La leggenda di Lucifero
27 июня 2020 г., 17:50
Примечания:
Понятия не имею, что тут написать. В смысле я так долго боялась развернуть эту историю аж на три главы, что теперь привела её в самом кратком обличии. Да мне стыдно, да это всё давно не обновлялось и уже должно иметь новую главу. В конце концов, за ней и без этого уже давно томятся две главы куда большего объёма. Надо же их тоже когда-то публиковать?
Так, пора закругляться, а то комментарий у меня получится длиннее самой главы.
La leggenda di Lucifero — Легенда о Люцифере
Приветливое майское солнышко слегка золотило кончики длинных тёмных волос. Неестественно светлая и ровная кожа, казалось, едва светилась. Аккуратные черты лица юноши выглядели округлыми и мягкими, хотя он и был излишне тонок, будто бы нематериален. В приятной утренней тишине раздался тихий шорох длинного кремового платья с разноцветными узорами. Девушка с густыми русыми волосами до земли присела рядом с юношей на пушистую зелёную траву, ловко разложив длинную пышную юбку своего одеяния по кругу. Юноша слегка приоткрыл один глаз, наблюдая за своей прекрасной голубоокой соседкой. — Ты всё же пришла… — негромко проговорил он, — Я уже беспокоился… Девушка вздрогнула, спрятала прядь волос за ухо и с улыбкой посмотрела на юношу. — Самаэль — это ведь что-то связанное со светом, да? — задумчиво протянула она, — Не думаешь, что всё это может быть опасным? Ангел сел и прислонился к дереву, в тени которого так удобно расположился ранее. — Отцу сейчас не до этого. Он занят своей глупой войной, на очереди стоит человечество… Он вряд ли обратит на нас своё внимание — слишком уж дорожит им. Тем более, у него сейчас новая игрушка — Михаил и остальные мои братья, так сказать… Словом, ему просто не до нас. — Но я всё же боюсь, — девушка слегка улыбнулась, — Ведь не только мне смертью обернётся открытие истины, но и тебе страшной участью. Самаэль посмотрел в небо. Ярко-голубое, его ничто не скрывало. Оно словно отражалось в глазах юной леди, сидевшей рядом с ним — с богиней древних славян. Мокошь чудом уцелела в кровавой бойне между языческими богами и новым, единым Богом и его сыновьями. Её спасло только то, что одна старая отшельница приютила падшую богиню и помогла ей немного оправиться. Юноша осторожно коснулся волос Мокоши. — Никогда их не стриги, ладно? Девушка улыбнулась уголками губ и дотронулась аккуратными ноготками до тонких пальцев ангела. — Лучше ты оставь свои длинными, — она чуть усмехнулась, — что я буду делать, если с ними что-то случится? Казалось, ей было весело. Она всегда всё воспринимала легко, но при этом никогда не делала поспешных выводов. Она старалась отвечать разумно и не слишком резко, если ей задавали вопрос, который любого заставал врасплох. Ангел слегка смущённо отвёл взгляд, но руки не убрал. Он и сам понимал всю опасность их положения — лучше, чем кто-либо: хотя бы из-за того, что слишком хорошо знал своего отца. Но говорить об этом Мокоши он не решался — ей и самой всё это, включая ангельские переживания, было известно не хуже. Каждое мгновение для них могло стать последним, любой посторонний, увидевший их вместе, стал бы для них смертельной угрозой. Дело усугублялось ещё и продолжавшимся истреблением оставшихся и не признанных убитыми божеств. И ладно бы их просто уничтожали: ангелы искали людей, что в них верят и насильно обращали к своему отцу, тем самым обрекая языческих богов на чудовищные страдания. — Самаэль! — Юноша наконец посмотрел на возлюбленную, — Тебя невозможно дозваться. Посмотри — сюда идёт гроза. Надо уходить. Ангел кивнул. Гроза никогда не заканчивалась ничем хорошим, обычно она была вестницей смерти для всех, кто не верит в существование единого Бога и кто не склонил перед ним голову. Понемногу начинался дождь. Мелкие ледяные капли разносил в разные стороны слабый и слегка ещё тёплый ветер, но вызывали они чувство тревоги и горя в сердце каждого, кто ощущал их нежное касание. Дождь всё усиливался, и вскоре любой, кот под ним оказывался, пусть даже и ненадолго, промокал до нитки. Он застал Самаэля и Мокошь в поле. Их быстро нагнала мягкая чернильная туча, сопровождаемая громом, сотрясающим землю, и освещаемая недобрыми скользкими молниями. С тучи медленно и торжественно, в окружении тусклого белого света спустился Михаил. Его недобрая усмешка совсем не подходила образу ангела. Он ничего не говорил. Да и всё равно не успел бы за такой короткий промежуток времени, который влюблённым едва не показался вечностью. Самаэля сковал смертный страх, какого он до этого не испытывал и о котором в новом мире ещё ничего не было известно. Нет, он боялся не брата: Михаил был куда слабее и младше, следовательно, он был намного более неопытен и вообще неопасен для старшего брата, однако в какой-то момент он занял в сознании отца место Самаэля, к тому моменту уже ставшего Богу чуть не равным по силе. Ангел ничего не мог сказать: его голос сел так, что не было ни малейшей возможности издать хотя бы один звук. Объяснение этому было простое: отец знает. Он знает о том, что Мокошь жива, он знает, что его первый и любимый сын предпочёл её ему. И единственное, чего теперь можно было ожидать — даже не смерть — она стала бы избавлением, — а долгие тысячелетия мучений, каких ещё не видывал свет. Как бы в подтверждение этих мыслей из тучи, окружённый ярким сиянием, ступил на землю Бог: исходящий от него свет ослеплял и сжигал всё, чего касался — мгновенно вспыхнула под ним трава, от пролетавшей рядом стайки птиц не осталось и пепла, а прекрасный густой лес превратился в пепелище. — Ты предал меня, сын мой, — проговорил он голосом, заглушающим даже чудовищные раскаты грома, — Ты отрёкся от цели жизни своей, которую я тебе вменил в обязанность. За это ждёт тебя кара: страшнейшая из всех, какие только могут быть наказанием грешников. Самаэль не мог двинуться. Ливень усилился, но ангелу хорошо было видно, как его браться, во главе с Михаилом, поочерёдно пронзают Мокошь благословлёнными отцом мечами и повторяют это раз за разом, заставляя сам дождь окраситься в цвет её крови. В бессилии он старался сдвинуться с места хотя бы на шаг, но безуспешно. Дождь уже давно стал таким, каким был вначале. Буря стихла, о ней напоминало лишь затопленное водой и кровью поле. Ничто не издавало ни звука — даже его собственный крик. Лицо и руки ангела были влажны, но неизвестно было, от чего: от только прошедшего ливня или от его собственных слёз, которые он не замечал. Тела Мокоши не было. От неё не осталось и кусочка платья. Даже если и могли существовать способы, какими возможно её вернуть, не было ничего, что удалось бы для этого использовать. Самаэль остался совсем один. Он испытывал такую страшную душевную боль, что даже не замечал, как горят и с чудовищным треском ломаются и выворачиваются его некогда огромные крылья, что были белее и красивее даже света, исходившего от его отца. Ему было неважно, что происходит вокруг. Он не чувствовал стекавшей по остаткам его крыльев почерневшей и похолодевшей крови, он ничего не видел и не слышал, лишь никак не мог перестать чувствовать страшную боль где-то в груди. Это продолжалось нестерпимо долго, с каждым мигом лишь становясь сильнее. А вокруг не было ничего.***
Люцифер распахнул глаза, часто и тяжело дыша. В комнате было темно, огромное зеркало, висевшее напротив украшенной серебром двери, казалось жутким и заставляло испытывать невиданный страх. В комнату влетела Хель не то с радостным, не то раздосадованным воплем: — Эзмаэль воскрес!
