стерла ее личность до основания, оставляя в ней лишь желание существовать, жить и любить...       Медленно стихли отзвуки ее стона. Столь же медленно она вернулась в реальность. Снова нашла себя на своей же кровати, с открытым ртом смотрящей в пустоту, обнимающей самую привлекательную в мире женщину, которая в этот самый момент что-то нашептывала Ангеле на ухо, обжигая ее кожу горячим дыханием. Ангела чуть повернулась к ней голову, отрешенно моргнула – из уголка ее глаза скатилась слезинка, тут же вызвавшая еще одну ласковую улыбку Амели и еще один нежный поцелуй. Он стал лишь глубже, когда Ангела положила ладонь на затылок француженки, а в груди доктора тем временем загорелось новое чувство, притянувшее ее к Амели только сильнее.       Ангела целовала Амели и чувствовала решимость. Хотела отплатить подруге той же монетой, поднять ее на ту же невероятную высоту, которую только что покорила сама. Решимость крепла, полностью заслонила собой правила приличия – и характерные Ангеле социальные роли вдруг сгорели дотла, а в сознании доктора пронеслась вереница пламенеющих мыслей, подталкивающих ее к действию.       Мы больше не друзья.       Ангела схватила подругу за запястья и рывком оказалась над ней сверху.       Настал твой черед, Амели. Настало время для тебя познакомиться с моими желаниями, увидеть то, что я делала с тобой в своих снах, почувствовать, каково это – быть для меня любимой. Твоя очередь закрывать глаза, стонать, сжимать в кулаках простыни, извиваться под моими прикосновениями и умолять меня. Сегодня я сделаю для тебя все, дам столько, сколько смогу – и даже если потом мы с тобой навсегда попрощаемся, сегодня я заставлю тебя кричать.       Ангела выполнила задуманное. С нехваткой опыта, чуть потерянной сноровкой, предательски краснеющим лицом, но выполнила – и, судя по реакции Амели, вполне достойно, иначе француженка вряд ли бы стала периодически звонко соглашаться с тишиной. Сдавленные от ликования вскрики звучали все чаще, а Ангела и не думала останавливаться, так что не стоит удивляться тому, что вскоре ее стараниями уютная спальня услышала вторую, ответную серию сладких стонов.       И венчал ее громкий, протяжный, раскованный крик.              * * *              В ту ночь Ангела уснула не сразу. Обнимая Амели со спины так, чтобы соприкасаться с ней как можно больше, Ангела уткнулась лицом в шею француженки и просто лежала, стараясь в мельчайших деталях запомнить охватившие ее ощущения. Она сохраняла в памяти спящую рядом Амели: манящее живое тепло ее тела, безмятежность ее дыхания и негромкое, полное довольства «м-м-м…», с которым француженка приняла объятия Ангелы перед тем, как в них же и уснуть. Сердце Ангелы то и дело сбивалось с ритма, пока Амели сквозь сон мягко ерзала под ее руками, устраиваясь поудобнее и, вне всякого сомнения, поближе — каждое ее движение Ангела чувствовала кожей, ощущала на себе восхитительным трением, а потому ничего не могла сделать с желанием быть к Амели еще ближе. И она пододвигалась к ней вплотную, переполненная нежностью, легонько поглаживала ее свободной ладонью, надеясь, что так сделает сон француженки только приятнее. Никогда за время дружбы с Амели Ангела не чувствовала такого всепоглощающего единства с ней; даже такая мелочь, как дыхание в такт, доставляло ей неимоверное наслаждение.       Разве могла Ангела променять такое удовольствие на какой-то сон? Нет, конечно. Если уснуть сейчас, утро настанет куда раньше и отнимет у Ангелы чудесное мгновение, поэтому минимум пару часов Ангела не будет спать. Она продолжит баюкать Амели в своих руках, заботливо держать ее в объятиях — и смотреть на ее сон.       Смотреть на ее сон…       История воистину циклична, ведь сейчас, спустя годы, Ангела занята как раз тем же. Она смотрит на сон Амели — только Амели уже четыре года называет себя Роковой Вдовой, ее кожа побледнела, приобрела фиолетовый оттенок, лицо потеряло улыбку, а вместо кровати пристанищем ее сна стал операционный стол. Ничего не осталось в ней от прежней мирности. Сейчас, после всего произошедшего, пациент №13 спит, дышит и существует так, словно человека, с которым Ангела имела счастье провести ночь, уже нет — и никогда не будет.       Но Ангела в это не верила. Как не верила и в смерть Амели от выстрела дробовика, как не верила и в наступление того блеклого будущего, где ей придется существовать без француженки и ее опаляющей любви. Ангела не верила, потому что…       — Этого не случится.       Вдова вряд ли могла слышать, но доктору было все равно.       — Этого не случится. Никогда. Ты не умрешь, ты больше не будешь безвольным слугой этих тварей. Ты не будешь одна. Ты вспомнишь всё, что тебя заставили забыть, и я помогу тебе в этом. Пора тебе избавиться от неведения, meine Liebe.       Белые пальцы Ангелы ласково погладили пациента по щеке.       — Меня не будет два часа. Всего два часа, ни минутой больше. Я извлеку из себя пули, залечу остаточные ранения и подготовлюсь к встрече с тобой, ну, а ты… ты к тому времени успеешь отойти от воздействия наркоза и проснуться. Мы встретимся в палате №13, проведем вместе остаток дня и всю ночь, и я доходчиво объясню тебе, каким было наше прошлое. Обещаю, уже к завтрашнему утру от твоего рабства останется одно лишь воспоминание.       А затем Ангела ушла.       Ей предстояло много сделать. Первым шагом было неприятное, но необходимое медицинское вмешательство, дабы избавить организм от застрявших в нем пуль, вторым — чашка чего-нибудь бодрящего, третьим — освежающий душ, сразу за которым шли чистка зубов и иные ритуалы прихорашивания, которые Ангела привыкла исполнять перед каждым романтическим свиданием.       Выполняя пункты плана один за другим, доктор помнила о своей главной цели, о спасении Амели, что сияло в сознании Ангелы словно маяк в безлунную ночь. Она думала о ней каждую секунду отпущенных ей ста двадцати минут, помнила о ней, даже разрезая скальпелем собственную кожу. Ощущение близкой счастливой развязки наполняло светловолосого доктора силами, даже заставляло ее улыбаться, но, в конце концов, всякая улыбка исчезла с ее лица, когда по истечении двух часов Ангела открыла дверь палаты Роковой Вдовы, где пациент с фиолетовой кожей должен был лежать уже час как, и увидела, что на медицинской кушетке никого нет.       Палата №13 была пуста.              * * *              — Мистер Джонсон?       — Почти готово, командир!..       После крупных сражений медицинский отсек всегда наполнялся нервозностью, спешкой и повышенными голосами, поэтому бегущая по коридору женщина никого не удивила. Люди оборачивались ей вслед по другой причине. Редко кому доводилось видеть на лице Ангелы Циглер настолько яркую маску страха.       — …нужна еще минута, чтобы препарат подействовал. После мы будем готовы приступить.       — Принято.       Почти физически чувствуя, как время утекает сквозь пальцы, Ангела бежала вперед что было сил. Игнорировала колющую боль в боку, не отзывалась на вопросы подчиненных и со всех ног мчалась на помощь своему пациенту.       В лабораторию №2. Ее дверь уже виднелась в конце коридора.       — Все готово, командир Моррисон. Разрешите начать операцию?       — Да, мистер Джо…       — СТОЙТЕ!       Громкий крик воткнулся в звуковой фон лаборатории как брошенный в дерево топор. Замерли все: и группа медиков за столом с какими-то бумагами, и технический персонал, что деловито сновал в рабочей зоне лаборатории, и даже офицерский состав в наблюдательном пункте. Отвернувшись от стекла, через которое они следили за происходящим в лаборатории, капитан Амари и директор Нолдрейт в удивлении смотрели на возмутительницу спокойствия, что вдруг возникла в дверном проеме наблюдательного пункта и прямо сейчас пыталась отдышаться. Единственным, кого прибытие Ангелы не удивило, а, скорее, огорчило, был стоящий рядом с директором Джек Моррисон. Левая его рука спряталась в карман, в правой он держал кружку с кофе.       Восстановить дыхание следовало быстрее — пока общий ступор заставлял людей молчать, Ангела могла выступить перед ними, сказать что-нибудь важное и переломить ситуацию в свою пользу, но эффект от внезапного появления закончится секунды через две. Слишком уж редкая возможность, чтобы тратить ее на реплики вроде «что здесь происходит?» или повторное «остановитесь!». Ответ на первый вопрос и без того очевиден, а второй выкрик Джек отбросит в сторону с той же легкостью, как отбросил и Ангелу Циглер. Как и данное ей обещание не трогать пациента №13 в течение трех дней.       Поэтому если и ходить — то только с козырей.       — Операцию проводить нельзя! Ни в коем случае!       — В самом деле? — холодеющим тоном переспросил командир.       — Нельзя, Джек! Пациент только что перенес сильнейший стресс в виде боевых действий и пулевых ранений, ее оперировали на протяжении четырех часов подряд, она еще не отошла от общего наркоза! — вдохнув и выдохнув, Ангела сквозь головокружение выпалила: — В соответствии с внутренним медицинским регламентом Overwatch ее нельзя подвергать допросам и иному психологическому воздействию любого типа в течение минимум пяти часов, если только под угрозу не поставлена ее жизнь!       Вместо ответа Джек посмотрел за стекло, в рабочую зону лаборатории. Вопросительно глянул на руководителя операции доктора Джонсона.       — Хм, доктор Циглер… — мистеру Джонсону было явно неловко ей перечить. — Данный запрет служит безопасности пациента, чтобы психологическое воздействие не привело к непредвиденным результатам на фоне анестезии, однако… мы ввели пациенту транквилизатор 121-AS, который почти полностью нейтрализовал действие наркоза. Уже сейчас мы можем привести ее в сознание, чтобы она адекватно воспринимала действительность, а остаточное расслабление лишь упростит нам процедуру модификации…       В ход пошел второй аргумент.       — Нейронная модификация не должна быть проведена! «Коготь» мог заставить пациента отреагировать на вас истерией, психическим самоуничтожением, поэтому, как только вы включите шлем и выведете ее из состояния полусна, она может сойти с ума!       — Именно по этой причине, — подал голос Джек, — весь персонал в лаборатории лишен опознавательных знаков и состоит исключительно из сотрудников, набранных в организацию уже после похищения Амели Лакруа. «Коготь» не мог привязать ее реакцию к ним, поскольку Амели на момент программирования их просто не знала. Она знает нас — но мы за стеклом, которое со стороны лаборатории не просматривается.       В воздух вылетел аргумент №3.       — Ты в самом деле уверен, что операция необходима? После того, как «Коготь» пытался ее убить, Вдова может добровольно согласиться сотрудничать с нами против них! Мы еще можем обойтись без операции!       — Вряд ли. Даже если так, Вдова наверняка потратит время на сомнения, на принятие решений, и даже при ее согласии мы не будем точно уверены, что она не преследует собственных целей. Мистер Джонсон, приступайте.       Напитанный отчаянием аргумент №4…       — Н-но… но что подумает общественность? — заметив, как протянутая к пульту рука мистера Джонсона при ее словах замерла в воздухе, Ангела заговорила смелее. — Раньше нашу организацию закрыли как раз из-за несоблюдения закона по вине Blackwatch. Как ты намерен оправдать новое отступление от правил в виде эксперимента над военнопленным?       Джек невозмутимо отхлебнул кофе. Вместо него ответил Генри Нолдрейт.       — Думаю, оправдываться нет нужды. Видите ли, Роковая Вдова не только является профессиональным киллером, убившим многих известных личностей и вызывающим крайне мало сочувствия, но и вот уже полтора часа как считается мертвой.       — Что?       — Полтора часа назад я объявил ее смерть на встрече с прессой. Это дает юридическую подстраховку нашей операции на случай рискованных ситуаций, поскольку теперь у организации Overwatch нет необходимости отчитываться перед Советом Безопасности о состоянии Роковой Вдовы. С одной стороны, на это может клюнуть «Коготь», что даст нам перед ним преимущество и обезопасит от последующих атак, а с другой — на случай неудачи при операции можно не беспокоиться о репутационных издержках.       Ангела не знала, что сказать.       Ее четвертый — и последний — аргумент ушел в пустоту, и с его падением из легких Ангелы словно вышибли весь воздух. Услышав тишину, Джек хотел было повторно дать команду на старт, но Генри Нолдрейт положил ему руку на плечо.       — Доктор Циглер, — вкрадчиво молвил директор. — Почему вы так ее защищаете? Неужели вы не видите, что единственным эффективным и логичным решением будет проведение нейронной модификации? К этому нас подводят все обстоятельства ситуации. Ради всех нас мы должны допустить риск для пациента №13, потому что это всего лишь один человек, который в данном случае есть ничто по сравнению с интересами большинства. Я бы понял вас, если бы мы говорили о гении, о великом человеке, чья гибель обеднила бы всех, но мы ведь говорим о Роковой Вдове! О снайперше с холодным сердцем. Она не чувствует сострадания и всего того, что делало ее Амели Лакруа, это совершенно иная личность, которая без колебаний убьет вас, только ей представится возможность… Почему вы ее защищаете?       Ангела молчала. Она не собиралась признаваться директору Нолдрейту в своих истинных мотивах, но говорить ей и не пришлось.       — Потому что она доктор, господин директор.       Ответ прозвучал с другой стороны стекла. От человека, что до сих пор стоял возле панели управления с замершей в воздухе рукой. Никак не пояснив Генри Нолдрейту свой ответ, мистер Джонсон поднял голову и посмотрел Ангеле Циглер прямо в глаза — и, когда он заговорил, в голосе его звучала печаль.       — Состояние пациента в относительной норме — и я приложу все усилия к тому, чтобы в норме оно и осталось. Я лично прослежу за ходом операции и буду готов прекратить ее при малейшем признаке опасности. Уверяю вас, госпожа Циглер, ваш пациент…       — Это уже не ее пациент, — прервал Джек.       В воздухе запахло враждой. Даже ненавистью. Потемневшим взглядом Ангела смотрела на того, кого сейчас ни за что не назвала бы своим командиром.       — Вот, значит, как? — вибрирующим шепотом спросила она. — Я предлагаю тебе действенное решение, гарантирующее успех, прошу тебя мне довериться, ты даешь мне три дня и тут же забираешь их обратно? Так ныне поступает Джек Моррисон?       — Джек Моррисон поступает как должно, — отрубил командир. — И если единственным способом предотвратить смерти солдат, которым удалось пережить минувшую ночь, является сумасшествие одной пленницы, то я своими же руками затолкаю ее в смирительную рубашку.       — Ты обещал мне, Джек, ты дал мне три дня…       — Колонна из семидесяти двух катафалков заставила меня передумать.       — И поэтому ты хочешь добавить к ним семьдесят третий? — воскликнула Ангела. — Нам необязательно идти на жертву! Я могу…       — Ну и что ты можешь? — повысив голос, перебил командир Моррисон. — Что? Поговорить с ней по душам? Обсудить солнце на закате, показать ей видео на смартфоне? Может, твоя тактика и исключает риск для нее, но при этом она не работает!       — Мой новый прием совершенно точно сработает…       — Ну так исполни его! — рявкнул Джек. — Сними с моих плеч тяжесть необходимых решений, зайди в лабораторию и исполни!       Молчание. Взгляды всех присутствующих перекрестным огнем сошлись на докторе Циглер.       — Мой способ, — начала она, стараясь говорить как можно ровнее, — требует особых условий, в первую очередь, возможности остаться с пациентом наедине без наблюдателей…       — …и их надоедливых операций. Право, отличная идея потянуть время.       — Полноте, командир Моррисон, — вмешался Генри Нолдрейт. — В психологической тактике отсутствие наблюдателей действительно может сыграть ключевую роль. Почему вы так скептически настроены по отношению к тому, что говорит доктор Циглер?       — Потому что в последнее время доктор Циглер сообщает мне далеко не все. Потому что сейчас, краснея и переминаясь с ноги на ногу, а еще и обвиняя меня в нарушении обещаний, Ангела утаивает от нас какую-то важную информацию. Примерно так же, как уже несколько дней умалчивала о том, что Вдова отказалась с ней говорить!       Ангела выругалась про себя.       — О да, я знаю об этом, — продолжал Джек. — Узнал сегодня в восемь утра, когда твоя автоматическая почтовая система отправила мне отчет о сеансах за последнюю неделю — я думал, ты прислала мне результаты своего нового замысла, но прочел отчет и все понял. Вдова перехитрила тебя. Сумела переиграть тебя в твоей же игре, и поэтому ты простишь меня, если на твое место за игральным столом теперь сяду я.       — Джек…       — А можешь и не прощать. Я же говорил — я позволю тебе презирать меня. Решение я уже принял и в твоей мудрости более не нуждаюсь. Поскольку твое эмоциональное состояние оставляет желать лучшего, место в операционной я тебе не предложу. Можешь идти.       — Возможно, нам все же стоит, — с нажимом произнес мистер Нолдрейт, — немного снизить градус напряжения и поговорить спокойно. Доктор Циглер, если вы не можете осуществить ваш… прием… сейчас, то, может быть, вы расскажете нам его суть? Если у вас есть, как вы говорите, гарантированное решение, то нам было бы полезно его узнать, пока мы не начали операцию. Уверен, мистер Джонсон сумеет использовать вашу тактику, чтобы предотвратить возможные осложнения для пациента №13, поэтому вы можете…       Ты можешь всё.       Неестественное спокойствие. Выплавленное из чистейшего страдания, бессонных ночей, беспомощных криков и состояния прижатого к стенке безоружного человека, неестественное спокойствие вдруг захлестнуло Ангелу Циглер с головой. Заполнило каждую клеточку ее тела, словно эффект от ее собственного луча усиления, и позволило ей новым взглядом оценить финальный акт развернувшейся трагедии.       Что я вижу?       Она видела хмурящуюся, до сих пор не сказавшую ни слова капитана Амари. Видела Джека Моррисона, что в банальном жесте книжного злодея вновь отпил кофе и подчеркнуто смотрел только в наблюдательное окно, видела и Генри Нолдрейта, что продолжал говорить, видимо, убеждая Ангелу пойти на сотрудничество. Она видела их и поражалась тому, каким неописуемо неправильным вдруг стало происходящее.       Скрещивать руки, бездеятельно хмуриться? Опрокидывать кружечку кофе с мерзостным видом обыденности? Всеми силами оправдывать антигуманную медицинскую операцию, не забывая при случае назвать жизнь человека репутационными издержками? Все эти модели поведения были неправильны. Возмутительны. Они отвратительны, равно как и само существование таких явлений как нейронная модификация и шлем стирания личности. В мире, в котором Ангеле предстоит жить, в котором будет жить спасенная ею Амели Лакруа, просто не должно быть таких явлений. Не должно быть — и точка.       И кроме Ангелы среди присутствующих это понимал лишь один человек. Мистер Джонсон. Из всей бравой команды, так любящей порассуждать о высших ценностях и необходимых жертвах, мистер Джонсон был пока что единственным, кто выразил Ангеле хоть толику сочувствия. И по этой причине во всем фронте противостоящих Ангеле доброжелателей мистер Джонсон был единственным слабым звеном.       Как я могу это использовать?       Поговорить с ним. Напрямую. Возможно, Ангеле бы удалось убедить его в бессмысленности операции даже в присутствии всех прочих, но на общий итог это не повлияет — мистер Джонсон не имеет власти прекратить экзекуцию, просто указав на ее нецелесообразность. Тем не менее, руководить операцией по нейронной модификации пациента №13 поручили именно ему. Командование прислушивается к нему, ценит его как специалиста в области, что им самим недоступна. И потому, если мистер Джонсон посчитает операцию не бессмысленной, но невозможной по медицинским причинам, командование будет вынуждено ее отменить. Остается только убедить мистера Джонсона в том, что операция действительно невозможна — и пациент №13 спасен.       И вариант убеждения у Ангелы был уже готов. Собранный на скорую руку, но все же достойный вариант, что вполне может сработать. Ведь, судя по его репликам, мистер Джонсон испытывает перед доктором Циглер комплекс вины, а потому легче всех остальных поддастся на блеф.       — …разумеется, будет лучше всё нам рассказать. Как считаете, доктор Циглер?       — Полностью с вами согласна, директор, — откликнулась Ангела, — Мистер Джонсон!       Тот смотрел на нее. Держал наготове ручку и блокнот, чтобы моментально записать невообразимый тактический секрет доктора Циглер, а потому лишь захлопал глазами, когда вместо утверждения Ангела задала ему вопрос.       — Вам знакомо понятие обсессивно-компульсивного расстройства личности?       Естественно, оно было ему знакомо. Ангела с тем же успехом могла спросить математика, сколько будет дважды два, но на самом деле ее вопрос преследовал иную цель. С помощью нескольких умных слов она хотела показать всем внимающим ей скептикам, что речь идет о крайне важных вещах.       — Конечно, — замешкавшись, ответит мистер Джонсон. — Иначе он называется синдромом навязчивых состояний. Но позвольте спросить, какое отношение…       — На протяжении месяца психологических сеансов я с помощью логических ловушек заставляла пациента №13 сомневаться в том, что «Коготь» всегда говорил ему только правду. Пациент №13 выражал сомнение не единожды. Я планировала использовать это для создания доверительной связи, однако результат превысил мои ожидания — через несколько сеансов неуверенность пациента №13 существенно возросла. Он ставил под сомнение информацию от «Когтя», но поскольку на этой информации основываются почти все его знания о мире, в какой-то момент он стал сомневаться во всей известной ему реальности. Это спровоцировало постоянную тревожность, которую пациент №13 мог побороть только одним способом.       — Ритуалами?       — Ритуалами, — кивнула доктор Циглер. — Поскольку здесь собралось много людей, ни черта не понимающих в медицине, я поясню: человек с обсессивно-компульсивным расстройством личности периодически страдает от навязчивых мыслей, которые не получается прогнать из головы. Справиться с навязчивым ментальным состоянием человек, как правило, может с помощью ритуала — долгого утомительного действия, после которого навязчивое состояние пропадает и для больного наступает облегчение. Если человека одолевает навязчивая мысль «а чистые ли у меня руки?», то он будет постоянно мыть руки. Снова и снова. Даже понимая, что он их уже вымыл, он все равно намылит их еще раз, потому что состояние тревожности в нем никуда не ушло. И если он не намылит руки еще несколько раз (то есть не совершит ритуал), его везде и всюду будет подтачивать тревога, которая просто не позволит сосредоточиться на чем-то другом. Так и случилось с Роковой Вдовой. Ее навязчивым состоянием стала мысль «а реально ли то, что я вижу?». Узнав от меня о том, что «Коготь» солгал ей с помощью шлема нейронной модификации, Вдова зациклилась на том, что ее восприятие реальности может быть сфабриковано, скажем, неким внешним врагом, который влез ей в голову и снова меняет вокруг нее мир. Эта мысль стала донимать ее. Постоянно.       Мистер Джонсон слушал. И верил.       — Какими были ее ритуалы, госпожа Циглер?       — Она запоминала окружающую обстановку, — вдохновенно врала Ангела. — До мельчайших деталей, таких как количество панелей на потолке или рисунок родинок на моем предплечье. Вместе с тем она постоянно вспоминала детали прошедшего дня. Считала, что если в ее воспоминаниях вдруг обнаружится пробел или неточность, например, если количество панелей на потолке сегодня будет отличаться от того, что было вчера, то это верный признак того, что в ее голове кто-то покопался. Лишь пересчитав все, что нужно, Вдова могла перебороть навязчивое состояние и на какое-то время убедить себя, что происходящее вокруг нее реально. Как правило, ей приходилось начинать с начала после каждого сна. Но меня это не устраивало. На проведение ритуалов тратилось слишком много времени, поэтому я решила вмешаться. Поймав удачный момент «просветления», когда Вдова только-только закончила ритуал и была точно уверена в реальности мира, я предложила ей новый ритуал — быстрее, легче и проще. Я прочитала ей стихотворение. В самое ухо, чтобы «враг», — Ангела жестом изобразила кавычки вокруг этого слова, — не услышал. Я повторяла стих снова и снова, пока Вдова не запомнила, и с тех пор каждый наш сеанс я начинаю с того, что склоняюсь к ее уху, пожимаю ей руку особым секретным образом, читаю стихотворение. Именно эта последовательность моих действий, равно как и правильно продекламированный стих, теперь убеждают Вдову в реальности происходящего.       Со стороны руководителя операции раздался вздох разочарования.       — Да-да, мистер Джонсон. Вы все правильно поняли.       — Мистер Джонсон, что именно вы поняли? — быстро спросил Джек.       — Всего лишь то, — улыбающаяся Ангела не дала руководителю ответить, — что теперь в сознании пациента №13 реальность мира прочно связана с моей персоной. Все ее ритуалы были замещены моим стихотворением и теми действиями, которые я совершала, пока читала его ей. Только так она убеждалась в реальности происходящего — и поэтому, если она проснется, а меня и моего стихотворения рядом не окажется, она снова будет зациклена на мучающем ее вопросе. Снова испытает непреодолимую тревогу, которая не позволит ей сосредоточиться на чем-либо другом… в том числе и на ваших речах, которыми вы надеетесь ее перепрограммировать.       Звенящая тишина.       — Шлем вам не поможет, — продолжила доктор Циглер. — Потому что используется эта адская машина на расслабленном, отвлеченном сознании, а сознание Роковой Вдовы будет мобилизовано и сосредоточено. Она будет игнорировать все ваши слова, будет нервничать, а это значит только одно. Без моего участия текущая операция по нейронной модификации заранее обречена на провал. Мистер Джонсон? Я не права?       Под прицелами всех взглядов руководитель операции вздохнул. Промокнул платком лоб.       — Полагаю, что вы правы, госпожа Циглер.       — Что это значит, мистер Джонсон? — снова спросил Джек.       — Обсессивно-компульсивное расстройство личности не позволит нам провести операцию, — невесело отозвался руководитель операции. — Наша единственная возможность нейропрограммирования основана на мягком выведении пациента №13 из сна, на внушении ей новых инструкций на фоне расфокусированного сознания, но в свете навязчивого состояния пациента №13 эта методика не сработает. Доктор Циглер права.       — Благодарю, — снова улыбнулась Ангела. Вранье давалось ей все легче и легче. — А теперь еще раз, громко и четко: пациент №13 не поддастся нейронной модификации! Изначально я разворачивала ситуацию таким образом, надеясь лишь сильнее навредить «Когтю». Если бы он выкрал пациента №13 и попытался его перепрограммировать, то террористов без моего участия постигла бы неудача, перепрограммировать ее они смогли бы лишь пыткой, но вряд ли решились бы, поскольку еще одно насильственное стирание может привести к смерти Вдовы. Поэтому я поняла, что результат моих сеансов здорово осложняет мерзавцам жизнь. Именно поэтому, кстати, я намеренно скрывала эту информацию в отчетах и стенограммах сеансов, которые отправляла… начальству. Не хотела, чтобы об этом прознали вражеские шпионы, которых, как показывает практика, у нас предостаточно. Однако сегодня моя задумка сработала уже против вас. Я такого не ожидала — нет, серьезно, кто мог знать, что вы решитесь на поступки, достойные гнусных террористов? — но текущая ситуация меня устраивает. Вполне. Для нейронного программирования вам нужно привести Вдову в особое состояние, которое недостижимо без моего участия, а участвовать в этом торжестве аморальности я не намерена. Более того, у меня даже нет возможности поучаствовать, ведь наш глубокоуважаемый командир решил не предлагать мне место в лаборатории. Вместо этого я могу… Как там сказал наш командир?.. ах да. Я могу идти.       Ангела развернулась и шагнула к двери.       — Доктор Циглер!..              * * *              Неестественное спокойствие не покинуло Ангелу. Оно все так же обостряло ее чувства и мысли, а потому ничто не укрылось от ее внимания.       Она видела, что взгляд Джека был очень, очень тяжел.       Она слышала его приказ. Командирский, самый что ни на есть обязательный приказ, в соответствии с которым Ангела Циглер должна была войти в рабочую зону лаборатории №2, присоединиться к медицинской группе доктора Джонсона и в начале операции по программированию выполнить ритуал успокоения для Вдовы так, как она якобы делала это раньше.       Ей хотелось рассмеяться. Джек словно не понимал, что ультиматумом ничего не добьется, ведь техника ритуала для успокоения пациента №13 по легенде была известна Ангеле и только ей. Она может саботировать операцию буквально щелчком пальцев — если Вдове нужно прочитать стих, что знает лишь Ангела, то доктору достаточно лишь сломать стихотворный такт, заменить одно слово из строки, чтобы нарушить ритуал и лишить Вдову душевного спокойствия. И помешать доктору Циглер сделать так не сможет никто. При таком раскладе главным персонажем действия становилась Ангела, и Джек не мог изменить расстановку сил каким-то там приказом, а потому единственным разумным вариантом оставалась все та же отмена операции.       Ангеле хотелось сказать ему об этом. Поучить командира логике, хлестнуть его ответом по лицу, но от опрометчивого шага ее вновь удержало спокойствие. Неестественное спокойствие коснулось ее и развернуло ее мысли в правильном направлении, где Ангела и увидела простую истину.       Джек не отступит.       Генри Нолдрейт не отступит.       Эти двое, равно как и стоящие за ними ряды последователей не опустят руки. Они не перестанут пытаться, не перестанут изыскивать возможности добиться желаемого, извлечь столь необходимые им сведения из разума пациента №13, поскольку просто не считают его достойным нормального существования. В их глазах она — извращенное человеческое подобие, что не способно сострадать, а потому не заслуживающее той же эмоции от кого бы то ни было. Слишком ярко в их сознании горит знакомый образ убийцы с винтовкой на плече. И поэтому, сколько бы раз Ангела ни вмешивалась в их планы, сколько бы раз она ни прерывала их операции, они не остановятся. До тех пор, пока пациент для них являет лишь объект исследований, только по виду напоминающий человека, они продолжат им рисковать.       Мы говорим о снайперше с холодным сердцем…       Вот ключевая проблема. И решить ее можно лишь одним способом.       — Хорошо, Джек. Я выполню твой приказ.       Двери лаборатории открылись перед ней. Она вошла; остановившись возле мистера Джонсона и напрочь игнорируя все то, что он тихо говорил ей о плане операции, Ангела лишь улыбнулась ему. Взглядом и жестом она благодарила коллегу за проблеск сочувствия, за ту помощь, что, сам того не зная, он оказал ей. Обратив на его молчаливое удивление не больше внимания, чем на звучащие ранее слова, Ангела посмотрела ему за спину и увидела…       Наполовину разобранный медицинский модуль со снятой закрывающей панелью. Переконструированный и повернутый так, чтобы зафиксированный в нем человек занимал почти вертикальное положение. В нем, словно в паутине, покоилась высокая женщина, чья поразительная красота сейчас была погребена под белой робой, фиксирующими ремнями, россыпью датчиков, сетью проводов и монструозным шлемом. Глянув в полузакрытые золотые глаза и почувствовав, что они сфокусировались на ней, Ангела поклялась, что видит эту картину в последний раз.       А после — бросилась вперед.       Сзади раздался грохот, крик; в наблюдательном пункте Джек рубанул воздух приказом остановить Ангелу, но исполнить веление командира никто не успел. Ничьи руки не схватили ее за белый халат — беспрепятственно добежав до помоста в центре лаборатории, Ангела подлетела к модулю, запрыгнула на него, сбросила с пациента шлем, а затем…       Директор охнул.       Капитан Амари прижала ко рту ладонь.       Командирская кружка упала на пол и разбилась.       А Ангела… Ангела продолжала целовать пациента №13. Ей было плевать на всех возможных свидетелей — прямо сейчас в лаборатории №2 реализовалась последняя надежда доктора Циглер, и пропади пропадом все, кто был с этим не согласен. Она целовала пациента так, словно вокруг нее не было никого, словно кроме Роковой Вдовы, распахнувшей золотые глаза и дернувшейся в держащих ее путах, других людей во всем мире просто не существовало. Обняв ее за шею, Ангела провела самым кончиком языка по сомкнутым фиолетовым губам, словно упрашивая присоединиться к ней, и затрепетала от восторга, стоило губам приоткрыться, а языкам — соприкоснуться. Из небесных глаз брызнули слезы, Ангела прижалась к связанной Вдове всем телом, положила ладонь на ее затылок и углубила поцелуй, стараясь успеть как можно больше, пока ее не выставили прочь из лаборатории…       Но никто к ней так и не подошел. Никто не рискнул вмешаться. Люди лишь пораженно смотрели на приникших друг к другу доктора и пациента, наблюдали за их поцелуем, а потому главный момент развернувшейся драмы никто не пропустил. Все присутствующие видели, как светловолосый доктор отстраняется, внимательно смотрит на пациента №13 и шепотом, что был слышен всем, говорит:       — Я люблю тебя.       А затем всем знакомый образ треснул.       Снайперша с холодным сердцем заплакала.              * * *              Операция по нейронной модификации была прервана.       Совершенно логичное завершение того хаоса, что имел место в лаборатории №2. Поцелуй Ангелы Циглер спровоцировал в теле Вдовы настолько мощный выброс адреналина, что введенный транквилизатор оказался нейтрализован, а начинать модификацию без него, пока пациент №13 на взводе, медики в любом случае настоятельно не рекомендовали. Введение дополнительной порции успокоительного превысило бы допустимую концентрацию препарата, так что у командира Моррисона не осталось выбора. Операцию пришлось отменить.       Но Джек объяснял это иначе. Осознав, что ничто не заставит Ангелу разжать руки, обвитые вокруг пациента №13, он дал приказ переместить пленника обратно в палату, а затем пригласил Ангелу к себе и принялся говорить. Джек говорил что-то про тяжелые, но необходимые решения, про фрагментацию информации, про секреты и про любовь, о которой он не знал, но которая заставляет его оценивать ситуацию в новом, что бы это ни значило, свете. Командир сидел за столом, смотрел на стоящую напротив Ангелу и говорил, но даже не пытался извиниться.       Поддакивал ему директор Нолдрейт. Во время кратких пауз, пока командир силился подобрать правильные слова, именно директор Нолдрейт выступал заполнителем эфира — больше некому, ведь в кабинете главы Overwatch были лишь они трое. Минимизация риска, долгосрочная перспектива, интерес большинства — вот какими были аргументы Генри Нолдрейта, но извиниться не подумал и он.       Молчаливо внимающая им Ангела вдруг поняла, что ей больше не нужны их извинения. Извиняться следовало бы перед впечатлительным, зависимым от сантиментов доктором Ангелой Циглер, но она исчезла несколько дней — а может, и лет — назад. Сейчас вместо нее перед командирским столом, закатав рукава белого халата и скрестив руки, стоял несколько иной персонаж.       Объятый холодной яростью дух войны.       — А теперь вы послушаете меня очень внимательно, — ровно проговорила Валькирия, — потому что повторять дважды я не стану. Если еще раз, если еще хоть один раз от ваших действий мой пациент пострадает или окажется в опасности, то тебе, Джек, придется искать нового начальника медицинской службы, а вам, господин директор, придется искать новую челюсть.       Так говорила она.       И ответом ей была тишина.       * * *       — Прости меня, моя дорогая челюсть. Боюсь, теперь я просто должен попытаться.