Surveillance

      Хосок не то что бы грустит или скучает по этому, но всё равно ходит мрачный и нервный. Чужой взгляд, который настолько тяжёлый, что под землю провалиться хочется, Чон чувствует на себе реже, то ли к нему потеряли интерес, то ли он просто на улицу выходит не так часто. Это действительно сильно беспокоит его, потому что где-то на подсознательном уровне он уверен, что это совсем не здорово, а только к беде, что на нём потом отыграются, что это лишь затишье перед бурей.       Чон уже успел забыть, что значит отдых. Полторы недели без домогательств и ссор с друзьями. Хо не помнит, когда последний раз пил с Юнги чай, не потому что необходимо из-за стрессов, а потому что захотелось. Он удивляется тому, что фильмы можно смотреть без причины, танцевать без повода и учиться, а не нагружать себя, чтобы раствориться в суете.       Юнги же счастлив, что его друг медленно, но возвращается к привычной жизни. Он ещё не до конца понимает из-за чего именно это произошло, но думает, что поход к психиатру, хоть и не самый удачный, помог. В любом случае, что бы там ни было, Хосок теперь улыбается при разговоре с ним.       Мин решает, что можно попытаться погулять с ним, поэтому ловит оленёнка в коридоре его квартиры за локоток. — Хосок, давай отдохнём? — Юнги старается улыбнуться как можно ласковее, чтобы не спугнуть. — Давай, хён. Посмотрим фильм или сыграем во что-нибудь?       Хосок улыбается слабо, уголками губ, не показывая зубы, но кажется, что так ярко. — Фильм. Но только в кино.       Чон меняется в лице мгновенно, и Юнги сжимает ладонь сильнее, удерживая друга на месте. Хосок глядит не испуганно, а как-то растерянно, будто не понимает, что от него хотят. — Чем тебе... тут не нравится? — сглатывая, спрашивает парень.       На самом деле, Хосок искренне не понимает, почему его пытаются вытащить на улицу. Ему чертовски классно дома, потому что он может делать всё, что захочет, носить то, что ему нравится. Здесь нет постоянного столпотворения, никто никуда не спешит, и вообще очень тихо. В квартире слишком уютно, не светло и комфортно. Можно лечь спать, приготовить что-нибудь, разукрасить стены во все цвета. Как вообще дома может быть скучно? Но Юнги лишь качает головой, а Намджун называет это бетонной коробкой. — Мне тут всё нравится, но вышел фильм, который я очень ждал. Намджун сейчас на парах, и у него нет времени сходить со мной. Пожалуйста, составь мне компанию.       Юнги вроде просит, но говорит так, будто утверждает, что Хосок обязан и всё. Взгляд глаза в глаза тоже играет свою роль, и Чон удрученно стонет: — Ла-адно...       Через час он уже стоит у кассы, пока Юнги расплачивается за билеты, и просто задыхается от того, как много людей на него смотрят. Хосок каждой клеточкой своего тела чувствует взгляды. Одни заинтересованные, другие надменные, кто-то смотрит хищно. Чон вовремя понимает, что кофта задралась, и успевает одёрнуть её дрожащей рукой, скрывая хвостик. Он краснеет от осознания того, что так много людей на него пялятся. Они сами хотят быть в центре внимания, но порой это людям так тяжело даётся. Почему к Хосоку, которому нужен покой, постоянно проявляют интерес?       Чон в этом изобилии взглядов не может найти «свой». Его он стал, когда начал доводить до паники, то есть примерно месяц назад. Хосок поднимает глаза и оглядывается по сторонам. Ничего похожего на тот взгляд нет. Хосок впервые вздыхает облегчённо, поднимает голову к потолку и улыбается.       Они заходят в зал и садятся на свои места. Хосок настаивал на самых последних, а Юнги купил на шестой ряд, сказав что, надо быть отбитым, чтобы следить за кем-то во время сеанса. Хосоку в это верится с трудом, потому что его зверь на многое способен.       Чон честно смотрит половину фильма. Он правда пытается отвлечься от большого количества людей и сосредоточиться на просмотре, сюжете и бессмысленных диалогах, которые эхом в голове отдаются. Он усердно старается держать осанку, не впиваясь пальцами в подлокотники кресла, смотреть только на экран, а не по сторонам. Здесь так много людей, и все они заняты фильмом, с чего он вдруг вообще решил, что кто-то за ним тут следить будет. Юнги прав. Нужно отвлечься и почаще выходить на свежий воздух, потому что эта паранойя сведёт его в могилу.       Хосок действительно смотрит фильм, внимая каждому слову, хвалит себя, что не палится перед Мином. Он чувствует его взгляд время от времени, как Юнги задерживается глазами на его лице, всматриваясь, а потом отворачивается. А после повторяет это снова, снова и снова, пока наконец не понимает, что Хосок совсем не напряжён и очень даже увлечён просмотром.       Чон терпит громкие звуки, резко сменяющиеся картинки, тошнотворные цвета и присутствие других настолько близко к нему, а потом сдаётся. Он поднимается с места, кивая Юнги, что на минутку в уборную, и покидает зал под очередную волну смеха. Хосок аккуратно спускается по ступенькам в темноте, опираясь на стену, и думает, что кому какое дело до него. А дело есть. Наверное, именно поэтому его хватают за руку и прижимают к стене. Глаза быстро завязывают, а рот успевают закрыть рукой прежде, чем оленёнок успевает опомниться. Честно говоря, он в шоке пребывает даже тогда, когда его куда-то уводят подальше от фильма и людей.       В новом помещении тихо, дышится свободнее и светло (свет пропускает ленточка на глазах, Чон думает, вновь красная). Его не спеша ведут вверх по ступенькам, чтобы он не споткнулся, а затем Хосок чувствует мягкую обивку диванчика, на который его толкают.       Отчаяние захлёстывает с головой, и Хосок задыхается. Только-только всё наладилось. Юнги не упоминает больше психиатра, с Намджуном меньше ссор становится, Чон за учёбу берётся и к танцам возвращается. Из его жизни пропадает зверь, он думает, а оказывается, что на время. Хо правда ожидал подвоха, но почему-то сильно удивляется, когда его вновь держат в руках. — Убегать от проблем так по-детски, — мурлычат ему на ушко, предварительно снимая кепку. — Полторы недели, Хосок. Но мы ведь догоним всё, что упустили за это время?       Чон хватается пальчиками за чужие плечи и понимает, какие они широкие. К нему находятся настолько близко, что чужой запах бьёт не только в нос, но и в мозг, оседая там. Хосока потряхивает от того, как большие ладони сжимают его бока, и он болезненно стонет. Ему помогают лечь на диванчик и утыкаются носом в его тонкую шею. — Я предупреждал тебя не пользоваться больше одеколоном.       Когда Хосок слышит злобный рык у основания шеи, он инстинктивно зажимается, перекладывает ручки на грудь, стараясь оттолкнуть. Сердце будто поднялось в горло, и оленёнок мелко дрожит от каждого его удара. Он боится чужих острых зубов, которые с лёгкостью прошьют бледную кожу. Чон подросток, любящий танцы и хорошие книги. Он правда этого заслуживает?       Но кажется, насиловать его не собираются, разве что вылизать. Это Хосок понимает, когда шершавый язык проходится вдоль шеи, и ещё раз, и ещё. Он идёт волнами, поперёк, спускается к ключицам и начинает исследовать их. Зверь слегка покусывает выпирающие косточки, но без клыков, чтобы не сделать больно. — Пожалуйста, хва- — Заткнись, иначе напросишься.       Кофту с него снимают одним рывком, и Хосок ежится от контраста его тёплого тела и холодных рук. Он дышит обрывисто, через рот, и наконец понимает, что нужно что-то делать. Силы возвращаются вместе с осознанием всей ситуации, и Хосок высвобождает руку из цепкой хватки. Он приподнимает ножку и уже хочет пихнуть зверя, но его ловят за лодыжку. Его ноги насильно раздвигают, устраиваются между ними и припадают губами к подрагивающему животу. — Неужели тебе неприятно?       Хосок худой от слова очень. Его тазобедренные косточки через ткань грубых джинс прощупываются. Живот впалый, и рёбра пересчитать прямо так можно. Это не то что бы прекрасно выглядит, но это то чувство, когда видишь чужую боль и насмотреться не можешь, потому что где-то внутри ликуешь от такого вида сломанной жизни. Таких людей хочется обижать, а потом утешать, ломать и строить заново, говорить всякие глупые нежности, давать обещания, а потом рушить их.       Хосок выгибается навстречу горячему языку, что вырисовывает какие-то замысловатые узоры на коже. Руки уже расстегивают джинсы и приспускают их вместе с нижним бельём. Чон пальчиками хватается за сильные плечи и сжимает до синяков, губу до крови закусывает и жмурится до разноцветных кругов. Чувства обостряются, переизбыток адреналина, с сумасшедшей скоростью текущий по венам. Всё очень плохо. Оленёнок повязку с глаз не снимает, пока руки свободные, не противится как раньше.       Хосок глубоко в этой яме и правила игры принимает.