Любимая ведьма Бога

Иногда метафора творения, чтобы не повторять себя, приобретала вид исследования бесконечных каверн, заполненных пупочном войлоком и ваяния из него живых скульптур. Но горячий воздух возгорал их, а вечерний бриз обращал в мусор и проносил по брусчатке то ли в качестве победного марша, то ли прогулки до эшафота, танцуя с ними в волнах. Мусорные кучи из пепла и мокрых нитей, унесённые током воды, отлагались на парапетах набережной, на граневых колоннах, закругляя их и наростая уродливыми каппами, подражая безобразным деревьям; на фасадах улиц вплоть до вторых этажей, закрывая обзор жёнам мореков, истово ждущих своих мужей из лап красотки-бури. Они сидят редко, чаще стоят с перемешанными в тазах глаз ревностью и печалью, ласково звенит как язычком колокольчика потемневшей серебрянной ложкой в чашке . приходят в себя глядя в лужу напитка, бесятся, беленятся, лупят чашку справа и слева, раздавая форфору пощёчины...Водят внутри, создавая водовороты как ведьмы, подумавающие стать вдовой. Никто не идёт подчеваться, быть может, океан прибрал их домашних, или они сошла с ума и выдумала себе кого. Иногда отложенные со вчера просительства богу трансформировались в навязчивые мысли и по инерции шумели в его голове, накладываясь на новые кличи из простиравшейся внизу безды. И тогда голова начинала особенно трещать в резонансном бешенстве, кости черепа сходились и расходились как тектонические плиты, то там то тут в седине били пыхтящие гейзеры, а из ушей по-змеиному шипели вулканы. Пару раз бог зашивал себе рот, чтобы не сорваться и не начать судорожно вещать, раздавай небесной прислуге команды, но его чудовищный храп всегда разрывал оковы с ретивостью несостоявшегося Прометея. Тогда бог чесал нос, фыркал на золото залы, которому он с тяготой прощал золотность и приступал к обеду, перелетев с облако на облако через несуществовующую крышу. Седое лицо дозированно умилялось ангелам с кусками хлеба во рту за ивовым столом, им разрешалось не читать молитвы и даже не мыть ноги. У самого бога они были вечно грязными. Херувимы висели на виноградной лозе вниз головами как летучие мышы, жевали мякиш и бормотали что-то среднее между детским лепетом и бредом пьяного. Сам царь царей буднично обедал на лунном диске с заправленной за шиворот салфеткой амброзиями паренными, варенными, солёными и дисертными. Жирные капли капали на его нательный крестик и тут же испарялись, столкнувшись с тысячами градусов. После трапезничества все играли в бадбинтон или поло; херувимы вытирали остатками хлеба тарелки и сбрасывали вниз кости. На землю сыпались все: от лягушачих до мамонтов, сбивая археологов с толку. Город засыпало по крыши и тогда завалы расчищали сворой безумных собах, закупленных в соседнем городе. Бог трапезничал редко, копя жиры как паук и сортируя вещества в брюхе как заправский банкир, составляющий сметы. Он ел только тогда, когда находил новый чудесный рецеп, что не пробовал раньше, а больше ковырял лошадиной костью в гнилых зубах. Гнилость не была вечной: набирая воды из ключей он радостно булькал и пускал фонтанчики в небо, торжественно приглашал тропических рыбок отобедать в его старческой пасти. Обмертвевшие ткани сгорали в желудках морских созданий и лифтами- морских торнадо холоднокожие лекари отбывали восвояси в толщу морских преград.