Ребёнок

       — Убери собаку.        Припав на передние лапы, Бино скалит пасть, громко рыча. Один из военных, тот, что выше своего напарника почти на голову, с холодными как две ледышки голубыми глазами, направляет пистолет на пса, щелкая предохранителем.        — Ну, — шипит. — Оглох, что ли?        Второй, длинноволосый, немигающим пристальным взглядом буравит Чонгука, который с приоткрытым ртом замер на верхней ступени лестницы каменным изваянием.        — Не надо, — осипшим голосом просит Юнги, в успокаивающем жесте выставляя перед собой руки. — Я его закрою.        Нетвердой походкой подойдя к Бино, он хватает его за холку и тащит к чулану. Пес взвизгивает, с растерянным видом огрызаясь на внезапную грубость. Не церемонясь, Юнги впихивает его внутрь, закрывая на щеколду дверь, на которую пёс тут же бросается, скребя по ней лапами и не переставая лаять.        Удовлетворенно качнув головой, голубоглазый перемещает руку с зажатым пистолетом на ребенка.        — Пусть он подойдёт.        — Парни, он не опасен…        Военный окидывает его ледяным взглядом:        — Ты плохо слышишь? Скажи, чтобы он спустился. Иначе я прострелю ему башку прямо сейчас.        Юнги облизывает сухие губы, поворачивая голову к Чонгуку. Мальчика словно парализовало. Мертвенно-бледный, он стоит, не шевелясь, с широко распахнутыми глазами. Грудь его рывками вздымается, а из приоткрытого рта слышится частое хриплое дыхание. Юнги беспомощно кивает.        — Спускайся.        Чонгук хватается пальцами за перила и делает осторожный шаг вниз по лестнице, чуть не скатываясь с неё кубарем, когда ноги подгибаются. Парень едва качается в его сторону — подхватить, поддержать — но тут же замирает, услышав:        — Не дергайся.        Юнги стискивает зубы, сжимая кулаки, но слушается, продолжая со своего места наблюдать, как мальчик движется вниз, с трудом переставляя заплетающиеся ноги и держась обеими руками за поручень. Мышцы на детском лице нервно подергиваются. Когда второй военный достает из кармана широкий черный хомут, Чонгук останавливается, вытаращив глаза ещё сильней, и делает шаг назад, мотнув головой.        — Иди сюда, — цедит парень с пистолетом.        Ребенок смаргивает, на лице — гримаса неприкрытого страха. Он вновь начинает спускаться и останавливается на нижней ступени, отчаянно хватаясь за балясину.        — Ближе, — качая пистолетом, подзывает военный.        По белому лицу Чонгука и его подгибающимся ногам, Юнги понимает, что «ближе» — он не сможет. Если он разожмет пальцы, выпуская из них опору, то просто упадет. Словно думая о том же, голубоглазый направляется к нему, наступая на валяющийся под ногами рисунок.        — Вытяни руки и сложи их вместе, — велит.        У Чонгука не получается держать руки вместе. Его колотит с такой силой, что они то и дело дергаются, соскальзывая друг с друга. Военный прижимает дуло к его лбу, что, очевидно, по его мнению, должно послужить мотивацией к спокойствию, и мальчик втягивает голову в плечи с тихим свистящим выдохом, похожим на скулеж.        — Это лишнее, он просто напуган, — возражает было Юнги, но замолкает под взглядом холодных глаз.        Подойдя к ребенку, военный с силой дергает его на себя, быстро скрепляя кисти хомутом.        — Мы сейчас уйдем, — вкрадчиво произносит обладатель голубых глаз и приподнимает бровь, вновь приставляя пистолет к голове Чонгука. — И ты будешь вести себя хорошо. Верно?        Адамово яблоко дергается вверх, и Юнги, отводя глаза в сторону, кивает, соглашаясь с услышанным.        «Да» — так и не произносится вслух… и все равно оглушает громче любого крика.        Зрачки Чонгука расширяются, делая глаза совсем черными. Взгляд его стекленеет, на несколько секунд замирая на лице Юнги, а затем мальчик отворачивается. Его руки повисают безжизненными плетьми. Сжимая в кулак кофту на загривке ребенка, длинноволосый подталкивает его к выходу, и тот послушно делает шаг за порог, больше не глядя на Юнги.        — Ты просто чокнутый, если думал, что сможешь прятать его здесь вечно, — хмыкает голубоглазый и выходит за напарником, опуская руку с пистолетом, но не убирая его.        Юнги смотрит вслед их удаляющимся фигурам: двое взрослых и маленький мальчик посреди. Ссутулившиеся плечики, вжавшаяся в них голова, черная взъерошенная макушка. Военный тащит его за шкирку, и Чонгук то и дело спотыкается, едва не падая. Напуганный ребенок, для которого походка взрослых слишком быстрая.        Живая кукла, за которой пришли, чтобы забрать и доломать.        Каким пыткам и истязаниям подвергали тех, кто навсегда остался в черных пластиковых мешках? Что сделали с Чимином, когда его забрали? Что скрывает в себе темнота Чонгука?        Легкие жжет. Юнги всегда запрещал себе формулировать эти вопросы в своей голове и задавать их даже мысленно, ни к кому конкретно не обращаясь. Он запрещал себе спрашивать, потому что как бы не настраивал себя — возможные ответы ужасают его одними только предположениями. Ужасают тем самым страхом, о котором снимают фильмы и пишут книги. Тем самым страхом, что невозможно объяснить, потому что все сравнения, которые подберешь, не передадут и сотой толики испытываемого кошмара.        И сейчас, оставшись один в пустом доме, Юнги понимает, насколько этот кошмар реален. Он зависает в нем, зависает вместе со временем, что замедляется, воскрешая в памяти обрывки воспоминаний, которые с каждым удаляющимся шагом военных и Чонгука делаются все четче и явственней.        » — С-собачка?»        Шаг — нога поднимается, мелкие камушки разлетаются в стороны, потревоженные подошвой тяжёлой обуви.        » — Тебе было плохо. Ты боялся. Я и пришел.»        Еще один шаг — еще на полметра дальше.        » — Что ты здесь делаешь?»        « — Прячусь.»        Ботинок зависает в воздухе на микросекунды времени, а затем опускается обратно, придавливая, припечатывая рыхлую почву, чтобы дать возможность другой ноге оторваться от земли.        » — Тэхен-хен говорит, я красиво рисую. Хочешь посмотреть?»        Новый шаг — новый обрывистый выдох.        » — Они не обманывали меня, нет. Они говорили, что всё будет хорошо. Что… меня не заберут больше.»        (вдох?)        » — Я хочу тебе сказать, что он живой. Живой. Реальный.»        Живой.        Слово стучит в висках, проникает своим смыслом в разум, растекается по венам осознанием. Для очередного глотка воздуха не хватает кислорода, горло перехватывает, сжимает спазмом. Всё это неправильно. Чертовски неверно. Чонгук не опасен, он не сделал ничего плохого. Они не могут его забрать. Не могут увести обратно и доломать, вернуть на свалку в чёрном мешке, из которого уже никто не будет кричать. Из которого больше некого будет вытаскивать.        «Я вернусь, братик. Жди меня.»        Юнги ждал. Господи, он ждал…        (ждалждалждал)        … но Чимин не вернулся.        И Чонгук не вернется.        — Нет.        Только не опять. Не снова.        Он не отдаст его.        Словно в тумане осознавая свои действия, Юнги дергает дверь чулана, выпуская собаку, и указывая на удаляющиеся фигуры, велит:        — Взять!        Пес молнией срывается с крыльца, оттолкнувшись мощным толчком от ступеней, и Юнги, не задумываясь, бросается следом.        Услышав шум, длинноволосый оглядывается, но не успевает предпринять попытки спастись. Бино сносит его с ног своим мощным телом, и пока второй военный оборачивается, поднимая оружие, уже становится поздно: пес вцепляется в горло человека, заставляя того кричать и елозить ногами по земле.        Юнги не зря занимался баскетболом столько лет, теперь это ему хоть немного, но пригодилось. Когда голубоглазый поворачивается, резко вскидывая пистолет, Юнги пригибается, проскакивая под рукой, и дергает его на себя, попутно нанося прямой удар в шею, после чего противник шумно хватает ртом воздух, давясь, и теряет на миг концентрацию. Этого хватает, чтобы схватить его руку с пистолетом, убирая ее от себя вверх.        — Ты спятил, он может всех нас убить, — сипит военный. — Очнись.        Извернувшись, Юнги бьет его коленом под дых. Тот дергается, судорожно сжимая пальцы.        Раздается выстрел.        Чонгук кричит, закрывая руками уши, и падает на колени, прижимаясь к земле. Вздрогнув от громкого звука, Бино отвлекается, и парень, которого он трепал, нашаривает руками какой-то камень, ударяя им собаку в висок. Взвизгнув, пес отшатывается.        Юнги пытается выхватить из руки противника пистолет, когда раздается ещё один выстрел, и бок обжигает острой болью. Стискивая зубы, парень замахивается и, вложив все силы, бьет военного локтем в лицо. Голова голубоглазого качается в сторону, взгляд плывет, выпадая из реальности. Пользуясь моментом, Юнги делает последний рывок, ударяя его коленом в пах, сгибая пополам и выхватывая пистолет из чужих ослабевших пальцев, наотмашь бьет им военного по голове. Качнувшись, голубоглазый падает лицом в землю и затихает.        Тяжело дыша и вытягивая руку с оружием перед собой, Юнги наставляет его на второго военного, который только собирается встать. Тот, замирая, медленно поднимает руки над головой. Из его разорванной щеки полосами по шее стекает кровь, возле лица склеивая длинные волосы в сосульки.        — Свяжи его.        Отплевываясь, парень достает из кармана хомуты, на коленях подползая к своему напарнику, и сводит его руки за спиной, соединяя их.        — Туже.        Косясь на все ещё глухо рычащего Бино, подошедшего к Юнги, военный затягивает хомут сильнее.        — Теперь себе.        — Ты совершаешь ошибку.        Не отвечая, Юнги оглушает его пистолетом и, обыскав, волоком подтягивает ко второму, еще раз каждому скрепляя руки хомутами, а потом соединяя их между собой. Мимолетом проведя ладонью по голове собаки в благодарном жесте, он бросается к скрючившемуся на земле Чонгуку. Ребенок всё ещё зажимает уши и, качаясь вперед-назад, что-то мычит себе под нос. Морщась от боли в боку, Юнги опускается перед ним на колени и осторожно трогает за плечо. Мальчик сжимается сильней, зажмуриваясь.        — Посмотри на меня. Посмотри, реб… Чон… Чонгук.        Услышав своё имя, ребенок вздрагивает, поднимая на Юнги лихорадочно блестящие глаза. Его губы кривятся, и он тычется лбом в грудь Юнги.        — Всё хорошо, успокойся, — слабо улыбается тот, легко поглаживая его по шее в успокаивающем жесте. — Они не заберут тебя, слышишь? Тебя никто больше не заберет. Я никому тебя не отдам, — и прежде чем мальчик начнет плакать, быстро продолжает. — Но ты должен мне помочь. Должен быть сильным и делать всё, что я говорю. Хорошо?        Чонгук неуверенно кивает, скашивая глаза на расползающееся по серой толстовке Юнги темное пятно. Парень ловит его за подбородок, не давая смотреть.        — Со мной всё хорошо. Я в порядке. Слушай меня, Чонгук. Ты должен как можно быстрее одеться и взять самые необходимые вещи. Как только соберешься, мы уйдём.        Часто кивая, Чонгук последний раз скашивает глаза на пятно и уносится в сторону дома. И пока он бегает по комнатам, натягивая на себя шапку и куртку, Юнги, пошатываясь и опираясь рукой о стену, заходит в ванную.        Он не в порядке.        При каждом движении боль в боку колет, а ткань одежды становится все более влажной. Но времени осмотреть рану нет. Пока по венам течет адреналин, придающий сил, он сможет даже бежать, если будет нужно. В том, что бежать нужно — сомневаться не приходится, ведь когда военные не выйдут на связь, их начнут искать.        Стянув полотенце, Юнги туго скручивает его и, прижимая к ране, фиксирует ремнем джинсов, сдерживая стон боли. А когда выходит из ванной, Чонгук уже стоит возле двери одетый и сжимающий в руках рюкзак. Юнги знает только одно место, куда его можно увести, и очень надеется, что Джин не сменил убежище. Если с Намджуном что-то случилось, пусть хотя бы Джин останется на месте. Пожалуйста, пусть им хоть в чем-то повезет.        Вместе с ковыляющим Бино, они петляют по улицам города, стараясь идти как можно быстрее. Пробираются вдоль домов, жмутся в и так непроглядную тьму. Чонгук то и дело оглядывается, но их не преследуют. Пока.        Сознание Юнги плывет, его качает, в глазах начинает двоиться. Он слепо машет перед собой руками, отмахиваясь от города, протягивающего к нему свои лапы. Ему нельзя сейчас, ещё рано.        «Подожди! — кричит он мысленно своему персональному монстру. — Дай мне время! Мне нужно ещё немного времени!»        Город усмехается, потому что времени больше нет. Оно ускользает, тает под ногами. Крошится в воспаленном мозгу, осыпаясь осколками. Юнги два раза падает. Вставать не хочется. Почти не можется. Город давит, нависает над ним, злорадно скалясь, и Юнги готов сдаться, готов провалиться в спасительную темноту, отдать себя на растерзание своим кошмарам, позволяя им выбраться из углов, в которых они прятались все это время. Но Чонгук зовет его, склоняет над ним заплаканное лицо, умоляя подняться, умоляя не оставлять их. Тянет за руку, и Юнги выныривает из полузабытья, силой вытаскивая себя к реальности. Встает, чтобы завершить свое последнее дело.        Дойдя до старого полуразрушенного дома, в котором раньше был аптечный пункт, они останавливаются. Здесь должен быть Джин, и Юнги молится, чтобы ничего не изменилось.        Сил стучать нет, поэтому Чонгук колотит своей ладошкой в дверь, испуганно поглядывая на него.        Ноги подкашиваются, парень прислоняется к старой облезлой стене, но удержать свое тело не может, сползает по ней вниз, чувствуя во рту металлический привкус крови. Как сквозь вату различает истеричный крик Чонгука, зовущего его по имени, щелчок открываемого замка и голоса выходящих наружу людей.        Горизонт накреняется. Изображение переворачивается. Юнги прикрывает глаза, заваливаясь на бок. Он чувствует дыхание города, монстра, от которого столько лет скрывался, убегал и, в конце концов, проиграл. Его соперник всегда был сильней, и он знал это. Знал, что рано или поздно он доберется до него.        Но теперь можно. Теперь шаг в темноту не вызывает страха.        Потому что — смог.        Отвоевал.        Защитил.        Сберег.        Разум Юнги затухает. Все звуки сливаются в один гул, заполняющий изнутри. И это почти спасение. Неплохой финал для того, кто решает больше не убегать: ни от себя, ни от своих монстров. Юнги не боится.        Он знает, что время вышло.