Скованные

29 августа 1949 года.

- Дед Афанасий! – Славка, лучезарно улыбаясь, остановился у будки сторожа и облокотился о полочку у окошечка. – Опять беленькой балуешься? - Э… это… это не мое, товарищ зампред! – подпрыгнул старик, чуть не врезавшись макушкой в потолок, и, махом спрятав ополовиненную бутылку, обернулся и наткнулся на довольную физиономию Максимова. Вот ведь бес малолетний! Всегда Афанасию казалось, что у Славки в глазах черти пляшут, так он их даже не скрывал. Махнул рукой и, еле сгибаясь, присел на застеленную фуфайкой лавку, служащую ему еще и койкой. – А, это ты… кой леший тебя тут носит? Чуть от инфаркта из-за тебя не умер. - Да не юли, дед, - отозвался Славка. – Коль и помрешь, так уж точно не от инфаркта. Где взял-то? - Где взял, там тебя не ждут, - опасно сощурил глаза седой сторож, но вдруг мигом стушевался. – Слышь, Славка… ты это… ты никому не говори, ладно? - Да брось, дед, ну кому я скажу? – насмешливо протянул Максимов, загадочно поблескивая глазками. – Характером не тот. - Ай, - фыркнул Афанасий, мотнув головой. Вот все дети как дети – за страну, за великую державу. Преданные, верные. А этот… характером горяч уж больно, да революционер тот еще, каких при Ленине всех расстреляли. На Славку у деда Афанасия всегда находилось одно лишь слово, и сейчас брошенное с чувством. – Бесовщина! И что тебе со всеми не живется? - Не живется, - вмиг посерьезнел Славка, словно подменили, и отвел взгляд. – Будто ты сам… от праздной жизни пьешь. - Да ты у меня!.. – Афанасий, вскочив на сухонькие согнутые ножки, затряс ослабевшим от старости кулаком и оглядел свою коморку в поисках какой-нибудь швабры. Не нашел, но воспитательный процесс не отложил. – Ты у меня брось это! Молодой ты еще, жизни не видел!.. Я вон… меня хоть и расстреляй, так все от муки избавят… - сменив гнев на отчаяние, сокрушенно опустился обратно на лавку, в окруженных глубокими морщинами глазах появились мелкие слезы. – У меня-то вон… в царские времена три сыночка было… всех отняли. А потом… за верность царю… расстреляли двоих, ироды. Одного на войне потерял. Дочку мою, единственную… в церкви сожгли, как ведьму последнюю. Державу они подымают! – старик, дрожа всем телом, размашисто вытер слезы рукавом. – И каждый раз, из инт’ернату из вашего… то одного ребеночка, то другого протащут… Человека какого. Запьешь тут! А ты мне говоришь! Живи еще, дурак, строй эту свою… СэСэЭру! Славка молчал, сосредоточенно глядя куда-то в землю, в глазах отражалась тяжесть, как у взрослого, умудренного опытом и знающего темную сторону медали не понаслышке мужчины. Рвано похлюпав носом еще какое-то время, дед подобрался, вспомнил, что любое инакомыслие теперь за семью замками, что вселяет в душу нового поколения сомнения и угрожает их жизни, пусть это и Славка. Что надежней Максимова Вячеслава в интернате не найти, знала каждая собака, если ей случалось здесь пробегать. И действительно, сколько раз бы Славка ни заставал сторожа за грешком, ни разу не сболтнул об этом председателю. Но он и без того всегда попадал под статью. Парень просто в «рубашке» родился, что до сих пор на него МГБ глаз не положили. - А ты чего здесь, кстати? – подозрительно прищурился сторож. Славка вечно хитрил и юлил. Последний раз он заскакивал «поболтать» в начале месяца. Эх и крепко в ту ночь Афанасия сморило, благо, ничего страшного не произошло и его не застукали. А о возможной причастности к тому Славки Афанасий подумал только сейчас, насторожился, но Максимов, не подав и виду, отстранился от сторожки. - Ничего, - ответил он и порылся в карманах, сунул в окошечко несколько бумажных рублей. – Держи, дед. Тебе нужнее, а мне ими только печку топить. - С-слав, - растерянно приняв денежку, Афанасий проводил выцветшими глазами уходящего мальчишку. – Ты чего это?.. Но ответа не дождался. Может, Слава его даже не услышал. Точнее, Славка «не хотел» слышать. Честный, воспитанный царским временем дед попытается деньги вернуть, а Максимов подло рассчитывал, что сторож непременно сбегает куда надо и прикупит себе еще пару бутылочек на вечер. Чтобы увидеться с Саввой, дедушку нужно убаюкать, а водочка сделает это куда лучше Славки. С одуванчиком Максимов увидеться очень хотел, особенно после последнего раза, когда невысказанная любовь Савельки уперлась ему в бедро. Сбежал Савва быстро, догнать не удалось, одуванчик буквально мгновенно исчез из поля зрения. К тому же Славка тогда едва не нарвался на задержавшуюся медсестру, стал невольным свидетелем ее тайного эротического свидания с физруком. Тихо позавидовал, бесшумно прошмыгнул мимо во время особенно страстного поцелуя. А больше добраться до Саввы так и не довелось: одуванчик провалился на дополнительных занятиях, Славка – пропадал с трудовым отрядом в полях. Чтобы избежать лишних вопросов от Вовки, приходилось осторожничать. Да и вообще злоупотреблять было нельзя, пусть и очень хотелось. Но сегодня он непременно хотел увидеться с Саввой, удержать и больше не отпускать. Выяснить все до конца. Осталось только найти Вовку – единственного, кого можно, не опасаясь, попросить передать Савве письмо. Савелий, машинально проигнорировав сидящего напротив Ваньку, чуть наклонился влево и вперился взглядом в Максимова Вовку, ни на секунду не отрывающего головы от своего обеда. С тех пор, как Савва стыдливо сбежал, от Славы не было ни единого известия. Вовка тоже ни разу не посмотрел в его сторону. Саввка часто ловил себя на мысли, что ждет от него хоть какого взгляда, хоть легкого намека на то, что у него есть коротенькая весточка от Славы. А Ванька все чаще замечал, какими глазами пожирает его белобрысый друг номер двадцать шестого в пятом ряду. Вот и сейчас пялится, а его, Ваньку, даже не слушает. Савва и раньше, бывало, в облаках летал, но теперь он, казалось, оттуда не спускался вовсе. Тишком проследив неизменный взгляд друга, Ванька уткнулся носом в свою тарелку. Это не его дело. Хотя Савву от всего сердца было жаль. С его верой и подозрительными увлечениями, скорее всего, из него ничего путного не получится в жизни. Что Савву вовсе не размер порции интересует в тарелке Максимова, Ваня уже давно догадался. Скорее он ждал «вчерашний призрак» с предположительным именем «Слава». В который раз одернув себя, что это не его дело, Ваня запихал обед в себя и освободил Савве обзорную площадку, Романов даже не заметил, что место перед ним уже опустело. Ждать было страшно. То есть, конечно, Слава непременно захотел бы с ним увидеться еще. Но после их последней встречи Савве ни на минуту не удалось забыть, что он просто сбежал, ничего не объяснил, наговорил кучу лишнего и отвернулся от него. Как это выглядело со стороны? Что о нем мог подумать Славка? Оно, в целом, и к лучшему, если он больше не захочет увидеть Савву, но душу просто рвало на части. Даже если не захочет, если разлюбил, поговорить все-таки хотелось. Внутри без его глаз, без улыбки было невыносимо пусто. Савве не хватало его, как глотка воздуха. А впереди лишь неизвестность. Неизвестно, думает ли он о нем, хочет ли встретиться, сколько еще ждать. В конце концов, еще одного дня без Славки он не выдержит. И гори все адским пламенем. Пусть делают с ним, что хотят, но сегодня он вопреки всему увидит своего беса и сам сделает шаг навстречу. Решительно поднявшись, Савва уверенно направился к Вовке, но, подойдя ближе, стушевался. Что он делает? Сам идет навстречу смерти и Славку туда же толкнуть хочет. Лучше не надо. Лучше не видеться… Но заметивший его Вовка уже поднял голову и зафиксировал на белобрысике взгляд. Причину внезапного интереса к его скромной персоне он уже предчувствовал чем-то задним. Савва потоптался рядом, помялся, сделал какие-то непонятные телодвижения, то отворачиваясь, то вновь поворачиваясь. И, наконец, в чем-то уверившись и убедившись, что их никто не слышит, произнес: - Скажи ему… - Скажу, - перебил Вовка. Пусть они хоть одни останутся во всем интернате, уши найдутся всегда и везде, а, судя по поведению Савелия, он явно намеревался сглупить. Постояв еще немного рядом в нервном напряжении, Савва кивнул в знак благодарности и оставил Вовку, поспешив на свои дополнительные занятия. Счастью друга не было предела. Улыбка на лице Славки растянулась едва ли не до ушей. И это настораживало Вовку больше всего. Чего ему нужно от Романова, на какую гадость друг себя подписал? Может, он шантажирует его или заставляет делать какие-то неприятные вещи? Что вообще может связывать этих двоих? - Максимов, скажи по-хорошему, зачем ты к нему привязался? – потребовал Вовка, не отрывая от Славки пронзительного взгляда. - А нужны какие-то причины? – даже не скрывал своего удовольствия блондин. - Слав. Это не по-комсомольски. - Что именно? – съюлил друг и приобнял Вовку за плечи, шепнул на ухо. – Не волнуйся, Вов. Будь Колчак жив, я бы никогда не стал комсомольцем. Похлопав Вовку по плечу, вернулся к своему занятию – к подготовке актового зала к торжественному открытию учебного года. Энергия забила ключом. Ночью его, наконец-то, ждало настоящее, полноценное свидание, и теперь Савва от него не сбежит. Уж Славка об этом позаботится. Вовке же о своем нарастающем волнении пришлось промолчать и про себя надеяться, что помутнение в сознании друга вскоре пройдет. Савва сомкнул пальцы на ручке двери, ведущей в пристрой, глубоко вдохнул. Славка должен быть уже там, но внутри все равно тревожно бил звоночек. Допускать мысль, что он не пришел, не хотелось. Но выяснить это можно лишь войдя внутрь. В горле пересохло, щеки пощипывало от волнения. А если Славка там, что ему сказать? В любом случае, он же уже сделал шаг вперед, поздно отступать. Принимать решение он (или они) будет на месте. Выдохнув, Савва толкнул дверь внутрь, прошел в темноту помещения. Было тихо и… никого? Оглядевшись по сторонам и не обнаружив Славки, Саввка уже почувствовал, как болезненно сжалось сердце, когда позади скрипнула дверь, и со спины его обхватили знакомые, крепкие руки. А в ухо уткнулся соблазнительный шепот, от которого по шее пробежался табун мурашек: - Теперь никуда не сбежишь! Он и не собирался, но первым, что произошло с практически умершим сердцем, это его вспыхнувшее воскрешение. Славка здесь, он пришел и не собирается его отпускать. Загнал в ловушку, захлопнул ее, боясь, что Савва снова выскользнет из его рук. Выскользнуть захотелось, но лишь для того, чтобы обернуться к Максимову и впиться в его губы жадным поцелуем. Таким, будто жаждал его всю жизнь. Вместо этого ощутил невесомое прикосновение ласковых губ к чувствительной коже своей шеи. Дыхание перехватило, под Славкиными руками все горело от вмиг захлестнувшего возбуждения. - Слав, я не хотел тогда… - Я знаю, - блондин развернул одуванчика к себе и, прижав ладонь к его виску, заглянул в глаза. – Но все-таки к двери тебя больше не подпущу. Разглядывая в темноте поблескивающие, казавшиеся бездонно-синими, глаза, Савва смущенно улыбнулся. В душе поселились легкость и теплый уют. Наконец, все встало на свои места. Одуванчику не стоило столько переживать, Славка его никогда не бросит, он это чувствовал. Так же, как в первый раз его немую просьбу взглянуть на него. Только сильнее. Внутри все горело ярким, чистым светом. Его душа расправила крылья. Своей ладонью Савва накрыл ладонь Славки и понежился щекой о грубую горячую поверхность его руки. А в следующий миг Слава мягко притянул его к себе и накрыл губы поцелуем. Приятным, долгим, трепетным. Страхов больше не было. Пока рука Максимова сжимала его руку, Савве было нечего бояться. Они вместе, скованные божьими узами, и ничто не сможет их разрушить. Внизу живота скрутило вязким комом, наливая область ниже твердой силой, когда на своих губах Савва почувствовал кончик постороннего языка. Он заинтересованно прошелся по тонкой волне, пристроился между губами, посмаковал, оценивая, и беспрепятственно скользнул внутрь. Савва от неожиданности и крайнего смущения чуть слышно пискнул и напрягся всем телом. Было приятно и необычно. Славкин язык шмыгнул по полости и опасливо выскользнул прочь. Нахлынувшее разочарование заставило одуванчика податься вперед, за продолжением, но Слава окончательно оторвался от его губ и, заблестев хитрыми глазами, провел ладонью по белесым волосам. - Я люблю тебя, - шепнул одуванчик, не отрывая от любимых глаз взгляда. – То есть, я не знаю, что такое любовь… я только читал, немного… но я чувствую, что люблю тебя. Весь мир неважен, только ты один. - Я весь твой, - улыбнулся Славка. - Но, Слав, - обеспокоился Савелька и замялся. – Что нам делать? Что будет дальше?.. Мне невыносимо без тебя. На секунду Максимов задумался, потом перехватил Савву за руку и потянул за собой. - Иди сюда, - сел на затхлый, забытый стог сена и усадил Савву к себе на колени, лицом к лицу, так, что щеки у одуванчика вспыхнули, как две сочные клубники. Но все же ощущение Славки между ног было умопомрачительным. – Верь мне. Как бы то ни было, я всегда найду способ увидеться с тобой. Как можно чаще. И… пусть этот пристрой станет нашим с тобой местом. Дед Афанасий так часто засыпает на посту. С тем, что дед был сторожем не идеальным, Савва был вполне согласен, но вот так ли уж по собственной воле он засыпает – терзали сильные сомнения. Какой-никакой, но сторож он был хороший и ответственный, за то и держали. Савва даже слышал, что он и сам на пенсию шибко не рвался. И вот чтобы он, да засыпал на посту? - Слав, ты же опять уйдешь надолго, да? – оставив вопрос со сторожем в покое, одуванчик затеребил пальцами рукав Максимова. - Не дождешься! – уверенно отрезал Славка. – Я теперь всегда буду рядом, даже когда ты меня не увидишь. Вот… возьми… Славка отстегнул от рубашки значок комсомола и вложил в ладошку Саввы. - Будешь чувствовать меня. - Ты что, Слав! Это же нельзя! – Одуванчик испуганно попытался вернуть значок обратно, но Славка сжал его кулак крепче. Напрямую посмотрел в глаза. - Держи! С тобой мое сердце. А я скажу, что потерял, и новый получу. Любой значок, будь то октябренка, пионера или комсомола был неотъемлемой частью каждого. Знак отличия, буквально честь, гордость любого ребенка. Снять его - все равно, что оказаться посрамленным. Не получить совсем, конечно, еще хуже. И Вячеслав отдавал самое важное, что может быть у человека, ему, Савве? Рука сама собой сжалась до впившейся в ладонь от углов значка боли. Саввка теперь боялся потерять его, будто это в самом деле было Славкино сердце. Молча обвил руками худую шею Максимова и положил голову на его плечо. Славка почувствовал бешенный ритм в груди одуванчика даже сквозь его плоть и скрывающую ее рубашку, нежно прижал мальчишку к себе теснее. Что может сделать его более счастливым, как не ощущение в объятиях самого дорогого, единственного родного существа на всей Земле? И именно этого так не хватало в социализме.