Surveillance

— Он был со мной!       Хосок уже не кричит, он конкретно истерит. Его трясёт от злости. Он уже который час пытается доказать своим хёнам, что это не галлюцинации никакие, не сон. Ему действительно угрожали, его держали в руках, его расценивали как добычу. — Пожалуйста, я говорю правду.       Юнги медлит, а потом спешно кивает в ответ, подходя ближе к Чону, чтобы успокоить. Каждый раз, когда он нуждается в ласке, Хо тянет ручки вперёд. Скорее всего неосознанно, даже не замечая этого, но вот Мин читает чужие эмоции и уже держит того за запястье. Большего пока парень не позволяет. — Даже если это правда, Хосок, то биология сама себя не сдаст, — тяжело вздыхает Намджун, потирая переносицу. — Собирайся, вместе пойдём. — Пожалуйста, Джуни, я не хочу. Он найдёт меня, он- — У тебя будут огромные долги, Хосок. Тебя не допустят к сессии и отчислят. Послушай, как бы грубо это не прозвучало, но мы не сможем быть всё время рядом, потому что у нас тоже есть своя жизнь       У Чона сердце пропускает удар. Он знает об этом. Когда придёт время, он останется совсем один. Но слышать это от близкого друга действительно больно. Хосок ищет спасение в глазах Юнги, которые вообще ничего не выражают. Он сжимает чужую руку сильнее, будто это «когда» уже наступило, и Мин сейчас исчезнет. — Юнги, скажи ему. — Хосок слабо дёргает его за руку, смотря с надеждой. — Он прав, Хоби.       Юнги замолкает на пару секунд из-за мурашек от отчаянного взгляда, а продолжает уже севшим голосом: — Не волнуйся так, я тоже с тобой пойду. Обещаю, как только сдашь, мы сразу пойдём домой.       И Хосоку возразить бы ещё, накричать, расплакаться, что у него очень хорошо получается. Намджун может быть ещё устойчив к этому, а вот Юнги нет. У Мина, такого грубого со всеми незнакомцами, жалость вызывает всего лишь уставший вид Чона, не то что его слёзы. В последнее время Хосок действительно похудел, не так чтобы клиника, но Юнги всё равно не нравится. Ему не нравится вид тощих рук, которые сейчас будто сломаются в суставах, острых коленок, тонкой шеи. Появившиеся синяки под глазами за последнюю неделю и бледный цвет кожи отталкивают, придают Чону вид мертвеца. И вот совсем не эстетично или красиво, как-то больно и печально при взгляде на сломавшегося парня.       Юнги всячески помогает: кормит, общается с ним, составляет компанию и даже играет в любимую Хосоком монополию. Мин практически переезжает к парню. Утром о нём заботится сам Чон: готовит завтрак, будит. Потом они меняются ролями, и на протяжении всего оставшегося дня Юнги ухаживает за другом. Они смотрят фильмы, чтобы отвлечься, учатся (да, из Юнги неплохой учитель, порой суровый, из-за чего Хосок побаивается его), играют в приставку. Хо любит танцевать, и Мин вместе с ним учит какие-то движения. Хоть и сложно, но Хосока реально пробирает на смех с неуклюжих движений. Юнги ворчит и повторяет тоже самое, чтобы увидеть радостную улыбку ещё раз. Иногда вечером, после того как они выпьют по пять кружек чая, Мин идёт спать с Хосоком. Чон в этом не то что бы нуждается, но руки тянет, обнимая, и засыпает.       Из-за постоянного нахождения Юнги в квартире Хосока у Намджуна не остаётся выбора как жить с ними и принимать все истерики Хо и помешанность Мина на заботе. И вот Ким совсем не добродушный. Он строже и не позволяет Хосоку слишком многого, потому что посадишь его однажды на шею, а он потом оттуда не слезет. Джун видит, что его друг неплохой такой манипулятор, хоть и неспециально делает это. Намджун помогает как может, потому что это его «бро», они через многое прошли, но на слёзы и крики не ведётся и Юнги пытается вразумить, но у того, к удивлению, слишком мягкое сердце.       Хосока в университет буквально заталкивают. Сейчас учебное время, полно людей в здании, и Хосок боится не столько их мнения и осуждающих взглядов, сколько их присутствия и количества. Среди них может оказаться его преследователь. В такой толпе его просто схватят и утащат, а в суматохе никто и не заметит. — У нас пары, поэтому как сдашь, останься в аудитории, мы тебя заберём, хорошо?       Хосок лишь нервно кивает, когда его оставляют перед огромными дверями в кабинет. Он колеблется, включает в себе философа, думает насколько ему важны эти сессии. И понимая, что учёба на его жизнь нехило так влияет, дрожащей рукой открывает дверь и заходит внутрь.       Аудитория оказывается большой и пустой. Чон узнаёт её, потому что учился здесь на первом курсе. Его любимое место было на первом ряду, потому что преподаватели туда даже не смотрели, спрашивали тех, кто прятался на последнем. Можно было спокойно поспать или послушать музыку, не боясь быть замеченным.       Чон подходит к учительскому столу и достаёт из рюкзака нужный материал с конспектами. К нему подкрадываются слишком бесшумно, чтобы заметить. Ему закрывают глаза, наклоняя голову в бок и дышат в шею. — Даже не кричи. Я успею съесть тебя быстрее, чем сюда кто-то придёт.       Хосок беспомощно открывает рот и лишь выдыхает. Голос тот же, рука перед глазами та же, что широкая тёплая грудь. Хо остаётся неподвижным из-за страха, эдакой тряпичной куколкой пока ему завязывают глаза. Зверь не видит сопротивления, а Чон видит шанс на побег. Он делает рывок в сторону, но его перехватывают поперёк живота и с силой сажают на стол, заводя руки за спину. — Я же всё равно поймаю, — рычат ему на ушко и кусают.       Хосока будто током прошибает. Он надрывно скулит и слегка выгибается, предоставляя хищнику шикарный вид на свою шею. На глазах какая-то шёлковая лента. Хо готов поспорить, что она красная. — Я с-сдаю биологию, преподаватель скоро- — Я вместо него.       Одна рука держит Чона за запястья, а другая скользит по талии, сжимая мягкие бока. Чужой нос прижимается к щеке Хосока, и оленёнок вздрагивает от такого близкого контакта. Его ноги разведены, между ними уже давно устроились. Чувство беззащитности перед таким доминантом неожиданно в каком-то смысле заводит. Хосок видит в этом пошлый подтекст и его потряхивает от таких мыслей. — У него лекция, и я приму твои конспекты. Ты же хорошо подготовился, Хосок?       Собственное имя из чужих уст с такой интонацией звучит слишком неприлично, и Чон смущённо жмурится, складывая губы в тонкую линию. Быть не может, что судьба всё так подстроила. Хосок чертовски обижен на неё, потому что неужели она не видит, как ему плохо. — Знаешь, я очень хороший биолог.       Чужой нос медленно спускается ниже, по скуле к основанию шеи. — Анатомия — мой конёк.       Первые три пуговицы на рубашке расстёгивают и прижимаются к хосоковым ключицам, вдыхая запах вновь и вновь. Он дурманит голову, зверь удовлетворённо рычит, жмётся сильнее, пытаясь раствориться в Хосоке.       Чон млеет от внезапно пробегающего языка по коже. Он шершавый, совсем как у кошки. Когда во второй раз язык касается его соска, Хосок стонет, запрокидывая голову. Как будто наждачкой провели, но приятно. — А моя любимая тема — размножение.       Слышится грохот, будто со стола скидывают всё ненужное. Чон уже видит, как его раскладывают во всех позах прямо здесь, и быстро возбуждается собственным мыслям. Его неожиданно притягивают ближе, почти на самый край стола, и прижимаются пахом к промежности. Хосок жалобно стонет. Классные ощущения. Это то, чего ему так долго хотелось. Чувствовать чужие прикосновения, хоть и грубые, хочется ещё и ещё. Хосок вновь путается в себе: он не может выбрать между желанием отправиться домой или заняться сексом в любой его форме проявления. — Сука, как вкусно ты пахнешь.       Рубашку с него снимают окончательно, наспех растёгивают пуговицу и ширинку на джинсах. Чона рывком снимают со стола, разворачивают в руках и нагибают, заставляя грудью лечь на холодное дерево. Тёмные джинсы приспускают до колен вместе с нижним бельём. Хосок несдержанно стонет, когда оно касается его возбуждения.       Чужая рука скользит вверх по бёдрам и останавливается у пушистого хвостика. — Нет, — пищит Хосок, когда до мягкого комочка дотрагиваются.       Хосок себя там никогда не трогал, даже в мыслях как-то не было. Но сейчас, когда его мелко трясёт от предвкушения, когда его возбуждение возрастает настолько, что ему начинает нравиться эта ограниченность собственных действий и повязка на глазах, он понимает, что это чертовски классное ощущение. И на этом моменте, пока шерсть хвостика пропускают между пальцев и гладят, в него входят одним резким толчком. Хосок даже не кричит. Он надрывно и низко стонет, хватаясь тонкими пальчиками за край стола и сжимая до побелевших костяшек. Из-за пробных первых толчков льются слёзы, и повязка быстро намокает. Чон скулит от каждого разрывающего толчка. Успокаивает лишь то, что темп медленно-щадящий. — Ты готов к опросу? — смеются над ушком, а Хосок настораживается насколько позволяет ситуация. — Половые органы мужчин. Можешь начинать.       Чон задыхается. В него входят медленно, но глубоко, и это лишает здравого ума. Оленёнок укладывает голову на ручки и стонет, не в силах произнести ни слова. Его тут же звонко шлёпают по заднице. — Я сказал, ты можешь начинать.       Резкая смена тона с насмехающегося на грубый пугает, и Хосок несмело начинает: — П-предста... тельная железа-ах... половой огран, семенные пузырьки...       Чон прерывается и плаксиво стонет, когда в нём начинают двигаться более ритмично, постепенно растягивая. Хо плачет, потому что совсем не приятно. Он думал, что секс это что-то нежное, когда обоим доставляет удовольствие. Он вообще считает, что этим занимаются только тогда, когда любят, а не просто так с кем попало. И всё представление рушится и летит к чертям, и всё это неправильно, но Хосок вдруг громко стонет и ведёт бёдрами навстречу, за что получает шлепок. — При с-стимуляции простаты... А-ах, она выделяет секрет прозрачного цвета-а, пожалуйста, хватит...       Темп перерастает в бешенный, и Чон скулит сквозь плотно сжатые губы. Он царапает острыми ноготками лакированную поверхность стола, когда его хвостик массируют. Волосы уже растрёпанны и торчат в разные стороны, щёки мокрые от слёз, и лицо исказилось мукой и наслаждением вперемешку. Хосока грубо притягивают к себе, трахая ещё жёстче. Голая спина вплотную прижимается к широкой груди, которая создаёт опору, потому что ноги подкашиваются от столь быстрого темпа, и оленёнок просто виснет в чужих руках.       Нос прижимается к хосоковой шее, и Чон сквозь пелену сильного возбуждения слышит недовольное рычание. — Когда ты прекратишь выливать на себя этот чёртов одеколон. Если ещё раз почувствую его на тебе — вылижу.       И когда Хосока практически доводят до оргазма, когда он, кажется, на грани жизни и смерти от такого грубого, но приятного секса, ему кажется, что это весьма заманчивое предложение.       Чон ведёт руками вверх, заводя их за голову, дотрагивается до чужой шеи и притягивает к себе. — П-пожалуйста...       И Хосока тут же балуют. Его член обхватывает огромная чужая рука и надрачивает быстро, остервенело. Совсем не так как Хо любит, но тем не менее он изливается под сладостный стон. Зверь же делает пару последних толчков и, чувствуя, как Чон сжимает его, входит специально глубоко и кончает. Кажется, громкое сбитое дыхание Хосока оглушает всё.       Уставшее тело оленёнка ловят и надевают на него боксеры с джинсами. Он всё ещё с завязанными глазами, но чувствует, как к нему приближаются, дыша прямо в лицо. Удивительно, но вот у незнакомца дыхание совсем ровное, глубокое, не как у Хо обрывистое и быстрое.       Хосока целуют не в губы, а в их уголок, по-детскому невинно, и он замирает вместе со своим сердцебиением в замешательстве. Он не видит того, кто держит его личико в руках, и эмоций чужих не видит. И Чон пускает новые слёзы по щекам. — Чш-ш, — его треплят по волосам, — я скажу преподавателю, что ты сдал.       Хосок остаётся сидеть на полу даже после того, как перестаёт слышать удаляющиеся шаги. Он снимает повязку и жмурится солнечному свету, пробивающемуся сквозь толстые оконные рамы. Чон собирается очень медленно: надевает помятую рубашку, тетради с конспектами он выкидывает, потому что не без смущения замечает на них белёсые капли. И когда он уже готов покинуть эту чёртову аудиторию, которую до конца жизни будет ненавидеть, он чувствует, как из него вытекает чужая сперма на нижнее бельё, образуя мокрое пятнышко. Хосок решает дождаться друзей и одолжить у Намджуна его огромный пуловер.       Только начало дня, а Хосока уже трясёт от осознования того, на что способен его преследователь. Нет, он точно больше на улицу не выйдет. А сейчас хочется в душ, чтобы смыть с себя всё дерьмо вместе с чужим запахом, который на нём оставили.       Ленточку, кстати, он не выкидывает, привязывает к запястью левой руки и забывает. Красная всё-таки.