Императрица

      Проснулась Изуку в бодром настроении, сама не зная отчего, решив, пока едва светает и Карасам спит, прогуляться в оружейные комнаты, — удивительным образом в памяти принцессы чётко отпечатался путь туда. Урарака была бдительна, но отлучилась переодеться и принять водные утренние процедуры, полагая, что так рано её госпожа не поднимется, чем императорская дочь весьма неблагородно и воспользовалась. Солнца ещё видно не было, но небо разбилось на длинные полосы из ярких, как настоящий огонь, полос, иногда разбиваемых оранжевыми и жёлтыми облаками, караваном плывущими вдаль. Аппетит нагуливался быстрее ожидаемого, а мысли неслись куда-то за облаками. За вчерашним ужином было решено провести церемонию на третий день, потому как некоторые приготовления требовали присутствия жениха с невестой, а это означало, что если мир не захлебнётся в океане или войне, то ходить Изуку в невестах оставалось лишь сегодня и завтра.       Отчего-то юной Мидории вспомнились две тренировки ближнего боя с Ураракой и с Кейкейном, разрешение на которые выбить было тем ещё стратегическим планом. Мягкая кожа Изуку после них была вся в синяках, и император запретил дочери даже помышлять о таком виде сражений, пусть причины научить принцессу противостоять противнику кулаком и были. Сейчас же хотелось вылить все переживания в силу, сосредоточиться на чём-то более простом, сузить круг размышлений до одной простой цели — противник впереди, разгрузить голову тяжёлыми вздохами, гудящей тянущей болью в местах ударов и напряжёнными размышлениями над стратегией. — Вряд ли меня пустят на охоту, хоть она сейчас совершенно не лишняя, — вздохнула будущая императрица, дергая край шали и задумчиво уткнувшись взглядом в пол. — В Восточных лесах, верно, есть императорские охотничьи угодья? Замечательно было бы пустить там стрелы, — радостно подумала Изуку, неосознанно находя в будущем статусе плюсы, сейчас не особо помогающие.       Пробравшись в оружейную залу, изумрудновласая принцесса блуждала и блуждала между доспехов, полотен, изображавших полководцев прошлого в обмундировании, необычного оружия — как использовать некоторое из него, юная Мидория затруднялась ответить. Но привлёк внимание Изуку предназначенный будущему императору Востока парадный доспех, как назло разбитый на белую и красную стороны, будто показывая, что их хозяин будет равнодушен, как снег, и жесток, как пламя, украшенный золотыми и серебряными вставками, при том оставаясь угрожающе мужественным нарядом. Этот доспех поражал одним своим видом и при этом, по виду, даже императорская дочь могла в них без стеснения двигаться. И это было любопытно. Задумавшись о своём, принцесса взяла в руки шлем, став изучать тот на ощупь, поздно заметив, что здесь находится не совсем одна.       День советника начинается куда раньше, чем у прислуги, и тем более господ. Потягиваясь, Суут размеренным шагом направлялся к своему кабинету: предстояло ещё перепроверить некоторые документы перед завтраком, а заметив неплотно закрытую дверь в залу с оружием, поначалу Кен подумал на растяп слуг и хотел было пройти мимо, но чей-то тихий шепоток заставил насторожиться и проверить. Стоит ли говорить, что видок императорской дочери, играющейся со шлемом и латами доспеха, как с кукольными платьями, примеряя те на себя, был по меньшей мере смешон. А вот когда Изуку таки обнаружила, что за ней наблюдает сам советник императора, ожидаемо растерялась, из ручонок, почти детских, выронила кованый шлем — благо не на хрупкую ногу, — запаниковав ещё больше, и до того забавно вела себя, что не усмехнуться у Найтайе не хватило выдержки. — Вы снова смеётесь надо мной, — тихо заметила юная Мидория, опускаясь к полу, поднимая шлем и поглаживая узкое прямое перо.       В груди бешено от испуга колотилось сердце, а в животе завязывался нервный узел, не желающий пропадать. Изуку советник императора Востока пугал, но назвать мужчину страшным принцесса затруднялась, потому как его знания и навыки в политике являлись ценнейшими на этих землях. Кен умел следить за собой, а потому всегда поражал этой отстранённой красотой и сдержанными манерами, похожий в этой отчуждённости на тень какого-то цветка, имеющего туманную красоту и непривычную тяжесть в самом своём существовании. Скорее всего, то был обоюдоострый меч, но с уверенностью заявить подобное юная Мидория не могла. — Что поделать, вы забавны, ваше будущее императорское величество, у вас хорошо выходит избавлять меня от каждодневной скуки, — заметил прохладным голосом советник, поправив очки и выйдя из залы, решив сделать вид, будто никого и ничего не видел.       Изумрудновласой же принцессе сразу после завтрака пришлось позабыть обо всём вокруг, озаботившись приготовлениями к помолвке, советуясь с императрицей и её дочерью о том, какие лучше подойдут скатерти, насколько острые блюда выбирать, сколько цветов нужно поставить на столы, с кем и как разговаривать и кому как улыбаться. Матушка Рей также рассказывала о порядке церемонии, поведении во время и после неё, не забыв упомянуть пару сложных моментов, предлагая Изуку для верности записать все наставления и повторить те позже. Фуюми носилась с платьем, нервничая из-за сложного характера лучшего портного, упрямо заявлявшего, что подобранное Восточной принцессой сочетание цветов будущей императрице совершенно не идёт. Когда они успели пересечься, чтобы заявлять что-то подобное, для принцессы Вольной империи оставалось загадкой. И в такой суматохе прошёл весь длинный день, что, пропустив ужин под предлогом предпраздничного недомогания, Изуку просто свалилась на кровать, тяжко вздохнув и уснув быстрее зевка. Урарака была не вправе злиться на императорскую дочурку за не снятый и помятый наряд, обещаясь завтра служить лучше, не допуская подобного выжатого состояния госпожи. Во второй день юную Мидорию мучили подготовкой ровно до обеда, а после вымотанную Изуку насильно отправили спать, чему, в общем-то, та сильно противиться не стала, понадеявшись, что у этого жеста доброты не будет пренеприятных последствий.       Подняли императорскую дочь в середине ночи, вылив на неё ушат цветочной воды под чтение каких-то мантр, кажется, нацеленных на поддержание в будущем браке любви и верности. Затем подрядили с десяток молчаливых, в отличие от Вольной империи, служанок, искупавших, причесавших принцессу и приведших ту в комнату Рей, где сидели императрица Востока, Фуюми и Урарака, все наряженные, напомаженные и при таком параде, что на секунду Изуку поймала себя на мысли, что, может, и не её сегодня свадьба вовсе. Будущую правительницу усадили на удобный стул, став расписывать каким-то травяным соком ей руки, ноги и шею удивительной тонкости узорами и, посоветовав не двигаться, приступили к напудриванию и накрашиванию губ и глаз. Очако подрядили вплетать в волосы, уже убранные в причёску, ленты и цветы, с чем каштанововолосая служанка превосходно справлялась. От всей этой суеты вокруг своей персоны юная Мидория ощущала какую-то неловкость и растерянность, а вместе с ними — поразительное удовольствие от такого внимания, понимая, что вряд ли ещё наступит день, когда ей уделят столько времени столько людей. — Этот день и вправду особенный, — печально подумала Изуку, пусто улыбаясь в зеркало, из которого на вчерашнюю обычную принцессу с веснушками смотрела набелённая как скатерть красавица с червлёными губами, ярко раскрашенными тенями глазами, длинными стрелками, принятыми в быту где-то на Юге, парой удачных чернильных родинок и стеклянным взглядом, похожим на те, какими одаривают писаные на портретах идеалы проходящих мимо зрителей. В этом лоске юная Мидория теряла себя, по частичке отдаваясь образу покорной императрицы, призванной поразить всех гостей манерами и неотразимым образом. Под давлением собственного образа сложно не измениться. — Особенность его в том, что в обмен на покорность ты купаешься в чужом внимании без права возражать, — заключила принцесса, вздёрнув голову вверх, гордо выставив руку вперёд, позволяя служанке одеть небольшое кольцо на мизинец — атрибут достатка. Раз уж сегодня ей предстоит стать изящной и холодной игрушкой, дочь Вольных земель с полной отдачей выполнит все инструкции так, чтобы покрепче врезаться в память сегодня собравшихся.       Простая девушка, как и многие заплетавшая чёрные волосы в косу, собирая ту в «корзинку» на затылке, позволив себе на миг поднять взор на восседающую невесту, не сумела отвести взгляда. Забыв о неучтивости своей, опешившая служанка, приоткрыв рот, покраснев, восторженно смотрела на Изуку, растерявшись. Эти глубокие изумрудные глаза, видные из полуприкрытых век, подчёркнутые броским макияжем, приковывали к себе, не позволяя отвести собственного взгляда. Мягкая строгость лица, тонкие брови в изящной дуге, длинные, густые и чёрные от туши ресницы, аккуратно лёгшая на лоб изумрудная блестящая чёлка — всё, что было сейчас в принцессе, красноречиво заявляло о богатстве и лоске. Глядя на юную Мидорию, не вспомнить девушки красивей, не тягаться в красоте с ней ни одной из красавиц огромной империи. Изящество принцессы, с каким кружится та по комнате, недоступно простым смертным, а сама невеста сейчас напоминала божество, сошедшее на землю по своим делам, не желая задумываться о мирской суете. Но была ли сама виновница рада производимому впечатлению? Счастлива ли она хоть отчасти, что рядом с ней легко лишиться дара речи? — Вау… В своё время я была прекрасней многих, но с тобой, Изуку, мне не ровняться, — честно заметила императрица Рей, легко коснувшись щеки ладонью, с материнским трепетом наблюдая за безупречной куклой, пытающейся пережить этот день. — Подойди поближе, Изуку, — нежно позвала сребровласая женщина, и покорная сегодня принцесса впорхнула в объятия своей предшественницы, ощущая от них только тепло. — Я знаю, сейчас тебе ужасно страшно: мир за несколько недель столько раз вокруг тебя изменился, что ты чувствуешь себя сейчас, должно быть, до ужаса напуганной будущим. Мне понятен твой страх, ясна эта маска неприступной красавицы — все мы её рано или поздно примеряем, надеясь защитить хрупкое сердце и душу. Изуку, пусть на твои плечи падает огромный груз, оставайся человеком, прошу тебя, не позволяй своему положению загубить твоё «я», — говорила Рей мягко, с нежностью, и вкрадчивый шёпот откликался колющей болью где-то в самом сердце, задевая то простое и истинное, требуя скинуть эту маску послушницы, выбрать стратегию и начать игру уже по своим правилам. — Благодарю вас за напутствие, матушка Рей, — глубоко вздохнув, отвечала юная Мидория, отмирая от хрустальной пустоты, теперь полная решимости и готовности к предстоящей церемонии, крепко обнимая женщину в ответ. — Ваши слова — драгоценный подарок, — благодарно добавляет императорская дочь, отстраняясь и улыбаясь в ответ на улыбку сребровласой женщины, излучавшей молчаливую поддержку.       У Урараки ухает в груди так, что на мгновение служанка позволяет себя выпасть из мира вокруг, осознавая, как только чудом не лишилась неустрашимой госпожи, практически утонувшей в окружившей её суматохе. Чужие ожидания, требования и запросы тысячей острых стрел полетели в сторону Изуку, так что никакого упорства не хватит им противостоять, женских стараний не хватит победить такую армаду. Только не в одиночку. И императрица Рей помогла — надколола отвратительную маску, подстраховала тогда, когда подобный ей человек был просто необходим. Очако не сумела бы говорить так же убедительно. Не имела права. А теперь напасть пропала так же быстро, как и появилась, попутно избавив юную Мидорию и от нервозности. Как отблагодарить сребровласую женщину за проявленную ею помощь, которой, похоже, вовремя сама она не получила? Изумрудновласая принцесса обязательно, получив большие полномочия, вернётся к этому вопросу. Урараке не надо спрашивать: она видит решимость во взгляде серьёзных глаз Изуку и следует за императорской дочерью в обязательном обходе Карасама, являвшегося частью церемонии, вернее сказать — началом его официальной части.       Времени на это молчаливое шествие отведено многим больше, чем нужно, а потому вскоре принцесса запросто может вернуться в покои нынешней императрицы и сидеть там до приезда гостей, теша себя вышивкой или пустыми разговорами. Кажется, идти нужно статно, неспешно, демонстрируя самим стенам, что у них новая правительница, и Изуку верила чужой традиции, ведь ей придётся в самом деле доказывать каждой соломинке на Востоке, что и такая хрупкая, как она, девушка способна править, управлять, вести империю к процветанию рука об руку с мужем. — Мужем… — задумчиво повторяет в мыслях юная Мидория, поведя плечами и скорчив недовольство. — Говоря об этом, где этот самый муж хоть находится? Господин Шото, неужто вы тоже охвачены тревожным состоянием перед грядущим, или вам не нужно показать себя дворцу как будущего правителя? — задаётся вполне разумными вопросами императорская дочь, подмечая также, что Тодороки она не видела с завтрака два или три дня назад. Точнее припомнить принцесса не могла, да и не успела, поймав боковым зрением промелькнувшие белые и красные пряди, тут же резко тормозя, впиваясь взглядом в чужое лицо. — Изуку? — удивлённо распахнув глаза, спрашивает наследник Востока, едва ли узнавая понравившуюся ему бойкую принцессу в таких броских одеждах и с подобным макияжем.       За всю ещё не слишком продолжительную жизнь Шото может благодарить сурового отца только за две вещи, тогда как ненавидел он нынешнего императора за многое. Первым юноша с разноцветными глазами мог торжественно назвать сватовство к принцессе Вольной империи, пришедшее в голову Энджи достаточно внезапно и без предпосылок, но изумрудновласая принцесса сделала этот сюрприз не то что приятным — желанным. Вторым же стало некое презрение императора Востока к женщинам в целом, со статусом «жена» в частности, вылившееся в закон, позволяющий императору обходиться одной благоверной до окончания его срока на земле, не морочась огромным гаремом, как это было раньше, пусть многожёнство по-прежнему и приветствовалось. Тодороки скорее уж беспокоился, что Изуку будет больше, чем заслуживает наследник Восточной империи, по заслугам в лучшем случаем достойный жёнушки из купеческих дочерей. Найтайе говорил сущую правду, объявляя Шото опьянённым чужой красотой, влюблённым щенком, готовым подавать лапу юной Мидории по первому её требованию, но принц Востока не находил в этой зависимости ничего неприятного, нежась в неведомых ранее чувствах. Он счастлив, что ему так повезло — хоть в чём-то его доля завиднее других, — и счастье его многие готовы назвать слабостью, потакание немногим желаниям невесты — бесхребетностью, а невинную юношескую влюблённость — величайшей уязвимостью. «Пусть так! На моей стороне самая прекрасная девушка из живущих, и любое её слово стоит больше тысячи чьих-то ещё», — грубо отвечал Ииде Тодороки, когда слуга рассказывал ему о своём видении ситуации, о шёпоте слуг и смехе стражей.       Принц Востока затруднялся чётко ответить, почему Изуку зацепила его сердце, почему так нравилась ему; быть может, дело в её чистых и искренних намерениях делать мир лучше? Или дело было в добронравии, не по годам здравых суждениях, верных решениях, глубоких знаниях, бесконечной самоотверженности?.. А может, Шото просто не мог наглядеться в эти прекрасные глаза, переполненные решимостью, не мог насытиться нежным звонким смехом, не мог наслушаться, наглядеться, нарадоваться подарку от судьбы? Тодороки жаждал снова прикоснуться к мягким губам, провести ладонью по шее и щеке, обнять и ощутить удивительное тепло хрупкого тела, увидеть в жестах и взгляде поддержку, придающую сил. Юноша не знал, скажется ли на его ощущениях осознание принадлежности ему юной принцессы после свадьбы, но молился, чтобы полюбить её после этого только сильней. Словно можно иначе, будто бы Изуку хоть как-то напоминает безропотную вещь, которую можно получить и не беспокоиться о её мнении и решениях. Шото не сомневался: если императорская дочь станет чувствовать к себе холод после жарких признаний, ощутит пренебрежение или равнодушие после слов любви, она уйдёт. Неважно как или куда — Тодороки просто не сумеет её остановить или удержать, даже отправив за ней всю стражу, даже заковав её в цепи. Юная Мидория уйдёт, будто вольный ветер, предлагающий быть рядом, готовый содействовать, но отказывающийся подчиняться. «Моя непокорная императрица Деку» — будущий император уже решил, что будет обращаться к супруге так и никак иначе после помолвки. С уважением. Трепетом. Нежностью. Как заслуживает истинная императрица. Жаль, такую фамильярность можно позволить только с глазу на глазах и никак иначе. — Господин Шото, что-то не так? — в затянувшемся молчании юная Мидория ждала, что улыбающийся краями губ жених что-нибудь скажет, но предпочла нарушить тишину первой, вздрогнув, когда выбитый из размышлений Шото резко дёрнулся назад.       Принцессе Вольной империи было капельку неловко, ведь суженный лишь озадаченно смотрел на неё с нечитаемыми эмоциями, Очако тихонько хихикала в кулачок, пятясь за спину госпожи, а Тенья упрямо отводил взгляд, стараясь лишний раз не смотреть на обеих девушек, задумчиво протирая очки. Изуку понимала, что сейчас такой парад мог и напугать, — в конечном счёте императорская дочурка не планировала краситься и в половину от того, что есть сейчас, в ближайшую жизнь, да и разодета сейчас юная Мидория в самом деле по-царски, чего в обыкновении невеста понадеялась не видеть. Слишком ярко, броско и вычурно для неё, но не потому, что недостойна, а потому, что лёгкая шаль и мягкое платье роднее и удобней во многие разы. Хотя, глядя сейчас на Тодороки, совершенно не скажешь, что этот человек путешествует верхом или бывает на полях боя: одежда его также роскошна, расшита золотом, на обуви серебряные вставки, и, думалось невесте, хоть и не столь явно, но Шото точно тоже накрасили. Видимо, роль грозного полководца и равнодушного принца сегодня будущему императору также пришлось оставить в покоях на пару с привычным кафтаном. — Вы прекрасны, Изуку, — не поскупившись на приятную глазу улыбку, шелестящим голосом молвил юноша с цветными глазами, довольно прищурившись. — Как мне можно думать о словах, когда я в состоянии лишь восторгаться вами, — произносил Тодороки нежно, опустив ладонь на сердце, норовящее пасть подарком в хрупкие руки юной Мидории. — Господин Шото, — изумрудновласая принцесса зарделась, пятясь назад, закрывая лицо, стараясь не касаться его из-за косметики, не находя в себе сил стойко принять такие трогательные признания. — Вы… п-право, желаете, чтобы у меня подкосились ноги, — голосок стал выше, а лёгкое его подрагивание лишь умиляло, пускай обыкновенно и являлось чем-то нежеланным. — Тогда я понёс бы вас на руках, Изуку, становясь счастливей от вашего присутствия, — парировал с задором будущий император, плавно делая широкий шаг в сторону собеседницы, уменьшая дистанцию, сходя на такие интонации, будто они находились в коридоре в полном одиночестве. — Кхм! — строго кашлянула Урарака, возвращая господ к суровым реалиям дня их помолвки. — Моя госпожа, яркая бабочка моя, пархающая средь сотни неприметных мотыльков, смею напомнить, что вы так и не завершили обход стен Карасама, как завещают традиции земель, правительницей коих вы сегодня станете, — сдержанно и с укором сказала Очако, качая головой, показывая идущей в комплекте с раздражённостью бесстрастностью, чтобы Тодороки не забывался, пока не поклянётся перед предками в любви к её госпоже, чтобы не помышлял лишний раз коснуться Изуку прежде божественного разрешения.       И двигало каштанововолосой служанкой, очевидно, не желание соблюсти все традиции чужой империи — её интерес заключался в отсрочке минут близости будущих супругов на как можно большее время, чем мог ждать будущий правитель. Хитрая прислуга пусть немного и вымораживала в нём человечность, всё же являлась лучшей из тех, кого бы нанял в слуги для своей любимой и сам Шото, — что уж говорить о заботливых родителях Изуку. Сегодня дерзости можно было прощать, ведь столь знаменательные события случаются нечасто. — В-верно, Очако права, — спохватилась юная Мидория, согласно кивая. — Господин Шото, вы сами направлялись дальше, верно? Мы, верно, напрасно вас задержали, — беспокойно произнесла императорская дочь. — Ничего подобного, — закачал головой Тодороки. — Я действительно искал вас. Карасам должен видеть, как крепки узы будущих его хозяев, — в едва заметном поклоне отвечал Шото, протянув руку невесте, одним взглядом предлагая направиться дальше.       Изуку согласно кивнула, положив руку на широкую мужскую ладонь, расправляя плечи, будто крылья, смело делая мягкий шаг вперёд следом за супругом, бесстрашно глядя вперёд. Юноша с цветными глазами и волосами доверился принцессе, видя в её глазах решимость, — он оставил все беспокойства о нервозности невесты, ведя её и не оборачиваясь к юной Мидории, зная наверняка: принцесса не отпустит его руку, не ускорится и не затормозит, независимо идя рядом, справедливо держась наравне с будущим императором. У стен дворца должны быть не только уши, но и глаза, дабы видеть, какое понимание царит в этой паре, насколько упрямы их характеры и крепки узы уже сейчас. Не только Карасам, сегодня в этом убедятся все гости церемонии, каждому предстоит вздрогнуть при виде этих молодых особ, поставивших себе целью вознести Восток к небу с его чистотой.