Пациент №13

      День пятый. 10:30.              Двадцать третье июня две тысячи семьдесят шестого года.       Половина одиннадцатого утра.       Медицинский отсек.       Обычно в это время в коридоре можно заметить пять-шесть белых халатов. Они выходят из одной палаты и открывают дверь в другую, они деловито переговариваются по сложным медицинским вопросам, они приносят друг другу кофе и делятся в лучшем случае горячими сплетнями об известных личностях Overwatch, а в худшем — новостями о смерти кого-либо из пациентов. Сегодня был пятый день после сражения за штаб-квартиру, поэтому новостей второго типа хватало с избытком, однако разносить их было некому — сегодня, в половину одиннадцатого утра, коридор пустовал. Вместо положенных пяти-шести белых халатов в нем виднелся всего один.       Халат принадлежал одинокой светловолосой женщине, что стояла в трех шагах от одной из палат. Женщина была красива. Ровные черты ее лица заставляли думать о приятном, ритм ее дыхания успокаивал, а под добрым взглядом ее небесно-голубых глаз любой из пациентов начинал чувствовать себя в безопасности. Таких пациентов — в достатке, ибо светловолосую женщину когда-то давным-давно назначили на должность главы медицинской службы и разработок Overwatch. Спаситель по призванию, пацифист по духу и один из самых ревностных защитников мира во всем мире по словам любого, кто ее знал, доктор Ангела Циглер стояла в пустом коридоре медицинского отсека — стояла на своей территории, в своем королевстве, нося его корону по неоспоримому праву.       Ангела ничего не говорила. Не шевелилась. Она хранила тишину и стояла так неподвижно, будто её тело обратилось в камень. Ее глаза смотрели вперед на номер «13», ее рука была поднята ко рту, а коммуникатор на запястье подмигивал Ангеле зеленым огоньком, показывая, что она на связи и ее слышат.       Выбрав самый нейтральный тон, Ангела спросила:       — Статус?       — Всё в порядке. Он в палате №4, дверь заперта снаружи. Ждем ваших указаний, доктор Циглер.       — Отлично. А теперь послушайте меня внимательно: я хочу, чтобы вы с Мэттом остались возле палаты и проследили, чтобы дверь не открывалась, пока я не скажу вам прямо. Мне без разницы, чем вам будут угрожать — колесованием, четвертованием, убийством или даже увольнением, но дверь должна быть заперта. Мой приказ ясен?       — Кристально, доктор Циглер! Что-нибудь еще?       — Да… Пожелай мне удачи.       Тишина. А затем:       — Удачи вам, доктор Циглер.       Зеленый огонек на устройстве погас. Глядя на потухшую лампочку и ощущая, как по телу разливается что-то холодное и сковывающее, Ангела медленно вдохнула и так же медленно выдохнула. Затем нажала на кнопку питания сбоку от экрана и вырубила коммуникатор.       «Ну что ж, удачи мне.»       Она расстегнула ремешок коммуникатора. Сняла его с запястья. Привычным движением перфекциониста сложила крылья ремешка к устройству так, чтобы оно занимало в кармане меньше места, убрала с глаз долой — и замерла. Мозг осторожно напомнил, что полностью отключать коммуникатор запрещено положением Overwatch о внутренней связи, но Ангела не обратила на это внимания. Прямо перед ней была закрытая белая дверь с номером «13», и доктор Циглер почему-то не могла найти в себе смелость посмотреть на нее снова.       Вместо цифр на двери она изучающе разглядывала пальцы на правой руке. Пальцы мелко подрагивали.       «Как же далеко я зашла, — думала Ангела. — Как же далеко… Интересно, что бы я ответила, если бы полтора месяца назад мне сказали, что наш следующий психологический сеанс я должна буду провести по такому сценарию? Наверное, я бы рассмеялась. С недоверием, с шальной надеждой, но рассмеялась бы. И удивляться тут нечему, ведь тогда у меня не было ничего кроме надежд, а сейчас… сейчас я могу превратить их в реальность. Я могу. Осталось только шагнуть вперед, открыть дверь, и…»       Пальцы дрожали.       «Я нервничаю, — с удивлением думала Ангела. — Мне страшно. Подумать только, мне страшно настолько, что я даже не могу заставить себя сдвинуться с места! Уму непостижимо. Последний раз страх такого масштаба я испытывала разве что перед своей первой в жизни операцией… или перед первым боевым вылетом. Может, в этом всё дело? Мне страшно, потому что уже в следующие пару часов я, скорее всего, умру? Сомнительно. Нет, шансы моей смерти велики, но я не первый раз рискую жизнью и знаю, что страх смерти ощущается иначе. Руки бы не тряслись. Но они трясутся, совсем как… совсем как у отличницы, что пришла на экзамен по анатомии, выучив только половину билетов.»       Пальцы дернулись сильнее. Сжались в кулак.       «Вот оно что, — мысленно кивнула себе Ангела. — Так вот откуда взялся этот страх, вот почему он так и липнет к каждой мысли. Надо избавиться от него. Переключиться на что-нибудь, иначе я так и простою здесь до вечера, а она…»       Выражение ее лица смягчилось. Кулак медленно-медленно разжался. Доктор задержала дыхание, когда в водовороте темных мыслей вдруг сверкнула мысль светлая.       «Она… — с нежностью вспоминала Ангела. — Как же приятно было целовать ее, как же мне этого хотелось… и хочется лишь сильнее. И ведь я могу поцеловать ее. Она здесь, совсем рядом, стоит только сделать шаг навстречу… всего шажок вперед… MeinGott, это просто смешно, мои ноги не слушаются меня, я стою здесь, стою буквально в шаге от нее и от нового поцелуя с ней, но трачу время на обдумывание собственного страха… Блеск. Чего я боюсь, неудачи? Да, мой план рискован, куда рискованнее всех прежних, ведь сейчас у меня не будет подстраховки, но я никак не могу это исправить. Я пыталась. Пора прекратить бичевать себя, ведь я сделала достаточно. Полтора месяца я размывала ее преданность «Когтю», точно и методично выстраивала базу нашего доверия, четыре дня назад я спасла ей жизнь — дважды! — и ради ее безопасности прямо угрожала собственному руководству, лишь бы только в мою работу с ней никто не вмешивался. Так что это не моя вина. Не моя вина, что этот «никто» меня не послушал.»       Доктор нахмурилась.       «Не моя вина, что к экзамену у меня готова лишь половина билетов. Я бы выучила их все, но не было возможности — мне пришлось тратить время на чушь, которую в течение этих пяти дней говорил и делал наш драгоценный директор.»              * * *       День второй. 18:33.              — Доктор Циглер!       Доктор не обратила никакого внимания на шум за дверью. Лишь продолжила стоять перед рабочим столом и торопливо перебирать документы.       — Ангела!       Доктор выровняла стопку файлов ударом о столешницу, вложила в папку, не глядя кинула в сторону стоящей возле стены кушетки. Папка приземлилась на горку таких же папок, съехала по склону и недовольно стукнулась о пол, но доктор и бровью не повела. Закусив нижнюю губу, она протянула руки с следующей кипе документов и принялась быстро-быстро отгибать корешки с названиями, выискивая нужное.       Казалось, человека в коридоре для нее просто не существует.       — Уважаемая начальник медицинской службы и разработок Overwatch Ангела Циглер, иначе именуемая Валькирией, Серафимом и Светочем жизни! Я, директор Overwatch Генри Нолдрейт, иначе именуемый просто Генри или просто Нолдрейт, хотел бы поговорить с глубокоуважаемой госпожой с глазу на глаз, поскольку не привык просить прощения перед закрытыми дверьми!..       Дверь в кабинет главы медицинской службы и разработок открылась. Увидев доктора Циглер в самый разгар рабочего процесса, директор было замер на пороге, но секунду спустя опомнился и шагнул вперед.       — Светоч жизни? — переспросила Ангела, не поднимая головы. — Не помню, чтобы меня так называли.       — Это я на ходу придумал. Нравится?       — Не возражаю.       — Засчитаете за извинения?       — Смотря за что.       — Действительно, — вздохнул мистер Нолдрейт. — Поводов извиниться у меня явно больше одного. Что ж, я скажу вам «простите» столько раз, сколько потребуется, но сначала задам один вопрос. По шкале от одного до десяти — насколько сильно вы хотите меня убить?       — С чего вы взяли, что я хочу?       — Я видел, как вы тогда посмотрели на меня в лаборатории. Так сколько?       — Шесть.       — Боже правый! Недаром я тогда почувствовал слабость в ногах, самое время начинать бояться. Бьюсь об заклад, вы убьете меня каким-нибудь невообразимым способом, который лишит меня надежды на реанимацию или хотя бы на похороны в открытом гробу, а потом, надо думать, скроетесь от следствия с помощью ваших замечательных крыльев. Да, если кому это под силу, то только…       Ангела посмотрела на него, и Генри Нолдрейт вдруг замолчал. Слабая улыбка стерлась с его лица.       — Ладно, признаю, звучит фальшиво. Хотя у меня в голове звучало по-другому… как легкий, выдержанный юмор с частичкой уважения. Думал снять напряжение, создать непринужденную атмосферу для диалога, немного развлечь вас…       Ангела, в руках которой теперь был отчет группы реаниматологов со списком раненых в сражении, которых так и не удалось спасти, подняла брови.       — …и показать, что вы меня очень впечатлили. Очень. После лаборатории №2 мне кажется, что для достижения своего вы готовы использовать практически любые методы.       Удерживая себя в рамках вежливости, Ангела вновь опустила взгляд на документ.       — Ваша лесть очень приятна, господин директор.       — А ее вы засчитаете?..       — Нет.       — Жаль, — промолвил мистер Нолдрейт. Он осторожно прохаживался по кабинету, стараясь не наступать на разбросанные тут и там папки для документов, как и на сами документы, валяющиеся по соседству. — Тогда не буду тратить ваше время попусту и скажу, что для визита в ваше медицинское царство у меня есть несколько причин, и первая из них сводится к тому, что мне хочется совершить нечто мне абсолютно не свойственное. Я хочу сказать вам, что я…       Директор остановился перед столом напротив Ангелы.       — …виноват.        В возникшей тишине звучал лишь отдаленный гул машин, разгребающих завалы во внутреннем дворе. Доктор и директор смотрели друг на друга.       — Я виноват перед вами, госпожа Циглер. Я виноват, поскольку принял непосредственное участие в том, что имело место в лаборатории №2. Я оказывал существенное влияние на командира Моррисона, и именно благодаря моим речам он решил провести процедуру нейронной модификации так скоро. И пусть на текущий момент я всё так же уверен в оправданности риска, я допустил непростительную для руководителя небрежность, не выяснив суть ваших взаимоотношений с пациентом №13 и даже не предположив, что нечто подобное вообще может существовать. В вашей с ней связи скрывается мощнейший психологический ресурс, который мы — вы — могли бы использовать, но из-за моей недальновидности никто из руководящего состава о нем даже не знал. В результате операция едва не прошла без вас, а вы едва не заплатили непомерную цену. Простите меня.       Ангела молчала. Пауза затягивалась.       — Я понимаю наше положение и ваше состояние, — продолжил Генри, когда стало ясно, что ответа не последует. Он сложил руки молитвенным жестом и подал их в сторону доктора, будто бы стараясь втолковать нечто важное чересчур эмоциональному оппоненту. — Я понимаю, почему вы игнорировали мои попытки заговорить и не отвечали на звонки. Я знаю, что нагрянул к вам без спроса, что вы не были готовы говорить об этом сейчас, так скоро после произошедшего, и наверняка еще не оправились от обиды и гнева, которые, надо думать, лишь возросли со времени нашего предыдущего довольно скомканного диалога в кабинете у командира Моррисона. С моей стороны было бы полнейшей глупостью ожидать вашего прощения, а потому, признаюсь честно, я и не надеялся заслужить его сейчас. Я лишь хочу засвидетельствовать перед вами свою готовность продолжить сотрудничество, на сей раз более плодотворно, более открыто, и в связи с этим… м-м, доктор Циглер? Вы слушаете?       Перед Ангелой на самом чистом участке рабочего стола аккуратной стопкой лежало с десяток исписанных листов. Стопка быстро пополнялась: руки доктора Циглер поочередно ныряли в покрывающий стол ворох бумаг, выуживали новые листы и складывали к уже отобранным. Подхватив с самого края стола еще один листок и вчитавшись в название, которое она когда-то давно вывела собственной же рукой, Ангела дала директору Нолдрейту самый содержательный ответ из всех возможных:       — Хм-м.       — Доктор Циглер? — терпеливо переспросил Генри. — Не сочтите за наглость, но чем вы занимаетесь?       — Поисками, — не слыша себя, ответила Ангела.       — И что же вы нашли? Что это за бумага у вас в руках, раз вы так странно улыбаетесь?       В верху листа значилось «Пациент №13: приемы на случай острой фазы конфликта». Ниже шел список из крайне занимательных по содержанию пунктов, а после завершающего под номером «10» шла приписка. Послание гигантскими печатными буквами, которым Ангела из прошлого предупреждала Ангелу из будущего.       «ДЕСЯТЫЙ ПУНКТ — ПОСЛЕДНЯЯ МЕРА. НЕ РИСКУЙ ЗРЯ».       Предупреждение было подчеркнуто. Трижды. Заметив, что бумагу в ее руках чуть потряхивает, Ангела из будущего невесело усмехнулась.       — Ничего особенного, директор Нолдрейт, — ответила она пару секунд спустя, когда вернулась в раздражающую ее реальность. — Всего лишь мой план на крайний случай.       — Не расскажете подробнее?       — Позже, — отрезала Ангела, вложив лист с «последней мерой» в стопку. — Я тороплюсь. Крайний случай ждет.       — Я понимаю, вы спешите, но видите ли, я тут пытаюсь перед вами извиниться…       — Вы прощены.       — …что, правда?       — Вы прощены, директор. Предлагаю на этом разойтись, — автоматически сказала разумная часть Ангелы, игнорируя чувственную, которая громко настаивала на гораздо более жестком ответе. Не дожидаясь продолжения, доктор завертела головой, оглядываясь по сторонам.       — Scheiße, да где же он…       Мистер Нолдрейт моргнул. На его лице отразилось вежливое недоумение. Прищурившись, он промолвил:       — Знаете, я был свято уверен, что ваше прощение будет выглядеть несколько иначе. И наступит уж точно не сейчас. В связи с этим полагаю, что ваши слова о прощении могут значить как то, что вы, не обессудьте, пытаетесь от меня избавиться, так и то, что вы и правда…       Колющее Ангелу раздражение вдруг окрасилось ярко-оранжевым всполохом гнева. Взметнулось, раскрутилось, дотянулось до горла. Доктор стиснула зубы.       — Неужели вы и правда понимаете, почему я делал то, что делал? — очень тихо спросил директор Нолдрейт. — Вы понимаете?.. И действительно не держите на меня зла?       — Не держу.       — Вы уверены?       — Абсолютно, — бросила доктор Циглер.       Склонившись над столом, она смотрела в раскрытую красную папку, но не видела ее. Одна часть ее сознания вспоминала, где может скрываться еще один — последний — лист с вопросами для психологического сеанса, без которого она не может уйти из кабинета, а другая слушала молчание Генри Нолдрейта и надеялась, что его пустая болтовня ни о чем завершилась и директор наконец удалится. Генри молчал, и надежда росла; злость понемногу отступала, и Ангела уже передвинула к себе поближе новую стопку бумаг, как вдруг:       — Знаете, я всё же чувствую, что вы…       И именно в эту секунду, на последнем слове отзвучавшей фразы, выражающей подозрительность и интеллигентное, а потому неимоверно противное неверие мистера Генри Нолдрейта, терпение Ангелы подошло к концу.       — Директор, а директор? Сделайте одолжение, отстаньте от меня и выйдите из кабинета.       Секунда молчания. Со стороны мистера Нолдрейта раздался смешок.       — Значит, всё-таки первое, — понимающе кивнул он. — Вы просто хотели от меня избавиться. Не волнуйтесь, доктор Циглер, я уйду. Сразу же после того, как вы уделите мне минут десять-двадцать и мы обсудим крайне важные для меня вопросы.       Отвлекшись от бумажек, Ангела выпрямилась.       — Вы хотите обсудить новый способ психологической помощи для пациента №13, который я не знаю?       — …нет.       — Вы придумали новый способ обезопасить пациента №13 от «Когтя», который я не знаю?       — …жаль, но нет.       — Это вообще хоть как-то касается пациента №13?       Директор задумался.       — Интересный вопрос. Думаю, надо сказать так: это касается больше нас с вами, немного командира Моррисона и произошедшего в лаборатории №2, а вашего пациента затрагивает лишь косвенно, поскольку именно он в лаборатории и был…       В голове Ангелы пронеслось непрошенное воспоминание. Она снова видела золотые глаза, затуманенные успокоительным, снова слышала голоса, что называли ее пациента объектом исследования и выносили ему смертный приговор. Воспоминание держалось недолго, но было ярким, и вслед за ним в сознании Ангелы Циглер вспыхнула одна-единственная мысль.       Я сделаю что угодно, но этого больше не повторится.       Вновь склонившись над столом, Ангела ответила:       — Директор, прошу уйти. Мне нужно работать. Разговор подождет.       — Ангела…       — Не отвлекайте меня!       — При всем уважении, доктор Циглер, — голос директора зазвучал тверже, — мне приходится, ведь вы работаете постоянно. Как ни спрошу дежурную, вы вечно пропадаете на сеансах с тем самым пациентом. Ни вчера, ни сегодня вас не было в столовой на обеде, вы не посещаете прочих ваших подопечных, а поздним вечером, когда вы предположительно уже давно закончили рабочий день и отдыхаете в личных покоях, вас в них на самом деле нет…       — Надо же, как вы осведомлены.       — Об этом мне сказал ваш дверной звонок, когда я стучался третий раз. Причем сказал буквально! «Извините, в настоящее время доктор Циглер отсутствует», замечательно. Я ждал вас под дверью до полуночи, но так и не дождался. Неужели вы всё это время работали над следующим сеансом? Это, конечно, не мое дело, но вы вчера вообще спали?       — Да. В палате №13.       Брови директора поползли вверх. Он замер на вдохе, а его губы, раскрывшиеся было для следующей реплики, образовали идеально ровную букву «о». Тряхнув головой, мистер Нолдрейт прочистил горло и проговорил:       — Что ж, позвольте поздравить…       — Не с чем, — зло отрубила Ангела Циглер. — А чтобы было с чем, я должна закончить работу, поэтому, директор, прошу на выход.       — Ангела, ну же, — не сдавался Генри. — Разве я о многом прошу? Всего десять минут без перекладывания документов с места на место, без нервозности, без криков. Я всеми силами сейчас пытался, и, кстати, до сих пор пытаюсь создать правильный настрой, атмосферу беседы, благодаря чему мы закончим даже быстрее. Всего десять, максимум двадцать минут! Глядите, — сказал он, ткнув пальцем в настенные часы, — сейчас без двадцати семь, верно? Я уйду отсюда ровно в семь. Обещаю, стоит только стрелкам дойти до… до…       Мистер Нолдрейт умолк. Прищурился.       Ангела же, которая в этот самый момент отодвинула верхний ящик стола и бегло осматривала его содержимое, только хмыкнула. Даже не видя директора, она прекрасно знала, почему тот молчит. Она понимала, почему директор подступает к часам ближе на шаг, на совершенно ненужный шаг, якобы пытаясь рассмотреть то, что уже в действительности увидел и понял. Ангела знала, что он понял. Написанные на часах слова не понял бы только полный идиот, а, к счастью или нет, идиотом Генри не был.       Он был директором миротворческой организации Overwatch, претендующим на аристократический шарм вкупе с интеллектуальностью. И потому он просто обязан был прочитать написанное вслух — и желательно с задумчивым видом.       — Zu spät, — прочитал директор написанное вслух с очень задумчивым видом. — Это должно означать…       — Слишком поздно, — перевела Ангела.       И задвинула ящик обратно так, что стол перед ней пошатнулся.       Грохот заставил директора обернуться. Карие глаза столкнулись с небесными: в карих стелилось прохладное спокойствие, тогда как в небесных искра за искрой посверкивала ярость. Сунув отобранные листы в планшет, доктор распрямилась, обогнула стол и подошла к директору Нолдрейту к самой границе его личного пространства, и выражение ее лица заставило мужчину отстраниться.       — Я поговорю с вами, директор. Я расскажу вам, чем занималась эти дни и почему у меня было такое скверное настроение, я выслушаю вас и помогу во всем, в чем только смогу, но! Это произойдет не сейчас. Сейчас, — говорила Ангела, наставив на директора палец, — я собираюсь на сеанс к пациенту №13. Я уже давно должна быть там, но не могу уйти. Мне нужно найти последний лист из комплекта. Предупреждаю вас — как только я найду его, я сразу же уйду, и горе тому, кто в этот момент попробует со мной «поговорить».       — То есть пока вы его ищете, пока вы здесь, я всё же могу начать? И вы послушаете?       — Разве что в фоновом режиме.       — Ну хоть что-то. Бьюсь об заклад, вы уделите мне больше внимания, когда услышите мои вопросы, — проговорил Генри и перешел на деловой тон. — Итак, доктор Циглер, у меня к вам несколько тем для разговора: Джек Моррисон, операция в лаборатории №2, шлем нейронной модификации и еще пару, но начать следует с одного вопроса, который я бы назвал… да, я бы назвал его определяющим. Скажите, доктор Циглер, когда вас спросили о…       — Ваше время вышло.       — Ч-что? Это еще почему?       — Потому что вот он! Позвольте…       Наклонившись, Ангела выдернула лист бумаги прямо из-под ступни мистера Нолдрейта. Не обратив внимания на реакцию Генри, отряхнула находку, вложила в планшет вместе к остальным, замкнула зажим и шагнула к двери, которая тут же услужливо открылась. Развернувшись, Ангела ожидающе посмотрела на директора. Задержала ногу на линии детекторов, нарочито вежливо удерживая для него дверь открытой.       А директор, несмотря ни на что, был умен. Он не мог не уловить в жесте Ангелы и выражении ее лица нотки пренебрежения, а потому посерьезнел. Вмиг. Напускная приветливость исчезла так же мгновенно, как исчезает свет при отключении электричества, и директор стал куда больше похож на себя, чем минуту назад. От него вновь веяло холодом интеллекта.       — Мои вопросы, — отчеканил Генри Нолдрейт, — в большинстве своем срочные. Кроме них у меня есть предложения, замечания и огромное желание с вами поговорить, доктор Циглер, поговорить и испросить совета. Слышите? Мне нужен ваш совет, доктор Циглер… Очень нужен. Я не хотел признаваться в этом прямо, но… если я перестану заботиться об атмосфере разговора, если буду говорить четко и конкретно, мы обсудим всё предположительно быстро, хотя гарантировать не берусь. Прошу вас, давайте поговорим сейчас.       — Нет.       — Причина?       — Я уже говорила, — с нажимом ответила Ангела. — Меня ждет пациент №13, и я нужна ему гораздо больше, чем вам. Вы говорите, ваши вопросы срочные? Директор, мои вопросы — неотложные. Прошу на выход.       — Когда мы сможем поговорить?       — Не могу сказать. Сейчас я провожу с пациентом №13 практически всё свое время, сегодня снова остаюсь с ней на ночь. И нет, я остаюсь с ней ночью совершенно не по той причине, о которой вы сейчас думаете. Подробнее расскажу через несколько дней, вам и командиру Моррисону. Там и поговорим.       — Я вас понял, — ничего не выражающим тоном отозвался директор. — Но и вы поймите меня. Я не стал бы тревожить вас по пустякам, вопросы вправду срочные. И сложные, так что просто объяснить их не получится. Нам необходимо обсудить их как можно быстрее, а некоторые из них — желательно тет-а-тет, без командира Моррисона, и не через несколько дней, а сегодня-завтра. Мне бы очень хотелось, чтобы мы с вами договорились о встрече, так сказать, путем свободного волеизъявления, поскольку… поскольку я как директор могу в любое время вам эту встречу назначить. Учитывая ситуацию, в которой мы оказались, я хочу избежать проявления властности и всё же договориться. Что скажете?       — Что у вас только что появился еще один повод извиниться, — отрезала Ангела, испепеляя директора взглядом. — Назначайте что угодно и кому угодно. Меня на встрече не будет.       — Вас не беспокоит риск дисциплинарных взысканий?       — В данном случае — нет.       — Весьма и весьма самонадеянно. Интересно, что на это сказал бы ваш командир, Джек Моррисон?       — А вы спросите его, — тут же ответила Ангела. Ее голос был угрожающе тих. — Спросите. Я не могу знать наверняка, но скорее всего он процитирует вам внутренний медицинский регламент Overwatch, в котором есть пункт 5.2.8. Запомните номер, директор, и спросите о нем Джека, когда нажалуетесь на меня. Позже я попрошу Джека описать мне выражение вашего лица, с которым вы слушали его ответ. То-то мы с командиром посмеемся.       Пауза. Мистер Нолдрейт потер лоб.       — Ясно. Надо думать, этот пункт позволяет вам игнорировать любые совещания, если пациенту требуется ваша неотложная помощь?       — Вы очень проницательны, директор.       — Чувствую себя дураком.       — Привыкните.       — Ладно, предлагаю поступить следующим образом, — сказал Генри, словно не слыша доктора Циглер. Полез во внутренний карман пиджака, достал маленький белый прямоугольник. — Если вдруг мой номер у вас не определился, я оставляю вам визитку. На ней мой личный контакт, по нему я доступен двадцать четыре на семь, а для вас — хоть двадцать пять на восемь. Наберите меня сразу же, как только освободитесь, желательно если не сегодня, то хотя бы завтра. Прилечу мигом. Могу я рассчитывать на ваше здравомыслие?       — Можете.       — Отлично!       — …и мое здравомыслие говорит мне, что вы будете ждать. Столько, сколько потребуется. И лишь тогда я наберу вас. До свидания, мистер Нолдрейт.       Лицо директора скривилось.       — Даже так…       — Только так. Прошу на выход.              * * *       День пятый. 10:32.              «И он вышел.»       Номер «13» смотрел на доктора Циглер и ничего не говорил.       «Он вышел, — вспоминала Ангела. — чтобы потом вернуться. Наверняка же видел по моему лицу, что я не собираюсь ему звонить, так что попытал счастья снова. Затем снова и снова… Зная, чем и с кем я занимаюсь, зная, насколько важна моя задача, он продолжал отвлекать меня, продолжал заявлять о себе, а я злилась всё больше… Мне нельзя было поддаваться эмоциям, но, mein Gott, на нашего приставучего директора никакого терпения не хватит! Предыдущие пять дней… Право, директор выбрал худшее время для разговоров.»              * * *              То время было и вправду худшим временем для разговоров.       И не только для разговоров. Ведь эти дни — время после боя. Время подписания похоронных писем, время, когда в столовой и комнатах отдыха не слышно смеха, время торжественно-печальных залпов над гробами, время прощания с друзьями, о котором никто из друзей не просил. Просматривая мутнеющим взглядом списки погибших, Ангела не согнулась под тяжестью душевной боли лишь потому, что у ее стремлений был четкий, осязаемый ориентир. Ориентир этот был закован в больничную рубаху, связан фиксирующими ремнями, прикован наручниками к кушетке в палате №13 и нуждался в ангельской помощи как никогда остро. Сострадание к нему гнало доктора Циглер вперед, и потому для нее эти пять дней можно было охарактеризовать фразой «я помогу ей несмотря ни на что».       Что до мистера Нолдрейта, то судя по всему, для него эти пять дней были самым обыкновенным временем суток. Побывав на всех торжественных церемониях по случаю, произнеся с одной трибуны соболезнования близким всех павших, а с другой — воодушевляющую речь о том, что враг не сумел сломить миротворцев и в скором времени падет на колени, умоляя о милосердии, мистер Нолдрейт спокойно и последовательно делал свои директорские дела. Он выглядел и вел себя так, будто время предыдущих пяти дней было для него временем обычной работы, хотя, скажем прямо, оно тоже заслуживало особого названия — после произошедшего в лаборатории №2 всё следующее время для Генри Нолдрейта нельзя было назвать никак иначе, кроме как «мистер Нолдрейт, пожалуйста, проявите терпение и ни за что, слышите, ни за что и ни при каких обстоятельствах не беспокойте доктора Циглер».       К сожалению, на механических часах мистера Нолдрейта такое деление отсутствовало, а самому директору в голову благоразумная мысль о терпении так и не пришла. Вероятно, именно поэтому он решил, что первый же день после сражения за штаб-квартиру Overwatch — идеальный момент для того, чтобы отвлечь доктора Циглер от срочных дел и немного с ней поговорить.       То была его первая попытка пообщаться. Ближе к вечеру, примерно через семь часов после разговора в кабинете командира Моррисона, в ходе которого Ангела пообещала сломать директору челюсть, Генри Нолдрейт спустился к ней в медотсек. Он выяснил у дежурной расположение доктора Циглер и отправился к ней в кабинет. Он знал, что она внутри. Он звал ее, стучался, он даже позвонил ей, но дверь перед ним так и не открылась.       Вторая попытка имела место на утро второго дня и по результату ничем не отличалась от первой.       На третьей Генри Нолдрейт снова стучался в кабинет к доктору Циглер, однако учел ошибки прошлого и громко объявил, что намерен извиниться. То был второй день после сражения, часы показывали 18:33; уловка директора сработала, и дверь кабинета главы медицинской службы и разработок отворилась, однако последующий разговор был явно не тем, на что рассчитывал директор Нолдрейт. Он не знал, что Ангела накануне ночью не могла нормально спать, что в тот день она была вынуждена пропустить завтрак и обед, что она только-только пришла с сеанса с пациентом №13 и должна тут же бежать на следующий — и потому поведение доктора Циглер его удивило. Удивило неприятно. Директор оставил ей визитку, надеясь услышать звонок на следующий день, но доктор Циглер ему так и не перезвонила — ей запретили ее же настенные часы. Каждый раз, стоило ей посмотреть на время, они кричали ей «Zu spät!».       Поэтому за третьей попыткой мистера Нолдрейта последовала четвертая. За ней — еще парочку.       Поскольку все они в качестве результата принесли директору восхитительное ничего, на седьмой попытке мистер Нолдрейт был настойчив до неприличия. Вечером на четвертый день после сражения директор около полутора часов караулил доктора Циглер у дверей ее кабинета; увидев, как доктор выходит из-за поворота, смотря в экран смартфона, директор поднялся с пола и снова попросил ее «об аудиенции». И, к его удивлению, Ангела тут же согласилась.       Их разговор длился одну минуту — секунда в секунду — и полностью состоял из монолога разозленной Ангелы Циглер. Не скупясь на яркие подробности, Ангела доступно, красочно и во всем своем словесном многообразии объяснила директору Нолдрейту, что у нее нет времени на его «свободные размышления», поскольку прямо сейчас от нее зависит как будущее Роковой Вдовы, так и победа над «Когтем», о которой доктору в последнее время столько говорят. Но даже если бы от работы Ангелы не зависела столь много, Вдова продолжала оставаться ее пациентом, с которым доктор по медицинским причинам вынуждена проводить едва ли не все свое время, включая время обеда и ночного сна. Ангела не может оставить ее. Только не сейчас.        И потому, желая удостовериться, что в течение еще хотя бы пары дней ее не будут беспокоить, Ангела посмотрела на директора взглядом, не терпящим возражений, и спросила, услышал ли он ее.       Директор печально улыбнулся и сказал, что услышал.       А на следующее утро снова нашел Ангелу и заявил, что нуждается в психологической помощи.       Вот как стартовал пятый день после сражения для доктора Циглер. Начало, впрочем, было многообещающим: утро подарило Ангеле редкие два часа свободного времени, она смогла нормально поесть, привести себя в порядок и подготовиться к следующему сеансу с пациентом №13, однако стоило ей выйти из кабинета за мятным чаем, как она нос к носу столкнулась с директором Нолдрейтом, который и обрадовал ее приятной новостью. Заблаговременно потратив сорок минут на оформление медкарты, поиск белой медицинской рубахи и параллельное испитие утреннего кофе, Генри Нолдрейт официально стал пациентом Ангелы Циглер — и намеревался получить свои две минуты разговора с ней в рамках сеанса психологической помощи, которую доктор теперь была обязана оказать.       Не сумев придраться к документам, Ангела заявила, что у нее есть дела поважнее.       Директор парировал тем, что у доктора не бывает дел более важных, чем забота о пациентах.       Ангела ответила, что наличие нескольких пациентов у одного доктора неизбежно приводит к тому, что пациенты получают помощь по очереди. И поскольку в мире будущего, где хакеры могут уходить в невидимость, а светом можно сращивать кости, до сих пор не изобрели полностью автономную машину времени (хроноускоритель не в счет), Ангеле придется заботиться о пациентах последовательно, распределяя их в порядке понижения срочности. Вряд ли нравственные страдания Генри могут сравниться с болью пациента №13, поэтому директору Нолдрейту — «mein Gott, какая жалость!» — придется немного подождать.       Не теряя спокойствия, директор отметил, что дать оценку его нравственным страданиям без проведения сеанса — логическая ошибка, которую Ангеле Циглер совершать никак не пристало. Оценить страдания, а значит, и нужду пациента в помощи, можно либо хорошо его зная, либо поговорив с ним, а такой разговор невозможен без проведения сеанса психологической помощи. Раз уж Ангела и Генри плохо знают друг друга, а сеансов с Генри у Ангелы еще не было, она не может сделать правдоподобное предположение о его эмоциональном состоянии и должна поговорить с ним, для чего ей необходимо начать психологический сеанс. Сам факт того, что директор — известный всем как личность сдержанная и психически устойчивая — пришел к Ангеле и открыто признался в том, что нуждается в психологической помощи, должен свидетельствовать, что дело и впрямь срочное, а помощь директору необходима, черт подери, прямо сейчас. Это, сказал директор, идеально согласуется с пунктом 4.2.17 внутреннего медицинского регламента Overwatch, согласно которому медицинский работник не имеет права проигнорировать необходимость оказания неотложной помощи под страхом обвинения в халатности и последующего увольнения. Заметив выражение лица доктора Циглер, Генри поспешил добавить, что никогда и не думал обвинить ее в халатности и уж тем более увольнять, просто хотел «расставить акценты».       Ангела же посоветовала выбросить акценты в мусоропровод и цитировать положение регламента до конца. Действительно, работники медицинской службы не могут отмахиваться от просьб о помощи без хотя бы поверхностного анализа ситуации, однако абзац второй процитированного пункта, который Генри по чистой случайности (конечно же случайности) забыл воспроизвести, гласит, что доктор при необходимости неотложной помощи обязан либо оказать ее самостоятельно, либо перепоручить ее оказание иному работнику в рамках своих полномочий, если посчитает таковое допустимым и целесообразным. Далее Ангела вспомнила, что под ее началом всё так же числятся сотрудники, готовые в случае необходимости принять на себя часть работы своего начальника, а значит, Ангела не обязана заниматься директором самостоятельно. Ей лишь нужно найти свободного работника в своем подчинении и перебросить на него дело новоиспеченного пациента Нолдрейта. Глядя директору прямо в глаза, Ангела пообещала найти сотрудника с самым плохим настроением и самой тяжелой рукой, что гарантированно сделает психологический сеанс для Генри эффективным — и незабываемым.       На что директор осторожно заметил, что его «психологическая травма», с которой он не может справиться самостоятельно, неразрывно связана с (загнул один палец) Ангелой Циглер и (загнул второй) произошедшим в лаборатории №2, что накладывает на него серьезные ограничения в обсуждении проблемы с кем-либо, кроме Ангелы. Обсуждать доктора Циглер с одним из ее подчиненных, пусть даже обезличенно, Генри не сможет в силу «довлеющей над ним деловой этики», а что до неудачной операции над пациентом №13, то все ее детали строго засекречены. Стало быть, кого бы ни назначила ему в психологи доктор Циглер, все сеансы заранее обречены на провал, ведь Генри обязан молчать. Единственный, с кем директор сможет говорить открыто, кому может довериться и от кого ожидает реальной помощи — доктор Ангела Циглер. Тот самый человек, что в присутствии минимум двадцати свидетелей, включая командующий состав, смог перешагнуть через себя и отчаянным рывком спасти своего пациента в лаборатории №2. Тот, кто способен на невозможное.       Так говорил директор.       Он стоял перед доктором и молча ждал ее ответа. Пусть его взгляд был серьезен, Ангела чувствовала, что директор в глубине души гордится собой — он явно был доволен тем, как использовал медицинские правила Overwatch против доктора Циглер и навязал ей свои правила игры, он явно получал от происходящего удовольствие и тщательно это скрывал. Сыграть роль пациента, чтобы заставить Ангелу поговорить — вероятно, очень приятная победа для мистера Нолдрейта…       Ангеле очень хотелось разозлиться. В смысле, стать еще злее, чем до этого. По примеру предыдущей встречи с директором она вдохнула глубже, собираясь выплюнуть ему в лицо пару аргументов, но огонь эмоций внутри нее вдруг замерцал, стоило ей вспомнить о своем главном приоритете. О том единственном пациенте, вокруг которого уже полтора месяца вращались ее мысли.       Она вспомнила о ней.              * * *       День пятый. 10:35.              «И тогда я вспомнила о ней, — думала Ангела, смотря на дверь палаты №13. — Она… наверное, ничто не могло сильнее напомнить мне, что я не должна прохлаждаться в коридорах и тратить время на пустые разговоры. Я должна была вернуться к ней, к моему главному пациенту, ведь она нуждалась во мне как никогда раньше. Я знала, о да, знала, каким способом могу оказать ей психологическую помощь — я разработала план, уже тогда просчитала его до последнего пункта, прогнала в сознании больше десятка раз и чувствовала, что план близится к финалу, до которого — рукой подать… План требовал моего присутствия. План требовал, чтобы я как можно скорее заняла положенное мне место. Стул возле стены в палате №13.»       Номер на двери палаты слушал мысли светловолосого доктора. Молча.       «Но еще план требовал, чтобы мне никто не мешал, — вспоминала Ангела. — А вид нашего директора красноречиво показывал, что тот не отвяжется. За предыдущие четыре дня он добивался моего внимания с таким старанием, что еще один отказ его бы не остановил — лишь дал бы повод преследовать меня и дальше, выдумывая всё новые способы добиться разговора. Что он сделал бы в следующий раз, позвонил бы мне на коммуникатор? Или опять на личный номер мобильника, который я ему не давала? Или постучался бы в палату №13 прямо во время сеанса, в переломный момент… Verdammt, я не могла этого допустить. Просто не могла.»       Номер «13» смотрел на доктора с упреком.       «Я не могла иначе, — повторила про себя Ангела, опустив голову. — так что пришлось действовать радикально. Если он на меня после этого разозлится, если командир объявит мне выговор, если уволит — быть посему. Но то был единственный способ оставить нас с ней в покое. Да даже если бы после всех этих слов полчаса назад Генри поклялся, что больше никак нам не помешает, я бы не успокоилась. А он даже не клялся.       После всех его слов… Нет. У меня не было выбора.»              * * *       День пятый. 10:01.              — Господин директор, помнится мне, вы обещали говорить быстро и конкретно.       Мистер Нолдрейт вздохнул, но ничего не ответил. Тон сидящей напротив него Ангелы Циглер недвусмысленно намекал, что сейчас лучше помолчать.       — Вы обещали, и потому я согласилась на этот чертов сеанс, но прошло уже двадцать минут от разговора, и что мы имеем? Ничего! Verdammt, ничего по существу! Признаться, я уже не понимаю, что с вами происходит. Вы отвлекали меня, вы вмешивались в мою работу, потому что, видите ли, вам нужен был совет, и что сделала я? Я не обругала вас последними словами, хотя очень хотелось, я согласилась провести с вами сеанс…       — Благодарю за одолжение.       — И нечего плеваться ядом, директор, — отбила доктор Циглер. — Вы просили разговор, вы его получили. Хотела ли я проводить с вами сеанс? Не стану врать, не хотела. Не в моих обычаях подыгрывать тем, кто договаривается за моей спиной с моими работниками, кто подделывает медицинские карты, пытается заставить меня тратить время на себя любимого и при этом изображает из себя пациента. Тем не менее, я пришла и была готова слушать вас. Заранее предупредила, что времени у нас мало, что вы должны говорить конкретно, ну, а что сделали вы?       Ангельский голос зазвучал тише. И опаснее.       — Вы, господин директор, начали рассказывать мне про линейные уравнения. В общем виде. Удивительно, но это хоть как-то относилось к вашей проблеме, — Ангела вернулась на предыдущий лист планшета и всмотрелась в строчки. — Когда я уже не смогла выносить ваши рассуждения ни о чем и задала пару вопросов, мы выяснили, что вы испытываете приступы сильной тревожности и даже паники, которая возникает по причине неопределенности будущего. Так, директор? Неизвестность, которую вы метафорически назвали «иксом в уравнении жизни», пугает вас и не дает принять некое важное решение, по которому вы и хотели посоветоваться со мной… принимается. С этим можно работать. Но как мне работать с прочими вашими словами? При всем желании я не понимаю их, директор! Я спрашиваю вас о решении, по поводу которого вы просите совета, а вы мне отвечаете…       — Что не могу о нем рассказать.       — Браво! Вы не можете рассказать мне о решении, но просите моего совета, чтобы таковое принять. Как я могу помочь вам, не зная о вашей проблеме абсолютно ничего? Я уточняю — вы мнетесь, я спрашиваю — вы молчите, ну точно грабитель на допросе! Я прошу дать мне хоть что-то для работы, хоть какую-то зацепку, а вы!..       Ангела всплеснула руками.       — Доктор Циглер, — проговорил Генри, явно силясь говорить спокойно. — Я столкнулся с непредвиденными трудностями. Только что. У меня есть веские основания о них вам не рассказывать…       — Поправьте меня, если я ошибаюсь, но разве это не делает наш сеанс бессмысленным? Почему бы тогда не прекратить его прямо сейчас?       — Потому что я не могу уйти, — твердо сказал мистер Нолдрейт. — Я должен кое-что понять. Я уверен, что смогу спросить у вас совета, одновременно ничего вам не рассказав. Мне нужно только пару минут, чтобы выбрать правильные слова, преподнести тему для разговора в нужном свете…       Медицинский планшет доктора Циглер лег на стол справа от ее кресла. Сверху на планшет со стуком приземлилась ручка. Откинувшись на спинку, Ангела принялась медленно, с силой тереть глаза, как после долгого сна, затем просто закрыла лицо руками и тяжело перевела дух. Сквозь прижатые ладони раздалось долгое предложение на немецком, и у директора Нолдрейта хватило ума не просить доктора перевести.       — Директор, — устало проговорила она, — преподнесите вашу тему прямо и конкретно. Как и обещали.       — …       — Директор? Ah, nein, das geht wirklich nicht…       — Об этом говорить труднее, чем казалось.       — Мы на сеансе психологической помощи, директор. Здесь всегда «труднее». Но так или иначе все начинают говорить о своей проблеме. Предлагаю начать и вам.       — …       — Если вы не можете о ней рассказать, то зачем вообще пришли?       — …всё не так просто, доктор.       — Упростите.       — Не могу.       Директор потупил взгляд. Говорил скорбно, будто сопротивляясь некоему неприятному чувству, и в своей сдержанной печали мог бы вызвать сострадание, но реакция Ангелы Циглер все же стала другой.       — Не можете? Какая жалость, а я вот могу. Я смотрю на вас, слушаю, как вы тратите мое время на общие фразы, и понимаю, что вашему странному поведению есть как минимум два объяснения. И оба — не в вашу пользу.       — Почему же? — вскинул голову мистер Нолдрейт. — В чем вы меня подозреваете, доктор Циглер?       — Вариант первый. Простой, простительный и маловероятный. Вам нечем заняться, и вы решили поиздеваться надо мной. Мотивы? Возможно, чтобы вернуть должок за сорванную операцию в лаборатории №2. Нечего на меня так смотреть, директор, я же сказала, вариант маловероятен. Я назвала его для полноты картины, но деньги бы на него не ставила — вы слишком умны для такого жалкого способа издевательства, кроме того ранее вы никогда не показывали себя мстительным или мелочным.       — Приятно слышать.       — Вы умны, — не слыша директора, продолжила Ангела. — И потому второй вариант куда более реален. А это вариант аморальный, непростительный и куда более страшный для вас, поскольку чреват переломом челюсти. Причем множественным.       Они сошлись в поединке взглядов. Победителя не было.       — Предполагаю, что вы забалтываете меня, директор. Не знаю, для чего именно, но скоро придумаю. Возможно, вы просто отвлекаете внимание, а пока мы здесь с вами ругаемся, кто-то вроде Джека Моррисона готовится без моего ведома во имя великих целей сделать с пациентом №13 нечто такое, что я бы совершенно точно запретила. Скажете, я ошибаюсь?       Брови директора сошлись на переносице. Так он смотрел бы на человека, который плюнул ему в лицо.       — Невероятно…       — Что вас удивляет?       — Вы ведь действительно так думаете.       — Я допускаю такой вариант, — спокойно поправила Ангела. — Пока что просто допускаю, а всё потому, что вы не оставили мне выбора, господин директор. Вы не говорите со мной откровенно. У меня нет иных объяснений.       — Хотите, чтобы я поговорил с вами откровенно, доктор Циглер?       — Да, было бы очень…       — Взгляните!       Резкий выкрик заставил Ангелу вздрогнуть; одновременно с ним директор бросил Ангеле нечто маленькое, что ее рука тут же инстинктивно поймала.       — Посмотрите на меня, доктор Циглер. Посмотрите и скажите, что видите!       То был гостевой пропуск директора Нолдрейта на объекты Overwatch. Пластиковый прямоугольник с чипом и фотографией, на которой легко угадывался сам директор: те же коротко стриженные черные волосы, тот же идеальный пробор, нос с горбинкой, высокие скулы. Он смотрел с фотографии спокойным взглядом человека, что чувствует себя перед объективом вполне естественно и оформляет пропуск на секретные объекты явно не в первый раз. Именно этого человека Ангеле полтора месяца назад представили как директора Overwatch, когда она познакомилась с ним в кабинете командира Моррисона.       Но сегодня в кресле напротив доктора Циглер сидел уже не он.       О том говорило выражение его лица. Еще пять минут назад истина скрывалась глубоко, скрывалась умело, но, в конце концов, всякое притворство полетело к черту, когда на волне гнева директор показал доктору Циглер свое настоящее настроение.Приглядись внимательнее — и увидишь, что линии лица Генри ужесточились, очертились острее, стали резче, как если бы мастер, создавший Генри Нолдрейту маску на сегодня, проснулся утром сильно не в духе и работал резцом куда быстрее обычного, высекая из холодного мрамора директорское лицо едва ли не с остервенением. По спине Ангелы пробежал холод, когда она вдруг поняла, что на самом деле видит такое выражение на лице мистера Нолдрейта далеко не в первый раз — ей случалось и раньше за последние пять дней, но состояние директора менялось слишком неуловимо, а Ангела была слишком разражена или зла, чтобы заметить, что директор смотрит на нее таким взглядом.       Генри Нолдрейт смотрел на Ангелу иначе. В его глазах, раскрытых чуть шире необходимого, за ширмой злости виднелась растерянность. Тревога. В них бился необъяснимый страх, что преследует разумного человека везде и всюду и в любом, даже самом безопасном месте на свете не дает ему спокойно уснуть. Не иллюзорный, но реальный и в своей реальности пугающий, страх скрывался в Генри слишком глубоко и явился Ангеле лишь сейчас, во вспышке своего обладателя. И сейчас, глядя на директора, непроизвольно сжав в ладони его гостевой пропуск, доктор с ёкнувшим сердцем осознала две важные вещи.       Первая — по крайней мере в части своего страха директор ей не врал.       И вторая — Ангеле уже доводилось видеть такой страх в чужих глазах. Точно такими же глазами на нее однажды смотрел пациент №13, когда понял, что рассказанные ему сказки не соответствуют реальности.       — Verdammt… — вырвалось у Ангелы.       — Именно! — дрогнувшим голосом отозвался директор Нолдрейт. — Рад, что мы это выяснили!       — Почему вы не сказали мне раньше?       — А почему я должен был? Почему для нормального разговора с вами мне обязательно нужно обнажиться, впасть в эмоции, раскрыть перед вами душу?! Тема, с которой я пришел к вам, этого вовсе не требует! Так почему…       Мистер Нолдрейт вдруг запнулся — его речь словно налетела на некий незримый барьер. Директор закрыл рот, смежил веки и медленно выдохнул через нос. Затем снова посмотрел на доктора Циглер.       — Честно вам скажу, я удивлен. Такого со мной еще не было! Я отменяю планы, переношу официальные мероприятия, выкраиваю время для встречи, прилетаю в штаб-квартиру и лично прихожу к вам в кабинет, пытаюсь, простите за жаргон, урвать хоть полминуты разговора с вами, а вы… Разве вчера там, в коридоре перед вашим кабинетом, я не объяснил вам, что мне обязательно нужно переговорить именно с вами? Что это крайне срочное дело, и ваше содействие необходимо мне буквально сию же секунду? Неужели после всего этого вы, доктор Циглер, мне не верите? Я не пытаюсь отыгрывать роль пациента, — бросил он, будто читая мысли Ангелы. — Не пытаюсь навредить Роковой Вдове. Я пришел сюда потому, что мне действительно необходима ваша помощь. Я не дурак и прекрасно понял еще вчера, что вас сейчас нельзя отвлекать, ведь вы заняты крайне ответственным делом… но я не мог поступить иначе. Если мы в ближайшее время не поговорим как следует, то велика вероятность, что вместо одного психически ненормального пациента у вас будут уже двое.       Брови Ангелы дернулись вверх.       — Утрирую, конечно, — хмыкнул Генри. Поправил манжету. — Сумасшедшим я вряд ли стану, но внутренний дисбаланс наверняка повлияет на мое решение, а оно нам надо? Не надо. Мне нужно знать, что мои умозаключения построены в верном направлении, мне нужно перестать бояться, что неизвестные в этом уравнении повлияют на результат н-н… непредсказуемым образом. И для этого мне нужна ваша помощь. Ваша способность к аналитике, ваша сообразительность… и ваша способность дать совет, не зная картины в целом.       — Я не смогу помочь, если ничего не буду знать.       — Я сказал «не зная картины в целом». Видимо, мне все же придется рассказать вам хотя бы часть, хотя изначально я не планировал, поскольку…       А дальше Ангеле довелось наблюдать феномен, который она знала очень хорошо. Она наблюдала его на каждом первом сеансе психологической помощи и потому не удивилась, когда время вокруг нее вдруг изменило свой бег.       Время замедлилось.       Практически остановилось.       Затем, за крошечный хронологический период, равный примерно половине секунды, в мозгу доктора Ангелы Циглер активизировались сети нейронных связей. Широкие, разветвленные, тянущиеся от верхов кратковременной памяти до самых темных умственных глубин, эти сети и переплетения включались в ее голове всякий раз, стоило ей ощутить, что ее пациент нуждается в помощи. До сей поры мистер Нолдрейт не походил на «классических» пациентов; его привычный социальный облик утонченного, немного задумчивого лидера-интеллектуала как-то не вязался с образом просителя, ищущего спасение, и потому Ангела даже не рассматривала такую возможность. Однако он показал ей нового себя. Показал, пусть и мельком, обычные и совершенно естественные человеческие эмоции — растерянность, тревожность и страх. Стоило свыкнуться с ними, осознать их, дополнить ими образ Генри Нолдрейта — и огоньки мыслительных импульсов в сознании доктора Циглер заплясали, замелькали, и не успел директор сказать следующее слово, как они призвали Ангеле на помощь ее самого верного и преданного советника.       И тогда, растягивая секунды в часы, с Ангелой Циглер заговорил ее внутренний голос.       Допускаем, что он действительно нуждается в помощи. Допускаем, что он хочет, но не может рассказать детали. Почему он не может?       Версия 1. Ему запрещают правила секретности.       Анализ: по его словам, проблема неразрывно связана с нами, операцией в лаборатории №2, Джеком Моррисоном и косвенно касается пациента №13. По всем этим темам ты обладаешь высшим уровнем допуска к секретным данным, точно таким же, как у директора, что дает вам право свободно поговорить. Версия маловероятна.       Версия 2. Тема и ключевые детали слишком личные — для него.       Анализ: поведение директора соответствует типичной модели сражения с самим собой, когда желание рассказать перебивается сильным чувством дискомфорта. При этом все указанные темы являются рабочими вопросами, а психический тип личности директора не предполагает привязанностей к вопросам такого рода. Разве что Генри Нолдрейт тоже влюблен в пациента №13. Или в тебя. Или в Джека. Версия маловероятна.       Версия 3. Тема и ключевые детали слишком личные — для тебя.       Анализ: это идеально объясняет промедление директора. Он силится подобрать слова так, чтобы не задеть тебя, чтобы ты не прервала встречу преждевременно. После лаборатории №2 и последних пяти дней у него есть основания бояться твоей импульсивности. Версия вероятна. Примечание: единственным вопросом, который является для тебя личным и который вы с директором могли бы обсудить, остается пациент №13. Ранее директор говорил, что коснется его лишь косвенно. Нужно учитывать, что директор мог врать и теперь будет аккуратно подводить разговор к пациенту №13 в целях, которые тебе не понравятся.       Версия 4. Директор отвлекает внимание, чтобы ты не мешала реализовать некий тайный план в отношении пациента №13.       Анализ: директор не отверг твое обвинение. Не представил контраргументов. Его последние слова в отношении пациента №13 звучали как «снайперша с холодным сердцем», которой он собирался пожертвовать во имя общего блага. Ты не знаешь, изменилось ли его отношение после сцены в лаборатории №2. Поправка: ты можешь с уверенностью предположить, что его отношение не изменилось — три дня назад, когда он просил прощения перед тобой в кабинете, он извинялся за что угодно, только не за саму операцию и сказал, что до сих пор «уверен в оправданности риска». Он до сих пор считает пациента №13 объектом исследования. Вероятность версии повышена.       Но не забывай, что директор умен. Если бы мы были препятствием в его планах, он мог бы избавиться от нас проще и легче. Директор мог бы сфальсифицировать чрезвычайную ситуацию на удаленном объекте, чтобы заставить тебя покинуть штаб, мог подстроить поломку дверей в твоих личных покоях, мог подсыпать в еду слабительное. Ему необязательно отвлекать тебя лично, если он действительно хочет от тебя избавиться. Дополнительный аргумент — ты постоянно контролируешь ситуацию в палате №13 через экран телефона. Пациент на месте. Никто не пытается переместить ее. Вариант маловероятен. Поправка: цели директора могут быть множественными. Выдвигаем версию 4.1.       Версия 4.1. У директора есть тайный план в отношении пациента №13, но он нуждается в информации от тебя.       Анализ: это объясняет, почему пациента не пытаются забрать из палаты и почему директор говорит с тобой лично. Он хочет выяснить нечто, без чего план не реализовать, и лишь потом даст команду на старт. С учетом допущения, что его отношение к пациенту №13 не изменилось, а сражение за штаб-квартиру заставляет командиров нервничать и торопиться только сильнее, версия наиболее правдоподобна. Дополнительно учтем, что после твоего вранья в лаборатории №2 командование считает, что без твоих секретов к пациенту №13 не подобраться. Вероятность версии максимальна.       Примечание: версия наиболее опасна и подлежит проверке в первую очередь. Переходим к действию.       Действие 1. Снимай с него психологические барьеры один за другим. Смягчи атмосферу добрым словом, успокой его непринужденной похвалой и проработай версии 3 и 4.1.Разговори его, вынуди задавать вопросы, а если задаст вопрос о пациенте №13 — приготовься поддерживать легенду. Вперед.       И время тут же восстановило темп. Плывущий в замедлении директор вновь обрел жизнь и движение.       — … не планировал погружать вас в детали…       — Почему вы не планировали? — мягко вмешалась доктор Циглер, старательно успокаивая дыхание. — Это ведь нелогично, директор. А вы, насколько я вас знаю, никогда не поступали нелогично.       — Действительно, — чуть погодя кивнул директор.       Его плечи расслабились. Ангела записала это в уме себе в плюс, а директор между тем продолжил:       — Я всегда старался поступать логично. Поступать правильно…       — Уверены, что логично всегда означает правильно?       — Термин «логика» с древнегреческого переводится как «наука о правильном мышлении», так что я бы согласился. Хотя знаете, вашу точку зрения как обратную тоже можно поддержать. Логичное может не совпадать с правильным, как не совпало в лаборатории №2, ведь совершенно логичная жертва с точки зрения морали была неправильна.       — Уточняющий вопрос, — проговорила Ангела, старательно игнорируя слова «совершенно» и «логичная». — Что вы в таком случае имеете в виду, когда говорите, что всегда старались поступать правильно? Правильно с точки зрения логики?       — Отличный вопрос, доктор Циглер, потому что вот здесь-то и начинаются сложности. Вы должны понимать, что логика не является для меня самоцелью. Она лишь инструмент достижения иных целей.       — О каких целях идет речь?       Мистер Нолдрейт приподнял брови. Задумчиво посмотрел в пространство перед собой.       — Общечеловеческие цели мира и процветания. Общее благо. Если конкретнее и без пафоса, повышение общего уровня благосостояния общества, уровня безопасности и прогнозируемости будущего, создание новых путей развития… Жизнь. Безопасность. Комфорт. Именно в таком обществе я хотел бы жить. В обществе более совершенном, где не нужно каждый день бояться о дне завтрашнем. Такова моя цель, и я уверен, что ее может разделить каждый разумный человек, ведь вряд ли хоть кто-нибудь согласится просыпаться день ото дня в ожидании очередных неприятных сюрпризов.       — После последних пяти дней я просто не могу с вами не согласиться, господин директор.       Генри рассмеялся. Легко и искренне. Слушая очередную настоящую эмоцию своего пациента и памятуя, что должна оставаться начеку, Ангела позволила себе украдкой улыбнуться.       — Таковы мои цели, — повторил директор. — Ну, а логика учит меня достигать их, и ключевым уроком логики я считаю правило трех критериев. Знакомо? Это правило «цель-результат-затраты», а именно — наилучшим считается решение, при котором поставленная цель достигается с наибольшим результатом при наименьших затратах. Вот какие решения я ищу, доктор, и вот какое решение будет логичным и правильным.       Не дай ему молчать. Задавай вопросы, раскручивай его, раскручивай!       — Вам легче принимать решения, если они обоснованы логикой?       — Легче, — кивнул директор, смотря куда-то в прошлое. — Хотя она помогает не всегда. Я пытаюсь мыслить логически при любом раскладе и благодаря этому могу спокойно отдыхать по вечерам, но иногда… иногда логика не спасает от ошибок. Я могу не иметь информации, не знать обстоятельств — поэтому я не учитываю их при логической работе, но они всплывают после принятия решения и показывают мне, что я решил неправильно. Такие ситуации случались не раз и не два, доктор Циглер. За одну из них я недавно извинялся в вашем кабинете. Недостаток знания делает логику несовершенной, а несовершенная логика ведет к ошибкам. Я знаю этот риск, чувствую его, и это… это заставляет меня сомневаться в решении, сомневаться в его правильности, пусть я и должен принять его.       — Вы говорите о конкретном решении, верно? О том самом, по поводу которого хотите спросить моего совета. И вы не уверены в нем, поскольку…       — …поскольку с трудом могу оценить его на правильность, — подхватил директор. С помощью Ангелы он всё охотнее брал слово. — В этом случае, доктор, категория правильности, которой я привык оперировать довольно непринужденно, начинает размываться, потому что я не вижу картины в целом. Это повышает риск ошибки. Сколько бы я ни натаскивал себя на логическое мышление, ошибок не избежать, ведь иногда решение, которое кажется логичным и правильным, спустя время покажет себя как совершенно глупое и потому неправильное… Поясню. Представьте, что вам в борьбе за территорию необходимо уничтожить условного противника. У вас есть мощное оружие, скажем, ракета с ядерной боеголовкой, которая гарантированно убьет всех врагов до единого. Что кажется логичным? Максимальный эффект с минимальными затратами — потрать ровно одну ракету и победи в войне. Однако нельзя забывать, что война велась за территорию. И если вспомнить, как на территорию воздействует ядерный взрыв, на ум приходит совсем иной ответ — ракету использовать нельзя, потому что после использования мы, пусть даже победив в войне…       — …будем господствовать над руинами.       — Именно! Вот так ответ меняется на прямо противоположный. А причиной тому стал всего один фактор — знание о силе ядерного взрыва. Но пример с ракетой-войной-территорией довольно прост, здесь всё однозначно, потому что у вас есть информация — вы понимаете силу взрыва, вы знаете, что территория будет разорена, это не отвечает вашим целям, и потому вы говорите твердое «нет». А теперь представьте, что мы говорим о другом оружии. Его сила вам неведома. Вы не знаете до конца, как оно действует, но лучше у вас ничего нет, и кроме того вы подозреваете, что таким же оружием или его аналогом вооружены ваши враги… чувствуете? Стоит нам добавить новые переменные, как ответ перестает быть однозначным. Будет ли правильно использовать оружие без исследований, без испытаний, не зная всей его силы, лишь бы только победить врага и получить гарантию, что он не сможет, не успеет использовать свое оружие против нас? А если при этом пострадает кто-нибудь из наших друзей, союзников? А если половина союзников умрет? А если в этой половине — гениальный ученый, великий политик, священник и, скажем, несколько беременных женщин, ими можно пожертвовать? Правильно с одной стороны, неправильно с другой… С одной стороны, интересы большинства превалируют над интересами меньшинства, так что жертва допустима. С другой стороны, жертва может оказаться настолько аморальной, может так сильно возмутить общество, что в нем наметится раскол, возрастут конфликты, что затруднит достижение общего блага, а это, на минуточку, наша исходная цель. Понимаете? Ради спасения общества иногда необходимо делать страшные вещи, но если они слишком провокационны, то общество, уже спасенное с их помощью, может взбунтоваться и не принять их, а это признак неправильного решения. И ведь общество может сглупить, доктор Циглер. Общество — капризный ребенок, которому не понравилось, что родитель отдернул его руку от огня. Ребенок в злости кричит, пинает родителя, но знаете, в чем отличие метафоры от реальности? Если ребенок пнет родителя, родитель только хмыкнет, а вот если общество «пнет» своего спасителя… не будет больше спасителя. Рад бы сказать, что это лишь страх, субъективная оценка и так далее, только вот история Overwatch этот страх подтверждает. Нашей организации уже случалось получать от общества пинок побольнее.       — Понимаю, о чем вы.       — Прошу вас.       — Blackwatch.       — В точку, доктор Циглер. История девятилетней давности, помните? Венеция, Риальто, богатый влиятельный бизнесмен Антонио Бартолотти вместе с не менее богатыми и влиятельными друзьями поставляет оружие террористам из «Когтя». Что мы видим? Беззаконие. Во всей красе. Возмутительное в своей безнаказанности, ведь любое следствие, начатое в отношении мистера Бартолотти, заканчивалось подозрительно быстро, и результат всегда был один — Антонио гулял на свободе. Антонио был свободен, а тем временем по всему свету с офицерами полиции, что вели его дела, случались странные вещи: один оказался в психиатрической лечебнице с внезапно выявленной шизофренией и каждую ночь панически кричал, другой пропал без вести, третий, как рассказывали его соседи, в спешке собрал вещи и уехал в неизвестном направлении, ну, а четвертый, мистер Дин Коулбар, просто повесился у себя же дома, в гостиной. Не смог вынести потерю супруги, которая по странному стечению обстоятельств была зверски убита маньяком всего через три дня после того, как ее муж приступил к делу Антонио Бартолотти.       Гробовая тишина. Директор и доктор молча смотрели друг на друга.       — Хорошим ли человеком был Антонио? — едва слышно спросил Генри. — Мы с вами знаем ответ, доктор Циглер, но общество не знало. Общество предпочло не видеть. Но стоило только ударному отряду Blackwatch убить Антонио, как общество тут же взъярилось, распушило перья и заверещало во всю силу своей детской глотки. Дескать, как же так! Называете себя миротворцами — и убиваете без следствия? Убиваете просто так? Я помню тот скандал, доктор Циглер, помню возмущенные крики, и знаете что? Мне стыдно. Стыдно за них. Они кричали о самоуправстве, об убийстве без следствия, о волках в овечьих шкурах… но никто из них не кричал, когда счастливая, идущая домой из женской консультации Селена Коулбар пропала на сутки и затем была найдена в парке неподалеку, найдена в разных его частях. Журналисты, пресса, где же вы? Почему ваши рупоры вдруг замолчали? Почему в момент, когда гласность нужнее всего, она теряется, прогибается под звонкой монетой и крепкой угрозой? Разумеется, они не слышали моих вопросов, а если бы и услышали, то вряд ли ответили бы. В конце концов, они были очень заняты линчеванием своего спасителя Blackwatch, они копались в слухах и множили их, они радовались пятну на репутации Overwatch так, будто наступил красный день календаря… Результат всего этого безобразия вам известен, доктор Циглер. Вы не хуже меня помните, что акт Петраса был принят в том числе из-за венецианского инцидента. Overwatch отправили на дно истории, а причина тому? Неправильные решения.       Не глядя на Ангелу, мистер Нолдрейт поднял указательный палец вверх.       — Решение убить Антонио было принято импульсивно. Без учета всех фактов. Решение не учитывало моральный элемент, важность общественного одобрения и репутационные риски. Без них решение было вполне логичным, однако именно эти переменные в итоге сделали его полностью неправильным.       — И сейчас вы боитесь повторения чего-то подобного, верно?       — Я не хочу ошибиться, — просто ответил директор Нолдрейт. — А логика, мой единственный инструмент в борьбе с ошибками, дает сбой из-за недостатка информации. Она подвела Габриэля Рейеса в венецианском инциденте. Она подвела меня в лаборатории №2. Решение кажется полностью логичным с учетом всего, что было известно, но затем появляется новый фактор — и вот решение уже нелогично. Неправильно. Иногда я думаю, а как бы поступил на месте командира Моррисона? Или Габриэля Рейеса? Решился бы я убить Антонио, вместо того чтобы просто задержать его и доставить в Overwatch для допроса, как изначально и планировалось? И, признаюсь честно, я не знаю ответа. Эффективность советует пристрелить ублюдка на месте и избавиться от множества проблем, однако если общество при этом ополчится на Overwatch… Нелогично убирать одну из фигур «Когтя» ценой всей организации Overwatch. Жертва слишком велика, несоразмерна. Но что же, оставить Антонио жизнь? Покорно промолчать, когда следствие опять заглохнет, а он с ухмылкой покинет камеру изолятора? Едва ли это выход. Оба варианта недопустимы, а значит…       Генри вдруг осекся.       — Значит, нужен третий.       — Третий, — эхом повторила Ангела, когда молчание стало невыносимым. — И какой же третий вариант вы придумали, директор?       Генри смотрел на нее, словно раздумывая, продолжать ему или нет. Видимо, спокойствие и заинтересованность в голосе доктора Циглер убедили его, потому что со стороны директорского кресла раздалось тихое:       — На самом деле вариантов несколько. Перечислю от более миролюбивого к менее… Первый — публично подставить Антонио так, чтобы общество растерзало его самостоятельно. Второй — подстроить его смерть любым из доступных способов, включая различные сильнодействующие яды или меткого убийцу с дальнобойной винтовкой. Третий — отправить за ним отряд без опознавательных знаков, привезти в Overwatch на допрос, пытками выдавить из него всю информацию о «Когте», убить его, а затем оформить его смерть как несчастный случай где-нибудь очень далеко от Overwatch. Четвертый — оставить его в живых, но превратить в марионетку, а для эффективного шантажа разыскать его родных и близких…       Сердце Ангелы забилось быстрее. Покрепче сжав планшет, она сумела скрыть дрожь в руках, но Генри Нолдрейт всё же был очень умен.       — Я не хотел напугать вас, доктор Циглер…       — Мне просто странно слышать, как вы говорите о пытках и убийстве так, будто они уже стали нашим обычным методом работы…       — Напомните, сколько оперативников «Когтя» вы убили из своего пистолета пять дней назад? И скольким вы обеспечили милосердную смерть от выстрела в голову, а не оставили корчиться в агонии, например, от попадания в живот?       — Я ни разу не убивала их родных!       — А, то есть по самому убийству вопросов нет, осталось только подобрать правильную жертву? И агентов «Когтя» вы будете убивать без колебаний?       — Я стараюсь обойтись без этого, — ответила Ангела. — Но они отказались от своего права на жизнь, когда покусились на нашу, поэтому да, я могу стрелять в них. Но не их родственников! В нашем конфликте это третьи лица, которые по всем правилам войны страдать не должны…       — «Когтю» плевать на правила. «Коготь» давным-давно использует все самые жестокие способы добиться желаемого, а что можем мы? Наши идеалы, наша мораль и общественное одобрение не позволяют нам опускаться на его уровень, но что, если ради правильного решения нам придется это сделать? Если мы хотим победить врага, победить «Коготь», мы должны научиться принимать правильные решения. Даже если правильное решение заставит нас пожертвовать нашей человечностью, парой родственников одного итальянского бизнесмена, самим бизнесменом и несколькими оперативниками Overwatch, что погибнут при его захвате. Если без жертвы не обойтись, то правильное решение должно включить ее, должно оправдать… И человек, принимающий решение, должен пойти на это. Хотя для него такое решение уже никак нельзя будет назвать «легче».       Генри замолчал, правда, без собеседника Ангела не осталась.       Предположение, что он до сих пор готов пожертвовать пациентом №13, подтверждено. Он не просто только что снял с себя вину за угрозу пациенту №13, он выставляет себя пострадавшим и претендует на сочувствие. Не…       Внутренний голос собирался добавить «не гневайся». Но не успел.       — Вы говорите обо мне, директор Нолдрейт.       — …да, я говорил о вас. Ни в коем случае не собирался читать вам лекцию или учить жизни, просто хотел показать свой образ мышления…       — Директор!       — М-м?       — Посмотрите на меня. Я спокойна. Вы можете объяснять свой способ мышления и дальше.       — Правда?       — А заодно объясните мне, что это за правильное решение, которое в самом ближайшем будущем потребует жертвы от меня.       Генри замолчал. Внутренний голос Ангелы воспользовался паузой, чтобы достать из глубин сознания ментальный список с версиями, найти в нем пункты «3» и «4.1», фыркнуть и поставить напротив них две огромные жирные галочки.       — Что вы такое придумали для моего пациента, директор, о чем не можете мне рассказать?       — Пока что ничего, — тихо ответил мистер Нолдрейт. — И это правда. Решения нет. Но оно должно быть. В самое ближайшее время.       — Когда?       — Сегодня.       Он провел рукой по лицу.       — Я пытаюсь определить правильное решение, но после лаборатории №2 не знаю, что и думать. Слишком многое в этом деле было от меня скрыто. Для правильного решения я должен владеть информацией, для чего мы с вами должны поговорить начистоту, но я просто не знаю, как обеспечить эту «чистоту» и не напугать вас своими предположениями. Вот почему я сегодня так долго собирался с мыслями. Сел напротив, увидел вас и понял, что вы мне не доверяете и запросто выгоните меня, если я перейду черту допустимого. Я пытался определить, как бы мне спросить вашего совета, но не рассказывать того, что могло бы заставить вас волноваться или закрываться от меня…       — Теперь — никак. После всего, что прозвучало, я отказываюсь давать вам советы без информации с вашей стороны.       — Эх.       — Но я не отказываюсь слушать вас. И говорить в ответ.       Директор Нолдрейт посмотрел на Ангелу испытующим взглядом. И удивленно моргнул, стоило Ангеле Циглер рассмеяться.       — Директор, вы знаете, чего вы от меня хотите?       — В смысле? Боюсь, я не понимаю…       — Вы пришли ко мне за советом, так? Вы хотите что-то от меня услышать, получить некую информацию. Вы знаете, какая информация вам нужна?       — Разумеется.       — А если бы я попросила вас поставить вопрос — всего один вопрос — так, чтобы в моем ответе была вся интересующая вас информация, вы смогли бы поставить его? У вас найдется такой вопрос?       — Да, думаю, найдется. Скажу больше, я даже пытался задать его вам пару дней назад в вашем кабинете, но вы выдернули бумажку у меня из-под ботинка и не пожелали дослушать. Я бы задал его сейчас, но не уверен, что вы…       — А если, — перебила Ангела, глянув в телефон, — я соглашусь ответить и совершенно точно не стану лгать или злиться?       — …       — Задавайте свой вопрос, мистер Нолдрейт. Задавайте даже не один, а целых пять. Сейчас мы с вами сыграем в игру под названием «главный вопрос».       Директор прищурился.       — Игру я придумала давно, — врала Ангела, — когда однажды один из моих подопечных наотрез отказался идти на контакт. Наши с ним диалоги были еще менее информативны, чем наш с вами, директор, и я никак не могла к нему подступиться. В конце концов я отчаялась, махнула рукой и разрешила ему задать мне любой вопрос, абсолютно любой, пообещав ответить полностью честно. Признаться, я не надеялась, что его это заинтересует, однако результат меня впечатлил. Очень. Мой пациент не удержался. Задал мне вопрос, затем еще и еще. Я придумывала правила игры прямо на ходу, что завлекало его все больше, я создала для него ритуал общения, который он принял — и именно это помогло нам в итоге поговорить.       — Интересно. Вы помогли ему, а вам в свою очередь помогли основы человеческой натуры, — с понимающей ухмылкой протянул Генри. — Любопытство… ваш пациент не устоял. Не устою и я. Особенно если расскажете мне правила.       — Пять вопросов. На каждого. Сначала вы зададите вопросы мне, затем я вам. Отвечаем только правду, не злимся на вопрос, не спрашиваем, чем он вызван. Просто даем ответ. Мы отвечаем бесстрастно, не злимся и на ответы друг друга, и более того, мы обязуемся не использовать ответы друг против друга ни сейчас, ни позже вне игры. Вопросы для уточнения ответов не засчитываются в счет главных пяти.       — Замечательно. Вопросы могут быть абсолютно любые?       — Любые. У вас их осталось четыре, так что советую говорить с умом.       Генри улыбнулся. Рассмеялся. В карих глазах блеснул огонек азарта; кресло под директором застонало, когда он подался к Ангеле и проговорил:       — Принято, сыграем. Готов задать вам второй вопрос.       — Прошу вас.       — Если бы вы, — тут же сказал Генри, — могли сейчас свободно переместиться в совершенно другое место, где бы вы оказались и что бы вы там делали?       — Я была бы в палате №13. И занималась бы с Роковой Вдовой лучшим сексом в своей жизни.       У директора отвисла челюсть. Дав ему десять секунд на осмысление откровенности, Ангела без всякого смущения напомнила:       — Третий вопрос, директор. Или желаете уточнить ответ по второму?       — Уточню, пожалуй, — просипел директор и прокашлялся. — Вы назвали… секс… лучшим в своей жизни по опыту прошлых сеансов со Вдовой? Вы уже с ней?.. Неужели этим вы с ней занимались в течение последних…       — Повнимательнее, — беззлобно поправила его Ангела, делая какую-то пометку на планшете. — Я еще больше ценю игру «главный вопрос» за то, что она учит игроков обрабатывать информацию. Вы услышали мой ответ, выдвинули предположения и даже не заметили, что для них нет оснований. Заметьте сейчас. Я отвечала на вопрос о гипотетической ситуации, на вопрос «если бы», и только такой ситуации мой ответ и касался. Да, разумеется, будь у меня возможность, я бы прямо сейчас пошла к Роковой Вдове и хорошенько ее…       Следующее слово заглушил громкий чих мистера Нолдрейта.       — …но у меня нет возможности. Пока нет. В реальности в палате №13 я, к сожалению, занята совсем другим.       — Понятно, — проговорил директор. — А я уж было хотел одобрительно присвистнуть. Ну что ж, придется подождать. А ожидание скрасим третьим вопросом, если вы не против.       — Всегда пожалуйста.       — Если более притягательные варианты вам недоступны, чем же вы занимаетесь в палате №13? На что вы тратите так много времени, что вы там делаете?       — Ответ вас смутит, мистер Нолдрейт.       — И всё же?       — Ничего.       — Простите?       — Ничего, — терпеливо повторила Ангела. — Я ничего не делаю. Я просто сижу на стуле возле стены, записываю на планшет наблюдения и ничего не делаю. Ни-че-го. Даже рот не открываю.       — …       — Я же говорила, ответ вас смутит.       Директор Нолдрейт не ответил. Он смотрел на нее так, словно его ударили по голове огнетушителем и попросили срочно разделить триста шестнадцать на семь. Это могло бы показаться забавным, если бы вместе с непониманием на его лице не отразилась тревога — та самая, с которой сегодня утром он пришел к доктору Циглер как ее новый пациент. Тревога показалась мельком, но Ангела заметила ее. Внутренний голос Ангелы заметил ее. В своем сознании доктор отмотала время на десять секунд назад и внимательно переслушала собственный ответ, пытаясь увидеть возможные тактические просчеты, но не увидела. И ей вдруг стало страшно.       — Четвертый вопрос, — проговорил директор ничего не выражающим тоном. — Вы действительно создали у пациента №13 навязчивое состояние, которое снимается стихотворением и секретным рукопожатием?       Соври. Живо.       — Создала, — как можно небрежнее подтвердила Ангела. — Это один из результатов нашей полуторамесячной программы. Психическое состояние пациента №13 изменилось и меняется только сильнее, он не может этого не замечать и боится, что его сознание предает его. Используется кем-то другим. Состояние тревожности мы побеждаем ритуалом в виде стиха и рукопожатия, это дает ремиссию продолжительностью до восьми-девяти часов.       — М-м. Хм. И вы не сказали об этом никому, никому вообще, не написали об этом в отчете, в котором максимально подробно описывали всё происходящее из-за угрозы вражеских шпионов?       — Начнем с того, что в моих отчетах есть далеко не все — скажем, я не писала в нем и о своей привязанности к пациенту №13. Что до шпионов — да, это прямо-таки горящий вопрос для Overwatch, особенно после нападений на Берн и Санкт-Галлен, поэтому я боялась разглашать информацию. Вижу, вы хотите уточнить еще раз, поэтому предупреждаю — я засчитаю ваш следующий вопрос за пятый. Должна была зачесть и этот, поскольку он не носил характер уточняющего, ну да ладно. Будьте внимательны, мистер Нолдрейт, у вас остался один вопрос.       — Один мне и нужен.       Директор наклонился вперед еще сильнее. Оперся локтями на колени. Внимательно посмотрел в небесные глаза.       — Скажите, доктор Циглер, — медленно и очень тихо проговорил он, — когда вам сообщили, что вариант подвергнуть пациента №13 нейронной модификации реален, и предложили возглавить операцию, была ли… была ли у вас мысль присоединиться? Допускали ли вы хотя бы на секунду, что наденете шлем на своего пациента и постараетесь изменить его личность — вернуть его к свету?       И Генри замолчал. Он смотрел на доктора Циглер не мигая все десять секунд, что Ангела потратила на воспоминания, и потому ничего не пропустил. Он видел ее ответ в опустившемся взгляде, он заметил на ее лице тень стыдливой печали и кивнул, уже не нуждаясь в подтверждающем слове.       Но слово всё равно прозвучало.       — Допускала.       Внутренний голос Ангелы безмолвствовал, когда она обратилась к самой себе и сказала тихое:       — Я допускала такой вариант. От безысходности. Осознавать это… очень неприятно.       — А если бы иных вариантов у вас и в самом деле не было? Если бы у вас не было туза червей, если бы аргумент с обсессивно-компульсивным расстройством пациента №13 не сработал, стали бы вы подвергать нейронной модификации человека, что способен чувствовать и сопереживать? Попытались бы вы перепрограммировать Роковую Вдову, понимая, что если не вы — то кто-нибудь другой?       Ангела собиралась ответить, что нет. Она хотела ответить, что нет.       Но не смогла.       Со стороны директора Нолдрейта донесся долгий-долгий выдох. Ангела подняла взгляд: директор закрыл глаза, откинулся на спинку кресла и сидел не шевелясь.       — Спасибо, — только и сказал он. — Просто спасибо, доктор Циглер.       — За что? — с опаской спросила Ангела.       — За то, что я такой не один. Мне нужно было это знать. Считайте это советом, который вы дали мне, не зная обстоятельств. Может, это хоть немного приглушит мою тревогу…       — Вы испытываете ее до сих пор?       — Именно. Но чуть легче.       — Когда вы впервые почувствовали ее?       Генри открыл глаза. Задумчиво посмотрел в никуда.       — Давно. Но она никогда не мешала мне так, как мешает сейчас. За последнее время произошло слишком много исключительных событий, которые просто не складываются воедино, так что тревога решила усилиться соответственно.       — Какое событие усилило тревогу в наибольшей степени? Нападение на штаб-квартиру?       — Ваш поцелуй.       Молчание.       — В лаборатории №2 я ждал чего угодно, доктор Циглер. Чего угодно. Но не этого.       — И это заставило вас чувствовать тревогу? И ничего больше?       — То была не просто тревога. То был ужас. Стройная логическая система разрушилась, а новая грозила так и не появиться — я осознал это, и тогда госпожа Неопределенность ударила меня, швырнула наземь… ты больше не владеешь ситуацией, сказала она мне. Право принимать решения отныне отдано другому, а тебе суждено стоять в стороне и смотреть, как этот другой не справляется и губит всё, над чем ты работал. Бойся. Страдай. Ты над ней не властен.       Жуткая тишина. Угрожающая. В такой тишине снайперы наводят оружие на цель и медленно кладут палец на спусковой крючок.       — Объясните, — наконец выдавила Ангела.       Директор рассматривал свои ладони.       — В тот день, — медленно начал он, — в день, когда солдатам Overwatch должно праздновать победу, я стоял в лаборатории №2, смотрел на ваш поцелуй и не мог избавиться от мысли, что на самом деле мы проиграли. Мы проиграли, но не потому что наша западная стена лежала в руинах, не потому что семьдесят два наших оперативника погибли, нет — мы проиграли в тот момент, когда залог нашей победы, ключевой элемент нашего господства над «Когтем» был отдан в руки сотруднику, который едва ли может с ним справиться. Который обладает невероятными способностями, располагает мощнейшим ресурсом давления на пациента №13, но вместо того чтобы использовать его… как вы сказали? Ничего не предпринимает. Ни-че-го. Он знает жизненно важные секреты о своем пациенте, такие как синдром навязчивых состояний, он обязан рассказать о них начальству для совместной разработки плана психологической работы — но вопреки долгу самовольно удерживает их в тайне. У него есть возможность превратить пациента в информатора, вытащить из него сведения с помощью любовной связи — но он в течение полутора месяцев не пользуется своим главным козырем, по непонятным причинам затягивая принятие правильного решения. Он может подавить своего пациента, он может стать сильнее своего врага — но предпочитает быть слабее, поскольку для него слабость эта соткана из чересчур приятных переживаний, которыми он упивается и с которыми не может и никогда не сможет расстаться. Складывается стойкое впечатление, что ради этой слабости, ради своего пациента он пойдет на всё. Буквально на всё. И если уж ради нее он врет своему командованию, то где гарантия, что он не пытается сознательно затянуть процесс лечения? Чтобы его пациент дольше оставался его пациентом? Чтобы пациента не посмели забрать, заточить в тюрьму как военного преступника, коим он и является, чтобы его не подвергали бесконечным допросам и не увозили из штаба Overwatch надолго, а возможно, и навсегда? Сотрудник не может этого не предчувствовать… не может об этом не думать. Будет ли логичным сказать, что в его интересах — не допустить этого, сохранить статус-кво и потому саботировать любые попытки своих товарищей и союзников добраться до пациента, как он саботировал операцию в лаборатории №2? К сожалению, звучит логично. Логично, поскольку дело пациента №13 для сотрудника уже давным-давно стало личным, личным настолько, что он готов проигнорировать интересы общего блага, безопасность своих же друзей и сослуживцев, лишь бы только любить и быть любимым. Дай ему волю, освободи его от всех цепей — и он пойдет в палату №13, но не для получения ключевой информации ради победы в войне, а для лучшего секса в его жизни… Вот его приоритеты. Вот почему он поддается врагу, вот почему он так страстно защищает его — и закономерно проигрывает, ставя на позицию проигравших и нас. А я не хочу проиграть. Не хочу. Я слышу скрип пера, коим госпожа Неопределенность пишет похоронное письмо на мое имя, и потому желаю сделать хоть что-нибудь, чтобы это исправить. И теперь благодаря вам я знаю…       Генри посмотрел вперед.       — …вот черт. Вы злитесь.       — Непроизвольная реакция, господин директор.       — Вы ведь обещали. По правилам «главного вопроса» вы не должны злиться на мои ответы…       — На первые пять. Этот — шестой.       Ангела не стала прикидываться спокойной, все равно ничего бы не вышло. Мистер Нолдрейт, пусть и смотрел ей в глаза по-прежнему твердо, будто бы стал занимать в своем кресле меньше места.       — Я всего лишь пытаюсь быть честным, — тихо молвил он. — Я хочу быть честным со своим доктором, пусть даже если мое мнение, что она объективно слабее своего врага, ее ранит…       — Хотите быть честным? Прекрасно, тогда ответьте мне на еще один вопрос. Еще один вопрос, господин директор, и не более того. Он вам понравится, ведь это ваш же вопрос, который вы задали мне первым из пяти. Скажите, если бы вы могли сейчас свободно переместиться в совершенно другое место, где бы вы оказались и что бы вы там делали?       — …я был бы в палате №13. И пытался бы понять, как мне убедить Джека провести нейронную модификацию пациента №13, которого одолел приступ навязчивого состояния.       — …       — Прошу, не надо на меня так смотреть! Если не желаете такого исхода, сделайте уже, наконец, что-нибудь!       — По-вашему, я не делаю?!       — Вы же сами фактически признались мне в этом пять минут назад! Вы ничего не делаете, просто сидите и что-то записываете. Сколько так будет продолжаться, еще пять дней? Еще полтора месяца?! Я лишь хочу сказать, доктор Циглер, что вы могли бы уже воспользоваться своим влиянием на пациента №13, использовать вашу любовную связь и вытащить из нее хоть что-нибудь! Я не хочу обижать вас, но я вынужден оценивать то, что вижу…       — Вы видите? — Ангела издевательски рассмеялась. — Вы видите недостаточно! И поэтому не нужно говорить мне, директор, что я не могу соревноваться в выдержке с Роковой Вдовой, ибо вот уже пятый день подряд я только этим и занимаюсь! Сейчас, когда пыль сражения уже осела, наша с ней война только продолжается — и если вы хотите получить свидетельство моей силы, если хотите узнать, каким образом я намерена победить ее…       — И каким же?       Доктор Циглер улыбнулась. Генри Нолдрейт непроизвольно поежился.       — Устраивайтесь поудобнее, директор. Я расскажу…              * * *       День четвертый. 15:56.              Медицинский отсек. Палата №13.       На всё том же стуле возле стены сидит всё та же женщина. Светлые волосы неровными прядями скрывают ее лицо, когда она, склонившись, заполняет медицинский планшет бесконечной линией слов и предложений. Она выглядит полностью поглощенной своим занятием, но на самом деле вряд ли хоть немного размышляет над написанным: все её заметки на бумаге, такие важные в психологической практике, лично для нее сейчас не имеют абсолютно никакого значения. Светловолосая молчит, не двигается, не поднимает головы.       И ей больно. Даже привычный тихий шорох ручки по бумаге не может успокоить ее, ведь, прислушиваясь к нему, светловолосая слышит совсем иное.       Она слышит чей-то всхлип.       Всхлип переходит в рыдания. Сбивчивые, судорожные, они становятся всё тише и тише, словно у лежащей на кушетке плачущей женщины уже не осталось воздуха в легких для следующего выплеска горя, но вот она прерывисто вдыхает — и миг спустя в палате №13 раздается очередной страдальческий стон. Спустя время, которого идеально хватает, чтобы подумать «я должна помочь ей, должна!», стон превращается в плач, скатывается в серию всхлипываний, тихих и еще более горестных. Они не прекращаются, лишь множатся. Отражаясь от стен, всхлипывания настигают своего единственного слушателя и бьют его точно в сердце.       Будучи тем самым единственным слушателем, светловолосая упорно пыталась не реагировать на происходящее. Сидела на стуле поодаль, что-то записывала и с тревогой думала, что запас ее прочности понемногу подходит к концу.       Наблюдать за страданиями неприятно.       Стул чуть слышно скрипнул.       Наблюдать, как страдает она — невыносимо.       Ручка прошлась по бумаге резче, чем обычно. Замерла в побелевших пальцах.       Но ты знала об этом. Знала и всё равно пришла к ней, верно? Это твой собственный выбор, так что соберись и не ломай установленную тобой же стратегию, это никак… Зачем ты на нее смотришь? Прекрати!       Небесные глаза уткнулись в медицинский планшет.       Не смотри на нее. Постарайся успокоиться и не обращать на нее внимания. Сосредоточься на письме, не поднимай глаза, не прислушивайся! Попытайся не замечать…       Увещевания внутреннего голоса потеряли силу, когда со стороны больничной кушетки снова донесся всхлип. Такой же жалостливый, как и прежде, но теперь в его трагичной мелодии смутно угадывалось одно слово.       — Non… non, non, non…       Одно слово. Сдавленный, хриплый, омытый слезами знак отрицания.       Именно это светловолосая должна была «не замечать».       Позволь напомнить, — холодно начал внутренний голос. — Сейчас твой блестящий план перешел во вторую фазу, вмешиваться в которую ни в коем случае нельзя. Мы даем ей время на принятие. А еще мы ждем идеальный момент для следующего шага, и он еще не наступил. Не наступил, слышишь меня?       На этой мысли доктор Ангела Циглер стиснула зубы так, что стало больно. Полностью соглашаясь с внутренним голосом, она уже не находила сил ему повиноваться. Слишком уж долго Ангела занималась своей работой, чтобы не обращать внимания на чьи бы то ни было страдания, а уж тем более — игнорировать чей-либо призыв о помощи. Бездействие…       Она не просила тебя о помощи.       …для милосердного доктора всегда было тяжелейшим моральным преступлением. Давным-давно, еще до принятия клятвы Гиппократа доктор Циглер назвала смерть своим личным врагом, а потому всю свою профессиональную жизнь и большую часть личной посвятила избавлению человечества как от самой смерти, так и от всех более мелких ее проявлений. В их число и включалась банальная боль; слушая, как она подобно приливу накатывает на ее пациента, Ангела с трудом удерживала себя в рамках плана. С каждой минутой доктору все больше хотелось вмешаться, и тем сильнее становилось ее внутреннее побуждение, стоило ей вспомнить, что на медицинской кушетке лежит не просто рядовой пациент.       На кушетке, в трех метрах от стула доктора и в нескольких минутах от полномасштабной истерики, лежала та, кого в течение двадцати девяти лет от рождения называли Амели Лакруа. Предыдущие четыре года она носила на себе метку «Когтя», откликалась на позывной «Роковая Вдова» и считала убийство своим главным жизненным приоритетом, но сегодня, в четыре часа после полудня двадцать второго июня две тысячи семьдесят шестого года, она пребывала в максимально несвойственном убийце состоянии.       Она стала слабой. И в слабости своей она плакала, негромко и горько, как плачет любой человек в беспомощной покорности неизбежному. Ничего не осталось от ее хваленой снайперской выдержки. Теперь в ее поведении сквозила лишь невысказанная просьба о помощи…       Она. Не просила. Тебя. О помощи.       … и Ангела буквально сгорала от желания помочь.       Но не могла. Жгучее стремление подойти к пациенту было продиктовано одними только чувствами, тогда как разум и логика требовали другого. Признавая их правоту, Ангела только ниже склонялась над медицинским планшетом, пытаясь как можно полнее абстрагироваться от происходящего в палате.       — Я Роковая Вдова… Я Вдова, Вдова!.. как же это б-больно… П-почему мне так больно?..       Больших успехов в абстрагировании доктор Циглер не добилась. Ее пациент еще не успел закончить вопрос, как внутри Ангелы с новой силой заработали рефлексы медика: ее ноги сами напряглись, тело против воли наклонилось вперед, готовое встать, в сознании мигом запустился анализ источника чужого недуга. Казалось, прямо в воздухе на невидимых экранах перед доктором замелькали возможные и невозможные способы его устранения. Она могла это сделать. Правда, могла.       Но так и не сделала.       Ни один из вспыхнувших в небытии способов спасения не был реализован. Доктор взяла себя в руки. Устало откинулась на спинку стула, записала еще несколько слов на бумагу и опять ощутила ненависть к себе.       Она слышала скрип натянутой ткани, который вполне явно подсказывал, что Вдова, стараясь сделать хоть что-то, терзает белоснежную простынь под собой, захватывая ее в сжатые кулаки. По шороху подушки можно было догадаться, что снайперша импульсивно поворачивает голову из стороны в сторону, по тихому звяканью металла — что она снова и снова пробует наручники на прочность, пытается вернуть себе хоть толику свободы, только вот у нее никак не выходит. Ангела словно видела происходящее своими глазами, пусть взгляд ее не отрывался от бумаги. Звуки в палате №13 рвали ангельскую душу, призывали ее исполнить свой долг, но доктор Циглер исправно следовала выбранной стратегии и просто ждала. Надеясь, что ждать осталось недолго.       Спрогнозировать время ожидания не представлялось возможным, но оно всё-таки сокращалось, ведь Вдова всё чаще подавала голос. Сознавая, что риторические восклицания ее пациента только приближают наступление того самого «идеального момента», Ангела не могла не отметить, что слышать их было куда тяжелее, чем плач.       И Роковая Вдова не преминула это доказать. Мотнув головой, она всхлипнула особенно жалостливо, после чего вонзила в сердце доктора еще один нож:       — П-почему это п-происходит… Почему это творится со мной?.. non, non…       Губы Ангелы задрожали.       На отзвуке французских слов она вдруг поняла, что теперь даже дыхание дается ей с трудом. Воздух в легких словно смерзся, застыл, как застыла на стуле сама доктор Циглер. Уже не в первый раз за сорок минут психологического сеанса она усомнилась в своем плане, но сейчас сомнение заклубилось в ее сознании куда сильнее прежнего. Пациент №13, ее любимый человек, в отчаянии, а Ангела сидит у стены и ничего не предпринимает… разве так правильно? Да кто она после этого?       Ты умный и расчетливый игрок, который истово хочет добиться своего.       Доктор неслышно вздохнула.       В отношении пациента №13 ты уже предприняла столько мер, что умом не охватить. Всего четыре дня назад ты в буквальном смысле спасла ее от смерти и запустила в ее голове возвращение воспоминаний. Прямо сейчас в ее сознании «распаковываются» тысячи моментов давно забытой жизни: они настигают ее нескончаемым потоком, без паузы на отдых, что просто физически не может не изматывать ее. Будь она омником, ее центральный мозговой процессор бы уже заискрил, но она человек, а потому реагирует по-человечески — болью.Да, ты можешь сказать и сделать то, что минимизирует ее страдания, можешь помочь ей, но… Ты ведь всегда помогала ей. И я просто должен сказать тебе то, что повторил уже дважды — она не просила тебя о помощи.       Если бы лицо Ангелы сейчас сфотографировали, получившееся изображение можно было бы вставлять в пособия по актерскому мастерству с подписью «так выглядит внутренняя борьба».       Она не просила. Никогда. Твоя поддержка доставалась ей даром. Вдова привыкла к такому положению дел, привыкла, что ты всегда рядом. Она принимала твою помощь как должное, но сейчас мы с тобой это изменим. Сейчас ты выставишь ей счет.       Красивая мысль не смогла уменьшить сомнение доктора Циглер. Какая-то часть ангельской личности — та самая, что отвечает за признания в любви — приказывала ей игнорировать рассуждения внутреннего голоса и, черт подери, спасти своего пациента. Прямо сейчас.       И что это даст? — спокойно возразил голос рассудка. — Только риск. Она должна увидеть свое прошлое сама, должна терпеть, сколько может. Смутные образы воспоминаний должны разрушить ее до основания. Если отвлечем ее сейчас, если сейчас сами расскажем ей о прошлом, она сможет обвинить нас во внушении и снова прикроется от воспоминаний удобной иллюзией. Готова ли ты к этому? Конечно, ты можешь рискнуть и поцеловать ее… Да, ты можешь вмешаться и даже на время прервать поток воспоминаний, ты можешь спасти ее от боли, но это спасение будет локальным. Ты выиграешь одно сражение, но не войну, избавишь ее от страданий на сегодня, но не вообще. Лечение пациента №13 не закончится ни завтра, ни послезавтра, поэтому мы должны думать в перспективе — как мы можем спасти Амели не временно, но навсегда? Очевидно, выполнив психологическую работу так быстро и качественно, как только можем. А как мы можем ускорить процесс и повысить его эффективность? Заняв в нем место лидера, управляя им на всех его этапах. Вдова быстрее осознает себя как Амели, если перестанет тебе прекословить, но перестанет она только в случае, если ты займешь здесь место главной. Именно поэтому Роковая Вдова, твоя любимая, обожаемая Роковая Вдова должна, что б ей пусто было, наконец-то сделать одну важную вещь. Она должна попросить тебя о помощи.       — Я не м-м… я не м-могу… так много, так много!..       Только вслушайся в ее слова! Мысли осаждают ее сознание, она дезориентирована, деморализована, сбита с толку. Сейчас она слабее, чем когда-либо — и потому позиция сильного в вашем дуэте теперь свободна! Ты должна занять её. А для этого Вдова должна попросить тебя о помощи. Пусть видения разобьют ее в ничто, пусть она сдастся и попросит тебя, пусть унизится, избавится от частички своей силы, пусть откажется от своей независимости от тебя. Одна только просьба определит расстановку сил на будущее и выдвинет тебя на первое место — Вдова поймет, что избавление в твоем лице доступно ей только в том случае, если она примет правила игры и признает тебя главной. Было бы глупо не взять из колоды настолько привлекательный козырь, ты не согласна?       Ангела ограничилась тем, что нацарапала на планшете нечто вроде «Verdammt, ну разумеется я согласна!». Но внутренний голос не сумел выразить восторг торжеству рациональности, поскольку именно в этот момент Роковая Вдова построила свое риторическое восклицание несколько иначе.       — Ты… т-ты… что ты сделала со мной?..       Впервые за сорок минут пациент №13 обратился к своему доктору напрямую.       Инстинктивно открыв рот и моментально сформировав реплику в ответ, но так и не ответив, Ангела ощутила, как по щеке скатывается слеза.       Отставить, — зашипел голос. — Отставить! Какого черта?! Неужели ты так хочешь рискнуть, неужели не хочешьпереиграть ее, получить моральную компенсацию за все ее подколы, издевки, насмешки? Неужели ты не хочешь набить себе цену, заставить ее уважать тебя? Проклятье! Где твоя гордость, ты, Валькирия?! Эта снайперша буквально помыкала тобой, использовала тебя, относилась к тебе как к бросовому материалу и неоднократно пыталась убить, а ты сейчас!..       Внутренний голос сказал и другие слова. Весьма конкретные и емкие по смыслу, они стали ментальными пощечинами, которыми тот надеялся привести доктора Циглер в чувство. Внутренний голос решил добавить в кровь адреналина, взбодрить Ангелу, разозлить ее и по возможности ориентировать злость на Роковую Вдову. Простой, но в своей простоте гениальный психологический трюк — поскольку злость и жалость плохо уживаются друг с другом, для избавления от болезненного сострадания Ангеле всего лишь нужно как следует разозлиться, и желательно — на пациента №13. Это утишило бы порыв милосердия, придало бы сил бездействовать и дальше; внутренний голос избрал поистине великолепную тактику психологической обороны доктора Циглер, и она бы сработала на славу, если бы не одно «но».       Почему-то сейчас Ангела не могла злиться на своего пациента. Было очень удобно злиться на надоедливого Генри Нолдрейта, на Джека, даже на кофейный автомат в коридоре, который этим утром плеснул Ангеле кофе через край стаканчика, но только не на Роковую Вдову. После произошедшего в лаборатории №2 Ангела растеряла к ней всякую злость. Памятуя о том, что на чистом пламени гнева человек способен совершать невероятное, Ангела добросовестно пыталась разжечь в себе агрессию, но безуспешно. Растущее в ней чувство сострадания оттенить не удавалось. Взгляд доктора все сильнее туманился слезами…       Ты поцеловала пациента №13.       Вдох.       Злость не помогла, так что попробуем сосредоточиться на чем-нибудь позитивном. Повторяю мысль-триггер для отвлечения — четыре дня назад ты наконец-то поцеловала пациента №13.       Пальцы доктора чуть расслабились. Слезы, навернувшиеся было на небесные глаза, вдруг остановились, будто бы задумавшись, надо ли им переливаться через край.       Ты целовала ее, Ангела. Как минимум полторы умопомрачительные минуты ты целовала ее — и она тебе отвечала.       Доктор Циглер задержала дыхание. Прикрыла глаза, сморгнув остатки так и не начавшегося плача. Вслед за словами внутреннего голоса в ее голове возникали картинки воспоминаний. Яркие, живые… и очень приятные.       О да, — понимающе отозвался голос. — И пусть душу твою согреет осознание, что она была явно не против. Ты ведь тоже заметила, что стоило тебе отстраниться, чтобы сменить наклон головы, как она сама тянулась тебе навстречу? Она хотела продолжить поцелуй. Она хотела… тебя. И тем прекраснее сцена вашей близости, что целовались вы нагло, нахально, на глазах у всего честного народа, который только и мог, что беспомощно смотреть на вас. Медицинский персонал, техники, Ана, Джек, Генри… Ха! Джек и Генри! Ты только вспомни, какие у этих мужланов были лица!       Неожиданно для самой себя Ангела хихикнула.       Вряд ли они могли среагировать иначе, — злорадно бросил внутренний голос. — Поцелуй ведь и правда был что надо!Он чем-то напоминает те сумасшедшие поцелуи, которыми вы скрепляли признания в вашу первую ночь в одной постели. Такой жаркий, так сильно пропитанный пылкой любовью… словно бы в последний раз. Ах это почти забытое ощущение ее мягких губ, что приоткрываются, стоит тебе снова склониться к ней и прижаться всем телом,ее теплого влажного языка, проникающего в твой рот, ммм… а знаешь, что самое восхитительное? Всего лишь то, что ты испытаешь эти великолепные ощущения снова. И очень скоро. Как тебе такая перспектива, м?       Вопрос не нуждался в ответе. Живое воображение доктора налету поймало соблазнительные образы и тут же превратило их в торжество похоти; к ангельским щекам прилила горячая кровь, губ коснулось легкое покалывание.       Превосходно, mein Gott, просто превосходно! Твое тело реагирует на простое воспоминание так, будто бы поцелуй уже повторился… Интересно, как ты себя поведешь, когда поцелуешь ее по-настоящему? И мы с тобой это выясним, ведь уже скоро ты снова попробуешь ее губы на вкус, ты поцелуешь ее еще раз, потом еще… А потом — не только поцелуешь… Твой гениальный план близится к завершению. Еще немного, и ты реализуешь все свои планы, исполнишь все свои самые дерзкие мечты, ты одаришь ее своей обжигающей любовью во всей полноте, без остатка. Ты снова завоюешь ее, Валькирия. Скажи, есть ли в тебе желание завоевать ее?       На скулах Ангелы заиграли желваки. Будь ее желание пожаром, его зарево виднелось бы из космоса.       Отлично! Тогда вспомни важную истину — одним только милосердием войну не выиграть. Жди своего часа, доктор. Позволь ей выстрадать этот этап самостоятельно и не помогай, пока она окончательно не сдастся. Не принимай ее стоны, крики или вопросы — прими лишь ее просьбу о помощи, а если сомневаешься в себе, просто слушай меня. Тебе осталось одно-единственное действие, всего одно. И в нужный час я подам тебе сигнал. Дождись моего разрешения действовать, и все награды этого мира станут твоими. Я в этом уверен. Ты только держись.       Вряд ли голос разума ожидал получить какой-либо иной результат кроме положительного. Всё-таки он был прав.       И — уже не в первый раз — эта логически обоснованная правота подарила доктору силы двигаться дальше. Вдохом-выдохом отчеркнув в себе колющую жалость, доктор Циглер внутренне подобралась: напряжение, всё еще видневшееся в ее стане, медленно уступало место спасительной решимости, благодаря которой Ангела могла выдержать всё, что угодно. Даже плач своего любимого пациента.       А плач продолжался. Он и не думал утихать; в его завываниях, в хриплом дыхании через силу, в сдавленных всхлипах продолжала ломаться судьба несчастного пациента №13, но на все горестные звуки реакция доктора была лишь одна. Ангела ждала.       Ради наших с тобой поцелуев, любимая.       Она ждала.              * * *       День пятый. 10:21.              — И вы… — директор вдруг замолчал. — Вы ждете…       — Лучшего момента. Жду, когда она окончательно сломается, когда она начнет в отчаянии оглядываться по сторонам, увидит меня и попросит о помощи. Я жду окончательной победы над ней — готова была ждать и дальше, если бы сегодня вы не сели напротив меня и не открыли рот!       Мистер Нолдрейт безмолвствовал.       — Смотреть на ваше лицо в эти секунды — чистое удовольствие, господин директор. Видеть, как еще один ваш поспешный вывод ломается, а вы снова оказываетесь в дурацком положении. Вам самим это не надоело?       — Так вот что значит ваше «ничего»… — проговорил он, будто не слыша. — Почему вы не сказали мне об этом раньше?       — А почему я должна была?       — Вы слушаете, как она страдает… ничего не предпринимаете… но при этом всегда остаетесь рядом. Почему? Неужели вам это нравится?       — Я не могу иначе.       — А почему за эти дни вы, извините, ни разу не поцеловали ее?       В унисон с Ангелой говорил ее внутренний голос, когда она ответила:       — Потому что прошлое не должно смешиваться с настоящим.       — Боюсь, я не совсем понимаю…       — Вот именно, директор! Вы не понимаете! Вы не улавливаете суть происходящего, вы не знаете деталей моих планов, но всё так же торопитесь их оценить и сделать поспешные, а потому гарантированно ошибочные выводы — и тут же пытаетесь подстроить под них всё ваше окружение… Высшие силы мне в свидетели, я хотела решить эту ситуацию миром. Но вы сказали несколько занимательных фраз о моей компетентности, озвучили крайне опасные предположения и обозначили план действий, который мне совершенно не нравится… Спасибо, что сказали мне это. Теперь я знаю, что делать.       Генри приподнял брови:       — Правда? И что же?       — Не ваша забота. Я скажу вам только одно: во время сеанса с Роковой Вдовой я нуждаюсь… мы с ней нуждаемся в полной неприкосновенности.       — И по-вашему это должно меня…       — Мы с ней, — Ангела говорила громче, — должны быть предоставлены друг другу без единого намека на стороннее вмешательство или даже просто присутствие. Посторонним непозволительно даже дышать возле двери палаты №13, равно как и беспокоить нас иным образом, ибо действие внутри палаты того не потерпит. Понимаете, что я имею в виду?       — Мое воображение рисует довольно неэтичные картинки…       — Нас — никто — не должен — беспокоить.       В словах доктора засквозил холод предостережения. Эффект удвоился от того, что на последнем слове Ангела встала и смерила собеседника взглядом сверху вниз.       — Я не хочу, чтобы в дверь палаты кто-то стучал. Чтобы кто-то вызывал меня по коммуникатору. Во время сеанса я точно не хочу беспокоиться о том, что вы где-то там подделываете документы вдобавок к медкарте, чтобы опять смешать мне планы, что вы приняли некое «правильное решение» и уже приступили к его исполнению. Директор, что вы задумали?       — …?       — До того, как я стала задавать вам вопросы, вы поблагодарили меня за совет. При этом расслабились и выдохнули — с явным удовлетворением. Я хочу знать, в чем таком, черт подери, я вам помогла. Что вы задумали?       — …       — Директор, какое правильное решение вы сегодня приняли?!       — Моя обязанность говорить правдиво закончилась еще на пятом вопросе, доктор Циглер.       — Что ж, прекрасно. Вы не оставили мне выбора.       Директор сощурился.       — Я вынуждена предполагать худшее. Я должна учитывать, что вы попробуете мне помешать в самый неподходящий момент, а это угрожает не только моему пациенту, но и мне, моей жизни. Я не могу этого допустить, я должна обезопасить себя хотя бы на несколько часов, но у меня есть только один способ это сделать.       Ангела слабо улыбнулась. Приподняла пропуск директора Нолдрейта, который до сих пор сжимала в руке.       — И придется вам простить меня, когда я им воспользуюсь.       — Чт…       Доктор Циглер бросилась к двери.       Карие глаза директора расширились; не договорив, он вскочил было с кресла, метнулся наперерез, но тщетно — Ангела уже выскользнула в коридор через щелку отъезжающей двери и с размаху ударила кулаком по боковой панели справа.       — Нет, нет!..       Дверь закрылась перед самым его носом.       Зашумели блокирующие засовы. Прислушавшись к ним, Ангела тяжело перевела дух: на какую-то жуткую секунду ей показалось, что она промахнулась и не попала по кнопке блока двери, но нет. Она попала. И теперь Генри Нолдрейт надежно заперт в палате, откуда без ключа-пропуска ему точно не выйти.       А мы вообще в своем уме? — осторожно поинтересовался внутренний голос. — Запереть собственного директора в палате… мы понимаем цену такого поступка? Боюсь, расплачиваться придется очень скоро, ведь директор рано или поздно выберется на свободу. Даже без ключа он может, к примеру, позвать на помощь из окна… неееет, я не это имел в виду!..       Но Ангела уже подняла запястье ко рту.       — Кайл, Мэтью, — произнесла она в коммуникатор. — В палате без номера на первом этаже, третья дверь по левую сторону от моего кабинета, вы найдете человека в белой рубахе. Я провела с ним сеанс и имею все основания подозревать, что он психически нестабилен. Возьмите его под конвой, проводите его в палату №4 и заприте до моих дальнейших распоряжений.       — Принято, мэм!       И доктор Циглер зашагала прочь.       Конечно, в палате №4 нет окон, — недоверчиво протянул голос на ход ноги, — ведь она рассчитана на отчаянных психов в крайней стадии буйства и способной с внешней стороны выдержать даже штурм, а Кайл и Мэтт давно показали себя как исполнительные подчиненные, которые точно не смутятся от выкриков типа «проклятье, да я директор этой организации!», так что мистеру Нолдрейту придется сидеть взаперти, пока ты его не выпустишь. Но зачем это всё? Мы что, будем держать его под замком до тех пор, пока Роковая Вдова не попросит тебя о помощи? На это могут уйти дни, и даже я не скажу тебе, сколько нам еще ждать…       — Нет.       Губы Ангелы сказали это сами. Она вдруг поняла, что стоит на месте: вокруг не было ни души, и лишь отзвуки ее возгласа прокатились по пустому коридору.       В смысле «нет»? — опомнилась ее разумная часть. – Ангела, о чем это мы сейчас думаем?       Доктор Циглер ничего не ответила. Глубоко внутри нее крепло новое настроение; рожденное во время разговора с директором из обрывков фраз, оно восставало в сознании доктора во весь свой ментальный рост, готовясь стать навязчивой идеей, от которой не спастись и не спрятаться.       Ангела, — тревожно начал внутренний голос, — намерения твоей чувственной части меня пугают. От имени всего разумного, что в тебе есть, я говорю: следуй плану…       Черты лица Ангелы ужесточились. Плану, значит?       Это самый план вот уже четыре дня заставлял ее бездействовать. Роковая Вдова лежала от нее всего в трех метрах, всего в двух секундах, всего в одном движении, и чувственная часть доктора Циглер не уставала напоминать ей об этом снова и снова; перед ее мысленным взором проносились пленительные образы, как она подступает к больничной кушетке, касается Роковой Вдовы, ложится к ней и обнимает со всей нежностью, на которую способна, а плачущая снайперша, не в силах сдерживаться, подается к Ангеле — и прижимается к ней, как только позволяют фиксирующие ремни, утыкается лицом в ангельскую шею и судорожно выдыхает, всеми силами пытаясь найти в своем докторе покой.       Образы не отставали. Образы искушали. Все предыдущие дни они призывали Ангелу помочь своему пациенту, согреть его и защитить от непрекращающейся боли, но, к счастью для доктора Циглер, у ее внутреннего голоса перед подобными соблазнами уже давно выработался иммунитет. Внутренний голос Ангелы Циглер довольно убедительно доказал, что модель поведения под названием «подойди и поцелуй», пусть и очень желанная, сейчас не приведет Ангелу к успеху, и с его подачи доктор сдерживала в себе порывы милосердия. Она запретила себе вмешиваться.       Ибо того требовала чистота эксперимента. Чем дольше пациент №13 будет чувствовать собственное прошлое без чьих-либо подсказок, чем дольше он останется с воспоминаниями один на один — тем меньше у него поводов отрицать их. Стоит Ангеле помочь пациенту раньше времени, навести ее на воспоминания ласковым касанием, отвлечь ее от боли новым поцелуем или чем получше — и в сознании пациента №13 тут же проснется холодный голос жестокого киллера, что опять нашепчет Амели слова сомнения. Что он скажет? О, он скажет ей, что доктор пользуется ее шокированным состоянием и создает в ней новую личность для своих целей, что ее прежние хозяева были правы, что она не должна верить во все эти лживые картинки в ее голове, которые, должно быть, являются лишь проекцией произносимых Ангелой слов и внушений, что поцелуев с ней, которые Вдова видит в осколках прошлого, никогда не было — это лишь помутнение рассудка, который принимает за прошлое то, что доктор целует ее здесь, в настоящем… Вот как личность Роковой Вдовы постарается спастись. Вот что она может сотворить, если доктор Циглер скажет ей хоть одно неосторожное слово, если приласкает раньше времени. Признание Ангелы нанесло Вдове смертельную рану, и теперь она ухватится за любую возможность, лишь бы извратить настоящее, снова вылепить из него ту реальность, в которой Роковая Вдова привыкла существовать. И без которой не сможет выжить.       Во имя счастливой жизни Ангела лишала ее такой возможности как можно дольше. Она поступала рационально, пусть даже это требовало от нее жертвы; наступая себе на горло, доктор Циглер сидела в палате №13 и наблюдала, как восставшая из глубин прошлого личность Амели Лакруа обращает свое темное альтер-эго в пыль; Ангела не позволяла Вдове зацепиться за новую информацию и раскрутить ее в новый блаженный самообман, она мелькала у своего пациента перед глазами, была всегда на виду, лишь бы усилить искушение Вдовы попросить о помощи, но при этом всем своим поведением показывала беспристрастность и полное нежелание помогать без просьбы. Ангела сидела на стуле возле стены, молчала и без единого словесного выпада загоняла снайпершу в угол. Роковая Вдова должна чувствовать ее присутствие, она должна знать, что ее доктор совсем рядом, что он может помочь, что он воплощает в себе долгожданное избавление, словно кувшин прохладной родниковой воды, до которого умирающая от жажды Вдова дотягивается лишь кончиками пальцев, но никак не может взять, ведь Ангела неприступна — она ответит на просьбу о помощи в тот момент, когда победа светлой личности пациента №13 станет очевидной, когда Амели сама потянется к своему доктору, признав его главным, а до той поры…       

…Генри Нолдрейт будет выискивать способ как можно скорее перепрошить Вдове сознание. С фанатичным упорством, буквально теряя рассудок. Убеждая весь мир, что поступает «правильно». Так, внутренний голос? Я ничего не забыла?

      Ты выиграла у него как минимум пару часов, — возразил голос. — Хотя бы один нужно потратить на ожидание! Время работает на тебя, с каждой секундой Роковая Вдова всё сильнее теряет хватку, и мы просто обязаны дать ей трансформироваться естественным путем, чтобы снизить риск возвращения Роковой Вдовы в будущем!       

Еще немного — и у нас не будет никакого будущего. Я не знаю, что успел придумать Генри, но что бы это ни было, он рассчитывал сделать это уже сегодня! Но не сделает. Я не дам ему снова всё испортить. Я не дам НИКОМУ всё испортить! Так что…

      …к черту старый план.       В восемьдесят шестой раз за сегодня посмотрев на экран смартфона, а через него — в палату №13 сквозь объектив камеры внутреннего наблюдения, доктор Циглер увидела, как лежащая на кушетке черноволосая женщина медленно повернула головой, понемногу просыпаясь.       Воткнув телефон в карман, Ангела двинулась дальше.       Зашагала быстрее.              * * *       День пятый. 10:37.              «И вот я здесь, — думала Ангела. — После всего этого сумасшествия я наконец-то стою здесь. Что бы ни происходило вокруг, как бы громко ни пищала красная тревога, сколько бы операций по нейронной модификации ни грозились провести разномастные идиоты, моя дорога все равно приходит сюда. К палате №13. На наш следующий сеанс… который так или иначе станет для нас последним.»       Дверь перед ней молчала. Прибитые к ней цифры — тоже.       «В первый раз мне помешали враги, - вспоминала Ангела. — во второй раз мне помешали друзья. Я разобралась и с теми, и другими, и поэтому сейчас, в третий раз, в течение как минимум двух часов мне никто не помешает. Нам… никто не помешает. И именно поэтому у меня сейчас так сильно колотится сердце.»       Дверь с номером «13» была в трех шагах.       «Хватит, — мыслила доктора Циглер. — Хватит терпеть эту боль, неопределенность, хватит ждать лучшего момента. Пора создать его. Слышишь меня, внутренний голос? Пока я еще могу, пора сказать свое слово и завершить курс лечения, пусть даже это будет стоить мне всего. Пора уничтожить Роковую Вдову — и воскресить Амели Лакруа. Вперед, доктор Циглер.»       Дверь с номером «13» улыбалась ей. Кивала, увидев, как Ангела приподнимает подбородок, как прикрывает глаза на медленном спокойном вдохе и открывает их с новым решительным выражением на красивом лице. Дверь ждала ее протянутой руки; резко выдохнув, будто спортсмен перед прыжком, Ангела сделала вперед шаг, второй, третий — и дверь тут же открылась ей навстречу.       Настала пора последнего сеанса.