Скованные

24 декабря 1949 года.

«Здравствуй. Прошло так мало времени с тех пор, как мы виделись в последний раз, а кажется, что пролетело несколько лет. Как ты там? Наверняка скучаешь в стенах нашего интерната? Коришь себя за глупость и неосторожность? Не печалься, друг мой. Я надеюсь, что скоро ты пойдешь на поправку. Мне же остается ждать и стараться за нас двоих. Здесь нелегко. Свободного времени практически нет. Я все время пропадаю в госпитале или корплю над учебниками. Некоторые ребята надо мной посмеиваются и говорят, что я слишком серьезно отношусь к этому. Но ведь нас так и учили, правда, Слав? Отдаваться делу без остатка. Не проживать жизнь праздно, а быть преданным общему делу, стать полезным не только себе, но и окружающим. Только благодаря таким людям, мы сможем прийти к светлому и счастливому будущему. Порой меня одолевают грустные мысли. О тебе, о том, что ты далеко. Когда я закрываю глаза, в висках отчетливо отдает стук твоего сердца. Однажды услышал его, и с тех пор мое бьется в унисон с твоим. Такое бывает вечерами, когда наступает отбой, и я остаюсь наедине с самим собой. Вот и сейчас, пишу письмо, а перед глазами стоит твой облик, и сердце начинает трепыхаться загнанной пичугой. Иногда в столовой слышу смех, начинаю осматриваться в надежде увидеть тебя, твои глаза, в которых отражается целый мир – со всеми сложностями и ежедневной суетой. Я жду тебя всегда – в любое время дня и ночи. Я действительно скучаю… и это не просто слова, это боль и тоска, которые однажды растворятся во времени, превращаясь в нашу общую радость и счастье. Я знаю, мы сильнее этих испытаний, и если они выпали на нашу долю, значит, они нам по силам.»

3 февраля 1950 года.

Славка, чуть прихрамывая и опираясь на надоевшую до чертиков клюшку, торопливо мчался по коридору. Гипс ему сняли еще полтора месяца назад, но противная кость не хотела срастаться окончательно. А без Саввы жить дальше становилось все хуже и хуже. Словно нырнул под воду, задержал дыхание, и сейчас кислород был уже на исходе, но Славка запутался в водорослях и не может выбраться на поверхность. Врачиху он заметил еще издалека: вышла из медпункта и закрывала дверь на ключ. Заметив приближающегося Максимова, тяжело вздохнула и опустила ключ в карман белого халата. - Татьяна Андревна! – воскликнул Славка, прежде чем врач, сделав вид, что не заметила его, попыталась скрыться из виду. – Татьяна Андревна… - Максимов, - обернувшись к нему, женщина устало заглянула в глаза юноши. – Ну когда ты уже оставишь меня в покое? Ну не в моей компетенции рекомендовать тебя… тем более с переломом ноги. - Так ведь нет уже перелома, Татьяна Андревна, - даже не подумал сдавать позиции Славка, не спеша побрел рядом с женщиной по освещенному зимним солнцем, пробивающимся в окна, коридору. Рабочий день врачихи закончился, и Славка всегда приходил с таким расчетом, чтобы поймать ее уже одну. – Я даже ходить могу, не хромая. - Ну далась тебе эта армия? - сунув руки в карманы халата, вопросила врач, кстати, темноволосая, в возрасте сорока, но свежая и моложавая – эталон красоты. – Время у нас мирное, мальчишки там сейчас только ерундой занимаются! Вот через месяцок нога заживет совсем, как раз в весенний призыв попадешь. - Я не могу месяц ждать, Татьяна Андревна! – возразил Славка. - А то что? – удивилась категоричности Максимова женщина. – У тебя там будто жена через неделю понесет. - Да Татьяна Андревна! А как же воинская честь, долг Родине? Вдруг война какая, а я в интернате сижу! Я там нужен, а не здесь! - Ой! Ой! Ой! – перебила его, остановившись, женщина. Глянула на Славку и, не удержавшись, по-матерински чуть встопорщила ему пальцами коротенькую челку. – Так и скажи, что не нагулялся еще. На Олеське своей чай, поди, жениться не хочешь. А ведь все равно придется, Славонька. Хоть через три года, хоть через пять лет… - Татьяна Андревна! – Славка заглянул женщине, которую мучил своими визитами уже два месяца, прямо в сердобольные глаза и в умоляющем жесте положил руку на сердце. – Ну я вас очень прошу. Век не забуду… - Нет, Слава, - мягко возразила врач. – Нельзя допускать такие нагрузки на твою ослабленную ногу, иначе опять заработаешь перелом и тебе придется проваляться в госпитале гораздо дольше, нежели в этот раз. Так что сиди и жди весеннего призыва. Держи витаминку. Вручив Вячеславу полезную конфетку, женщина скрылась в своем корпусе, провожаемая обиженными голубыми глазами. А во время войны всех на фронт забирали, не глядя. Однако если врачиха думает, что Славка теперь успокоится и терпеливо будет жить без Саввы еще месяц, если не больше, она глубоко ошибается. Сдаваться Максимов ни за что не собирался. Вовка, стоя в дверях казармы и откинувшись плечом на косяк, выудил из пачки с надписью «Беломорканал» сигарету, отстучал, зажал фильтр губами и, поднеся к кончику зажженную спичку, закурил. Курить он начал почти сразу по приходу в армию. Это придавало уверенности. А в армии он повзрослел быстро, вошел в колею, следом получил ефрейтора и почувствовал возложенную на его плечи ответственность. Даже подумал, что было бы вовсе неплохо так и двигаться по карьерной лестнице военного. Парень был уверен, что так сможет отдать свой долг обществу, да и у военных преимуществ больше – его семья не будет голодать, и квартиру они получат большую и с удобствами. Может, жизнь уготовила ему какой-нибудь великий подвиг во благо Советского Союза, он дослужится до майора и с почетом и медалями выйдет на пенсию. С этими мыслями выдохнув дым, Вовка почесал переносицу и устремил взгляд на копошившегося с вверенной ему ротой Савву. Из Одуванчика выйдет отличный квалифицированный врач. Наблюдая за тем, как он самоотверженно выполняет свою работу, а по вечерам при тусклом свете керосинки зачитывается медицинскими книгами, можно было подумать, что он счастлив. Только Вовка знал, что Романов безумно тоскует. Что его ни на минуту не покидает страх, что Славка о нем забыл и никогда в его жизни больше не появится. Два с половиной месяца прошло. Они никогда так надолго не разлучались. И за все время ни единого письма от друга-однофамильца. Вчера Вовка сам написал ему, надеялся на ответ, или хотя бы на то, что его физиономия замелькает в скором времени в их части. Вообще письма порой в таких случаях становятся единственными ниточками, связывающими жизни, волею судьбы разлученных друг с другом. Савве, кажется, Славка регулярно отвечал. Закончив с солдатами, Савва обернулся к подошедшей девушке с длинной косой. Рота тут же заблестела глазами и заулюлюкала. Все знали, что девушка – невеста Саввы, но реакция молодых и сильных мужчин на ее появление всегда была одинаковой. Красивая Одуванчику невеста досталась. Да еще и медсестра. Смущенно заулыбавшись, она обменялась с Романовым парой слов и увела его в медпункт. Разочарованные, солдаты до последнего провожали их взглядом, после чего стали расходиться. Зато внимание Максимова привлек наблюдающий за их ротой Ванька. То, что Хазаров следил за Саввой, Вовка догадался уже давно. Докурив и затушив бычок, он отбросил его в сторону и направился к увлекшемуся Ване. Тот же почти не отрывал взгляда от Саввы с самого прихода в армию, внимательно следил, когда он принимал присягу. И ни разу не заговорил. Поначалу можно было сослаться на нехватку времени – изнуряющие тренировки и учения, к тому же у Ваньки ухудшилось зрение, и теперь на носу его красовались очки – но чем дольше Вовка замечал подобное за Иваном, тем больше его это напрягало. Если бы Ванька знал об отношениях Одуванчика со Славкой, сдал бы их немедленно. Покрывая их, он становился соучастником. Значит, тут что-то другое, что-то не так. - Ты между ротами заблудился? – подойдя к Хазарову, Вовка остановился рядом, но на Ваньку даже не взглянул, повернувшись к нему боком и скрестив руки на груди. Устремил взор вдаль, на горизонт. Опомнившись, Ваня оглянулся и растерянно уставился на Владимира. Потребовалась минута, чтобы понять, что Максимов настроен вряд ли доброжелательно. - Э… - нет, - коротко ответил Ваня и развернулся было, с намерением покинуть площадку и вернуться к себе. - Хазаров, - окликнул Вовка, заставив собеседника остановиться. – Я уже не первый раз вижу, как ты стоишь в стороне и вынюхиваешь в моей роте, чекист ты недоделанный! Так желаешь выслужиться – ищи падаль в другом месте. У нас здесь чисто и искать нечего. Ванька задержал взгляд на Вовке, отчего в воздухе повисла напряженная тишина. В глубине Ваниных глаз, за стеклами очков, Вовка видел опасного зверя. Еще не окрепшего, не подросшего, но уже опасного. Чуть приблизившись к Вовке, Хазаров заглянул в его глаза с присущими истинному чекисту холодностью и бездушием. - Смотри, как бы сам этой падалью не оказался, - проговорил он скользким полушепотом. Затем восстановил свой курс и ушел. Вовка раздраженно забегал глазами, внутри зашевелился неприятный червячок беспокойства. Как долго ему еще удастся покрывать Славку и его Одуванчика, он не знал. Оставалось только надеяться, что хотя бы один из них одумается, женится и оставит, наконец, второго.

18 апреля 1950 года.

- Слава, - Олеся остановила парня прежде, чем тот сел на поезд. Нога, как назло, полностью поджила только к весеннему призыву, самоотверженное желание начать служить как можно раньше никто не оценил. Единственным спасением, скрасившим мучительное ожидание и не позволившим поддаться хандре окончательно, были письма от Савелия. И сейчас Славка совсем не был расположен к разговорам с привязавшейся к нему Олесей. Крохотная, спокойная и скромная, она была вынуждена побороть свою робость, чтобы наладить отношения с будущим мужем перед предстоящей свадьбой. Сама пришла познакомиться со Славой два с половиной месяца тому назад. С ее тихим голосочком, покладистым характером и красотою как внешней, так и внутренней – подарок судьбы, если бы Славка уже не лихорадил по Одуванчику. И, чем ближе становилась минута их встречи, тем сильнее он желал заключить его в объятия, осыпать поцелуями, завладеть как душой, так и телом. Кутаясь в легкое пальтишко, с покрытой платком головой, Олеся смотрела на Славу непорочным взглядом. Призывники вокруг прощались со своими ненаглядными, дарили им цветы, напутствовали ждать, брали на память фотокарточки или снимали на месте. И только Славка молчал, как и прежде, за два месяца не произнеся практически ни слова в ответ. В тяжелом взгляде читалась легкая неприязнь. - Ты помни меня, - ангельски улыбнулась Олеся, краснея от стыда и чувствуя себя неловко, будто была распутницей какой. – Я тебе письма писать буду, пирожки слать, нужные вещи какие. Я ведь стряпать хорошо умею, Слав… Так ничего и не ответив, возведя глаза к небу, Славка отвернулся и поспешил на поезд. В мыслях был только Одуванчик, под гимнастеркой возле сердца – его письма. Еще немного и они наконец-то увидятся. - Слав! – позвала Олеся, надеясь, что он обернется, хоть краем глаза взглянуть, запечатлеть ее образ в своем сердце. – Слава! Только Максимов не взглянул на нее, даже когда поезд тронулся, скрывшись где-то в многочисленных вагонах. Олеська сделала несколько шагов за отдаляющимся транспортом, высматривая лицо суженного среди высыпавшихся гроздями в окна и размахивающих шапками юнош. Вокруг слышались вскрики смеющихся подружек, провожающих в добрый путь. Так и не выглянул. Почувствовав, как больно защемило сердечко, Олеся остановилась, побледнев лицом и уставившись куда-то в пустоту. - Олеська, ты чего это? – с обеих сторон подскочили подружки, заметив скатившуюся по щеке девушки слезу. - Люблю я его, девоньки, - от всего сердца печально отозвалась Олеся. – С самого первого взгляда люблю. А он и не полюбит никогда. Словно сквозь меня смотрит… Окончательно расплакавшись, Олеська спрятала лицо на плече одной из подруг, тут же принявшейся утешать ее.

25 апреля 1950 года.

Тщательно обработав рядовому рану, случайно полученную осколком на стрельбище, Савва наложил на его ногу бинты и, закончив работу, выпрямился. Кивнув на стандартное "спасибо", собрал медикаменты и положил Томке на поднос, она уберет на место. Изначально, чтобы время разлуки прошло для него как можно скорее, Савва дал себе установку, что не будет отвлекаться на мысли о Славке, погрузится с головой в армейскую жизнь, сосредоточится на пациентах. Но с каждым днем держаться становилось все труднее, рядом всегда увивалась Тома, неволей напоминая о том, что в интернате остался любимый человек. Пустота в душе постепенно превращалась в бездонную яму, внутри все кричало, вопило и сжигало желанием вновь увидеть его. Улыбаться становилось все труднее, пока Савва и вовсе не утратил эту способность. Живой огонек в глазах планомерно затухал. В письмах Славка и словом ни разу не обмолвился, когда его ждать. Хотя Савва спрашивал, и не раз. Начинало казаться, что Слава просто забыл о нем, и не было никаких душ, созданных друг для друга Богом. Все это Савелий себе придумал. И Славу тоже… Если Славка не прибудет в этот призыв, дальнейшей жизни без него Савва просто не видел. - Са-ав, а когда ты меня поцелуешь? – вырвал его из задумчивости смущенно-веселый голос Тамары. - Чт… чего? – вернувшись из фантазий в суровую реальность, Савелий нашел взглядом свою невесту. - Ну… поцелуешь когда? – Томка порозовела еще сильнее, хотя на губах играла шаловливая улыбка. – Нам так повезло в одну часть попасть, и дружим мы ладно, а ты меня так ни разу и не поцеловал… Оглядевшись в поисках защиты, Романов обнаружил, что в медпункте он остался наедине с Тамарой. Прикрыться бесстыдством и людьми не было возможности. Саввка оказался в ловушке, у девушки даже глаза горели от предвкушения. Когда невеста не пришла проводить его в армию, Савелий ничуть не расстроился. Честно сказать, даже не вспомнил о ней, полностью поглощенный последним свиданием с Максимовым. Но Тамара сама напомнила о себе, оказавшись медсестрой в его части. Жизнерадостная, амбициозная и подвижная, она зачастую не отставала от Саввки ни на шаг и превосходно справлялась со своим делом. Казалось, в медицине она разбиралась даже лучше, чем Романов. И с каждым легко находила общий язык. К Савве она тоже быстро нашла подход и, как помощница, вполне Одуванчика устраивала. Но хотя бы раз в неделю Томка пыталась утащить его в укромный уголок, торопясь как можно скорее сделать своим, и пока Романову успешно удавалось выкручиваться из ее цепких ручек. Только сейчас Томка застала его почти врасплох. Не получив отпора, девушка шагнула к Савве ближе и потянулась к его руке. - Дети будут! – ляпнул Саввка первое, что пришло в голову, отняв руку от протянутой Томкой. Растерявшаяся девушка округлила перепуганные глаза и, сжавшись, дотронулась до своих губ. Разве дети и от поцелуев бывают?! Ей всегда казалось, что для этого требуются более интимные действия. Но ведь Савва всегда восхищал ее именно своим блестящим умом и огромными знаниями. Как же тогда быть-то?! Ответы на суматошно возникшие в голове вопросы Томка найти не успела. В палату ворвались двое солдат, тащившие на себе третьего, в крови и в ожогах. - Скорее! – сразу же загорлопанил один из тащивших, покрупнее. – На мине подорвался! К своему стыду испытав долю облегчения, Одуванчик мгновенно переключился на пострадавшего, помогая солдатам аккуратно уложить его на кровать. Сразу же отметил про себя, что парню несказанно повезло, зацепило слегка, лишь поверхностно, и жить будет. Тамарка ринулась собрать все необходимое для первой помощи и подать Савве. - Мы просто шли, по полю шли, а оно вдруг как рванет!.. – без умолку панически тараторил все тот же рядовой. Савва жестом попросил его замолчать, со всей ответственностью принявшись за раненого. С серьезным лицом он немного промыл раны, ввел обезболивающее. После чего принялся оказывать первую помощь и готовиться зашивать особо глубокие раны. - В-воды… - с трудом выдавил из себя пострадавший. Прислушавшись к просьбе, Саввка резко поднялся, как раз в тот момент, когда Томка уже сунулась к нему с подносом, на котором стоял наполненный граненый бокал. Задел поднос, от неприятного сотрясения которого бокал полетел на пол, со звоном разлетевшись на осколки. Сердце Саввы пропустило удар, крестик под одеждой обжег кожу. Почему именно в тот момент, когда разбился бокал, он подумал о Славке? - Знак плохой, - едва слышно прошептал Савелий, а Тома, оторвав взгляд от осколков, подняла глаза на Савву. На лице появилось сомнение. Может, послышалось? В дверь раздался стук, и в палату заглянул Вовка, сняв на ходу бескозырку. Кивнув в знак приветствия, он сразу нашел Савву. - Рядовой Романов… - и замолчал, не отрывая от серых глаз выразительного взгляда. В груди Одуванчика болезненно защемило. Затем сердце принялось набирать бешенный ритм, пульс подскочил и ударил в виски. Саввка понял Вовку без слов. Они не договаривались заранее, но Савва и не сомневался в том, о чем пытался сейчас сказать ему Владимир. Славка! Обойдя койку, все так же не отрывая глаз от Вовы, Романов на ватных ногах приближался к выходу, ускоряя шаг и готовый сорваться в любую секунду. Позади, кажется, его окликнула Тамара. Да и пусть. Вовка посторонился, пропуская Савву. А выйдя за дверь, удерживаться Одуванчик больше не смог. Рванул со всех ног к станции, к поезду, который привезет ему Славку. Или уже привез. Откуда об этом узнал Вовка – не важно. Главное, что Славка здесь! Он наконец-то увидит его. Внутри все трепыхалось и рвалось вперед Саввы, расстояние показалось ничтожным, Романов даже не заметил, как от бега сбилось дыхание. Ноги не останавливались, пока впереди не показался он, его Славка, его любимый. Возле станции, один, ожидающий его с теплой улыбкой, на обеих ногах и все с теми же шальными искорками в глазах. Савва едва не задохнулся от вставшего поперек горла кома. Остановился шагах в двадцати от Максимова, желая убедиться, что это не мираж, что он не исчезнет. Что никого рядом нет, и он может до него дотронуться. Славка не исчезал, улыбался еще шире, кажется, он действительно ждал именно его, потому как больше никого на станции не было. Когда он приехал? Утром? Не важно, ничто сейчас не важно! Вновь подорвавшись с места, Одуванчик бросился в такие желанные объятия, прижался всем телом, уткнулся в плечо. Хотелось даже ругаться, что его, дурака, так долго не было. Что заставил столько вытерпеть, что даже не сказал, когда приедет. Славка обнимал в ответ, шептал что-то нежное на ухо, как скучал, как ему не хватало Саввы. Только когда Славка с неохотой опустил его на землю, Савелька понял, что до этого он практически держал его на руках. Теплые Славкины ладони оказались у него на щеках, большой палец коснулся родинки под губой, его лицо было так близко. А от бешено колотившегося сердца было невыносимо жарко. - Слав… - произнесенное имя сладким медом разлилось по телу, окатило глотком свежего воздуха, долгожданного, воскресившего к жизни. Язык чесался повторять снова и снова, пока не насытится. Пока не надышится. - Одуванчик мой, - с тем же жаром ответил Славка. – Дышать без тебя не мог… Савва не заметил, как расстояние между ними сократилось на нет, как слились в поцелуе, сначала осторожном, мягком, потом глубоком, трепетном, таким невыносимо приятным. Внутри билась мелкая дрожь, на талии ощущалась крепкая рука, под ладонями Савва чувствовал тепло его тела. Настоящего, живого. Славка даже выполнил свое обещание – поцеловал его так, как Савва целовал его в их последнюю встречу. Даже прерывать не хотелось. Но нельзя было забывать, что они на улице и в любую минуту мог подойти какой-нибудь дембель или прийти следующий поезд. - Хватит, хватит, - с улыбкой остановил Славку Романов. – Нас же увидеть могут. - Сами виноваты будут, - ответил Славка, не выпуская Одуванчика из объятий, но целовать больше не стал, подхватил сумку с вещами и направился с ним в казармы. - Поезда нет, - заметил Савва, наслаждаясь и даже не пытаясь отстраниться. – Ты давно приехал? - Утром, - ответил Вячеслав. – Но сказал Вовке, что на службе он меня не увидит, пока я не увижу тебя…