Ради узника в башне и полёта птиц

В день коронации лил дождь. Шатры их, конечно, стойко выдерживали непогоду, но сооружались они в спешке, в попытках защититься в первую очередь от холода. И Фингон проснулся задолго до рассвета — коварная капелька ледяной воды шлёпнулась ему на лоб. Хотя волнение всё равно вытащило бы его из постели, так что происшествие на настроение его повлияло мало. Сама церемония, однако, должна была пройти под крышей. Королевский шатёр, в котором потомки Финвэ собрались на завтрак, был сделан из промасленного шёлка и пережил путь от самого Амана. Никаких признаков отца внутри не наблюдалось, так что Фингон с Аредель, как в незапамятные времена, слегка поцапались из-за сладостей, пока Тургон раздражённо на них не шикнул. К ним присоединились дети Финарфина, в пику погоде с ног до головы сияющие. Камни всех цветов радуги посверкивали на пальцах, ушах, шее Финрода, выглядевшего более царственно, чем его отец, дядя и даже чем когда-либо его дед. — А лагерь может затопить? — спросил Фингон, слизывая с пальцев с трудом отвоёванное земляничное варенье и глядя в серый туман на улице. С трудом можно было различить даже соседний шатёр. — Мы вырыли дренажные канавы, — ответила Идриль. — И они справятся! Я сама надзирала! — Вряд ли такая беда нас постигнет, — подтвердил Тургон, вытряхивая из её золотых кудряшек остатки овсянки. — Во всяком случае, это нелогично. Хотя всё выглядит не так уж и прекрасно после всей той шумихи, что мы устроили вокруг взошедшего солнца как вестника нашей победы! Наши лучшие предсказатели утверждали, что погода улучшится, но пока никаких признаков не заметно. — Дождь пройдёт, — сказала Галадриэль, ничего не уточняя, но то было и не нужно. Если она что-то говорила, так оно и происходило. — А даже если и нет, есть у меня мыслишка, которая тебя согреет, — заявила Аредель. — Сыновьям Феанора придётся ехать под этим дождём! Не так-то просто выглядеть царственно, когда с тебя течёт на ковёр! — она демонстративно отжала капли из своих волос. — Если они на церемонию притащат Хуана — вот что будет невыносимо, — грустно промолвил Финрод. — Терпеть не могу аромат мокрой собачьей шерсти. — Ну, он воняет не хлеще своего хозяина! — сморщила нос Аредель. — Ох, этот тупица! Ты сам-то можешь вообще поверить, что он на тебя напал?! — Это было просто недоразумение, — солгал Фингон. — Единственное, чему был нанесён вред, так это его достоинству. — Его достоинство окажется последней его заботой, когда мы с ним встретимся в следующий раз! Он так и не извинился!!! Ни за что!!! — Если ты ждёшь извинений, сестрёнка, ждать тебе придётся ой как долго, — вмешался Тургон. — У сыновей Феанора слишком деревянные шеи. То, что они умудряются как-то наклоняться, чтобы натянуть сапоги, — просто чудо! Галадриэль любила делать вид, что выше таких шуток и подначек… но всегда питала слабость к кузенам и покойному дяде. — Беда их не в шеях, а в палках в их задницах! Фингон поперхнулся чаем и понадеялся, что приступ кашля послужил достаточно оправданием залившей его щёки краске. Аредель и Финрод синхронно раскрыли рты, оба, без сомнения, уже готовые выдать о задницах сыновей Феанора и что-то похлеще, Тургон уже в предвкушении зажал ладонями ушки Идриль… — О да, признаюсь честно: из-за них верховая езда — подлинное неудобство! — подтвердил Маэдрос, сын Феанора, поднырнувший под занавеси шатра. Братья и потрёпанный глашатай следовали за ним по пятам. — Дамы, господа, прошу прощения! — пролепетал вестник. — Показалось неучтивым заставлять их ждать до оглашения… по такой-то погоде… Сыновья Феанора были одеты в цвета отца: шелка и бархат всех оттенков пламени и крови. Горды, прекрасны, свирепы — венцы сверкали на их волосах, мечи — у поясов, а огонь в их глазах горел ярче любого драгоценного камня. Любого, кроме трёх. — Мы не ожидали, что вы так скоро прибудете, — неубедительно промямлил Фингон. — Что очевидно! — Куруфин слегка изогнул губы. Фингон счёл, что тон того всё же имеет под собой основания, хотя эффект этого прохладного пренебрежения был подпорчен мокрыми пятнами на одеждах Куруфина и слипшимися в крысиный хвост волосами. Галадриэль поднялась на ноги, окутанная чувством собственного достоинства, словно мантией. — Кузены, прошу меня простить, но мой брат оказался прав: вонь сильней, чем я способна вынести. — А ведь это она болтала о палках! — отметил Келегорм, когда она прошла мимо него. — Можно подумать — отбросим в сторону её волосы, — что у неё свет Лаурелина светит там, в… — Хуан, более тактичный, чем его хозяин, уселся ему на ноги, так что речь окончилась воплем. — А есть ли тут чай? — перекрикивая ругань, громко спросил Маэдрос. — Я бы правую руку отдал за чашечку! Эти слова настолько всех смутили, что тишина царила вплоть до прихода слуг, которые принесли ещё стульев и забрали мокрые плащи. Фингон же воспользовался случаем и оглядел кузена, усевшегося напротив него и с тихими благодарностями принявшего от слуг чашку чая. На Маэдросе была тёмно-бордовая туника, подчеркнувшая бы медный оттенок его волос, если б те не потемнели, пропитавшись дождевой водой. Он единственный не оделся подобно королю: лишь сдержанная серебряная вышивка у воротника и браслеты почти без камней. И это было столь же громкое заявление, как разукрашенные наряды его братьев. Фингон, в ярко-голубом, с золотом в волосах и сверкающими от колец пальцами, ощутил себя рядом с ним разодетым почти так же кричаще, как Финрод. Маэдрос слегка поправился, хотя всё ещё и был слишком худым, но хорошо подогнанная одежда это скрадывала. И даже повреждённая скула выглядела не таким провалом, не такой неправильной, как в последний раз, когда они виделись. — У тебя лицо иначе выглядит, — в конце концов, Фингона никто никогда не называл «Тактичным». — Больше не тянет на измятую старую кастрюлю, а? — Маэдрос, ничуть не задетый, приподнял пальцем в перчатке верхнюю губу — блеснул металл и бледная кость. — Работа Куруфина. — Так они простили тебя? — спросил Фингон, предварительно кинув украдкой взгляд в сторону Куруфина. Тот был увлечён выпутыванием из мокрого плаща Келебримбора, который отчаянно уворачивался. — Не уверен, что когда-нибудь это случится, но Куруфин прежде всего мастер, а потом уже всё остальное. Когда взгляд его падает на какую-то деталь этого мира, которую он в силах исправить, для него это словно… ха, словно дырка на месте зуба! — Я рад. — А уж я-то как рад! Жить на супах — ужасная тоска! Но что я всё о себе, да о себе! Ты как, Фингон? Рука твоя как? — Не беспокоит, — разрез заживал чисто, хотя и страшно зудел, и приходилось постоянно бороться с собой, чтобы не трогать его… но вряд ли он смог бы сказать это Маэдросу. — Какой ты стойкий! Но всё равно, у меня для тебя подарок! — Маэдрос выудил из кармана маленький глиняный сосуд и протянул через стол. — Поможет против шрамов. Сам-то я разницы «до» и «после» не особо заметил, но, думаю, требуется время. Фингон открыл сосуд и обнаружил в нём бальзам; пахло не так уж приятно, мёдом и уксусом. — Тоже работа Куруфина? — Вообще-то, Амраса — он более всех сведущ в лекарствах, хотя никто из них не признаёт этого. Возьми, — повторил он, увидев, что Фингон заколебался. — Пусть хоть один из нас останется красавчиком. — Никогда против шрамов не возражал… — тихо сказал Фингон. Маэдрос отвёл взгляд, уставившись на стол, туда, где рука его опиралась на чашку, а сквозь пальцы сочился вверх пар. — Надеюсь, ты будешь впредь менее безрассудным. Ты наследный принц — или таковым станешь через считанные часы — и внешность твоя имеет значение… если не для тебя самого, так для твоих подданных! — Твой отец полжизни провёл в старом кожаном фартуке и безо всякой рубашки! — Фингон попытался хоть как-то сменить тему и обнаружил, что улыбка Маэдроса погасла. Видимо, новая тема была выбором не самым мудрым. — И все мы знаем, как твой отец о нём отзывался! — буркнул Карантир, нависая над плечом Фингона. Как вообще кто-то такой громкий мог так бесшумно подкрасться?.. — Знаем, и не вижу никакого смысла в том, чтобы сейчас об этом вспоминать. Сядь, младший брат. Это Маэссон испёк эти хлебцы? — Маэдрос махнул рукой в сторону блюда. — Ты всегда любил его выпечку. Маэссон пал во Льдах от истощения, и Фингон очень даже рад был бы на это указать… Наследный принц, напомнил он себе и предложил блюдо Карантиру, стиснув зубы так, что те заныли. Видимо пара минут нормального разговора за чаем — это слишком уж много… Карантир блюдо проигнорировал, но сел, как ему было велено, бросил водонепроницаемый чехол для карты на стол, чуть не свалив чайник — и подхватил его, прежде чем тот упал бы, но из чайника успела хлынуть струя тёмной жидкости — прямо на светлую лакированную столешницу. — Следи за собой, — мягко пожурил его Маэдрос. — Да отстань ты, — грубовато от неловкости, а может, просто от неумения говорить иначе, буркнул Карантир. Он так часто грубил и так часто смущался, что сложно было понять истинную причину. Закатив глаза, Маэдрос, к облегчению Фингона, развернулся в другую сторону, к Тургону с дочерью. — Мы обследовали окрестности, и я надеялся обсудить с экспертом, как же можно улучшить наши укрепления. — Буду счастлив обсудить это с тобой, — коротко и безразлично отозвался Тургон. Маэдрос насмешливо приподнял брови: — О, думаю, ты мастер немалый, но обратиться я намеревался к мудрости Идриль. Эта реплика несколько выбила Тургона из его каменного равновесия, пусть он и презирал лесть, адресованную ему лично, противостоять добрым словам по поводу дочери он был неспособен, даже явным преувеличениям. — Можно?.. — Идриль чуть было не залезла на стол, воодушевлённо потянувшись к тубусу с картой. — Вне всяких сомнений, моя госпожа, — хотя сам Маэдрос, вместо того, чтобы, как любой другой, наклониться и рассмотреть содержимое чехла, отшатнулся от Идриль, как от огня. Но та ничего не заметила, слишком поглощённая перемещением тарелок и мисок, чтобы придавить края карты. Стол под весом Идриль задрожал и зашатался — и на этот раз подскакивать и ловить чайник пришлось Фингону. Хрупкая фарфоровая вещица, расписанная голубыми цветочками… он задавался вопросом, как она вообще пережила Льды, кто потрудился нести её на себе… Он удержал чайник от падения, оглядел пространство шатра и с облегчением заметил, что битвы, кажется, не предвидится. Аредель и Келегорм спорили, но оружия видно не было, и спор их — для них! — выглядел вполне культурным. Финрод втянул Куруфина в обсуждение лунок от камней на своих перстнях, Фингон одарил его благодарным взглядом, на что тот в ответ демонстративно подмигнул. Маглор, дипломатичный, как и всегда, вёл вежливую, пусть и не особенно воодушевлённую беседу с Ородретом и молчаливым Амрасом. Пусть и десяти минут этого хрупкого мира ещё не прошло, Фингон позволил себе надеяться… — …обеспечит отсюда хороший вид, — говорил Тургон, установив солонку на точку на карте. — Не думаю, что сторожевая башня отвечает нашим устремлениям, лучше построить крепость — это позволит нам контролировать весь проход. — Вижу в этом определённую мудрость, — отозвался Маэдрос. — Но не уверен, что у нас есть средства удерживать что-то настолько большое. По крайней мере, пока. — А сколько у вас лошадей? — спросила Идриль. Возможно, вопрос был связан с проблемой обеспечения запасами… а может быть, она была просто ещё очень юна и очень лошадей любила. — Не так много, как нам хотелось бы. Две со… — Не говори им! — встрял Карантир. — Две сотни из Валинора, — громко продолжил Маэдрос. — И около тысячи выторгованных у синдар или выращенных тут, самостоятельно. — У нас же, — в духе обмена идеями высказался Фингон. — в два раза меньше или ещё меньше. Переход их не щадил. — О чём это ты? — лицу Карантира следовало было бы быть потемнее, чтобы скрыть его сердитый румянец, но как-то он с этим управился. — Что, корона — извинение недостаточное?! — Кузены, мы будем рады прийти к соглашению относительно лошадей, — Маглор выглядел обрадованным возможности прервать свою вымученную беседу с Ородретом. — На самом деле, среди подарков, что мы привезли дяде на коронацию… — Не уверен, — голос Тургона был холодным, словно ветер во Льдах, — что вы вообще извинялись. — Маэдрос извинялся! — быстро вклинился Фингон. — Мы считаем дело решённым! — Извинялся? Ты что-то сумел сделать с той палкой, да, Фингон? — протянул Куруфин, снимая с колен Келебримбора, чтобы иметь возможность быстро встать на ноги, если потребуется. — Вы тут ожидаете, что мы перед вами пресмыкаться будем? — выплюнул Карантир, вскочив на ноги и резко отодвигая свой стул. Тургон вскочил с ним вместе, возвышаясь над ним на полголовы, повскакивали Аредель, Келегорм, лишь Амрас всё ещё сидел, но рукой ухватился за кинжал у пояса. Стол под Идриль зашатался, и она сжалась в комочек, когда из чашек на карту полился чай. И чайник в третий раз за сегодня подпрыгнул — и на этот раз поймать его дёрнулся Маэдрос… инстинктивно потянувшись к нему не той рукой. Обрубок лишь задел чайник, его подтолкнув — Маэдрос с шипением отшатнулся, — и чайник грохнулся на пол, разбиваясь вдребезги, рассыпая по полу осколки, изливаясь остатками чая. — Ох. Будь я проклят… — выговорил Маэдрос. — Простите. — Да он был сущей безделушкой, — заверил его Фингон, не понимая, да и не пытаясь понять, правда ли это, но ощутив лёгкую печаль оттого, что чайник столько всего пережил только для того, чтобы окончить свой путь вот так. Он бросил взгляд в сторону Тургона — тот пристыженно сел, потянув Идриль к себе на колени. Аредель жестом подозвала слуг. Те благоразумно держались подальше от бурлящего спора господ, и теперь один поспешил прибрать случившийся беспорядок. За этим последовала сдавленная неловкая суматоха, во время которой все члены королевской семьи пытались вернуться на места и сделать вид, что только что не стояли на грани скандала и схватки. Румянец Карантира на этот раз точно сигналил о смущении, и Фингон понадеялся, что теперь-то тот успокоится. Маэдрос подтолкнул его под столом ногой. — Это лишь первый раз из многих, когда они впадут в раж, — прошептал он, сверкнув серыми глазами в сторону осколков чайника. — Где твой отец? Если он не появится в самое ближайшее время, я буду вынужден симулировать истерику, чтобы их как-то отвлечь. Или, — он мрачно взглянул на Карантира. — может, у меня и взаправду случится истерика. — Я схожу за ним. Попытайся продержаться. — Пошли слу… Фингон, не смей! — прошипел Маэдрос, но лучшей частью доблести была свобода действий, так что Фингон выскочил под дождь на поиски своего короля. *** Пол отцовского шатра представлял собой мозаику мантий сотни оттенков синего, и Фингону, чтобы дойти до отца, пришлось осторожно пробираться между горами кобальтового шёлка и холмами бархата цвета полночного неба. Отец сидел перед серебряным зеркалом с короной в руках. Распущенные волосы струились вниз по спине. — Я всю свою жизнь трудился ради неё… и теперь, когда она в моих руках, я сижу и думаю, о чём, во имя всего святого в этом мире, я только думал… — сказал он отражению Фингона в зеркале. — Красивенькая полоска с камушками — и каждый, кто носил её, пал. Фингон сглотнул. То была отцовская роль — утешать, поддерживать, давать совет… не Фингона! — Правление дедушки было долгим и мудрым. И убила его не корона. — Нет, но его гордыня, которая погубила и моего брата, — Финголфин нахмурился. — А мне никогда гордыни не хватало… Пожалуй, это преуменьшение, подумал Фингон, поднимая с пола небесно-голубую парчу и пропуская её между пальцами… скользкая ткань цеплялась за мозоли на ладонях. Он отложил мантию на кровать. — Наш дядя к своему концу потерял разум, и это видели все, кроме него самого. Ты не такой. В конце концов, ты вырастил троих разумных детей, которые встанут между тобой и твоим саморазрушением. Мы можем дать клятву, что не принесём никаких клятв по поводу тебя, но… — он слегка улыбнулся. Но отец его не улыбнулся. Финголфин отложил корону на столик и развернулся к сыну лицом. — Когда я воображал себе свою коронацию, то всегда надеялся, что там будут и мои братья и всё увидят своими глазами. Финарфин, по которому я так скучаю… и Феанор… я хотел видеть его в первом ряду, с лицом, перекошенным от злобы, как всегда в те минуты, когда внимание уделялось кому-то, но не ему. Но это такие жалкие, недостойные мысли… — Ты будешь лучшим королем, чем он был когда-либо. — Ты мой сын и наследник, ты и не мог бы иначе сказать! — отец всё-таки улыбнулся. — Фингон… у тебя в волосах овсянка. — О! — Фингон безуспешно попытался её смахнуть. — Я же пришёл позвать тебя предстать перед лицом первого же испытания в твоём правлении: завтрак с нашими кузенами! — Полагаю, ты не о Финроде с сестрой и братьями, а? — отец поднялся и подошёл к Фингону чтобы помочь. — Постой, постой! Ну вот, всё. Думаю, начинать правление с того, чтобы прятаться под кроватью не очень-то подобающе, а? Да? Ну что же, пришли ко мне Караспен помочь с мантией и сообщи всем, что я через мгновение к ним присоединюсь. — Конечно… государь мой, — Фингон поклонился, показно низко, отчего отец опять расплылся в улыбке. — Гарантирую, до твоего воцарения никто не умрёт. *** Бегом вернувшись к общему шатру, Фингон с облегчением обнаружил, что ничего загореться там не успело. Ещё один повод благодарить дождь. Он сделал шаг тише — топот возвестил бы о его присутствии — а затем и ещё тише, услышав слева от шатра раздражённые голоса. Следовало бы донести до тех, кто у шатра, что он рядом. В роду Финвэ не шныряли и не подслушивали, скрываясь в тени… но ещё и не убивали друзей и соседей, так что значила ещё одна растоптанная традиция! И он вглядывался в тени у шатра, доверившись в сокрытии своей тайны дождю и толстому плащу с капюшоном. — …повторяю тебе! Тебя что, дед вообще ничему не научил? — говорил один из мужчин… даже если бы Фингон вдруг не узнал голоса, то рост его и перевязь, придерживавшая руку, не оставляли никаких сомнений в том, кто это. — Первый же долг короля — отдать себя своему народу, а для любого из нас это невозможно! — Я знаю это так же, как и ты! И если бы не этот долг, как только мы получили их требования, я бы… — второй говоривший резко обрубил свою речь. То был Маглор, голос его был мягким и мелодичным, даже когда он волновался. — И мы посвятили себя возврату Сильмариллов во благо всех нолдор! Разве мы не пришли в Белерианд, чтобы выстроить королевство, осиянное их светом? — Да, это так! Но пока у нас их нет, мы связаны. И мы не должны привязывать к нам подданных! — Если бы ты и вправду делал это из-за Клятвы, то я на это ответил бы, что, пусть мы и клялись, но Дом Феанора — куда больше, чем только мы шестеро! Наш племянник не приносил Клятвы… да, он ещё юн, но с советниками… — Советниками?! — Маэдрос расхохотался. — О, несомненно! Это чья идея, Куруфина или твоя? Да и в любом случае чудовищно творить такое с ребёнком! — Но, — продолжил Маглор, словно его не услышал, — дело ведь не в Клятве! Да и не в примирении, и не в долге, и не в сотне тысяч других оправданий, что ты тут наговорил! Да я с любым, тобой озвученным, могу согласиться! Но нет, ты делаешь это потому, что боишься, потому что хочешь, чтобы корона была от тебя как можно дальше, чтобы ты не мог до неё дотянуться! Ты действуешь не разумом руководствуясь… Маэдрос расхохотался опять, громче и куда меньше себя контролируя. — А хочешь услышать кое-что забавное? Мне поломали все пальцы и выдрали все ногти — но! — сейчас будет хорошая новость! — только на правой руке! Скажи мне, о мастер слова, ирония это или просто случайность? Воцарилась тишина. Наконец Маглор нарушил её, натужным голосом. — Ты не можешь заканчивать каждый спор вот так! — Ну, каждый из нас разыгрывает тот козырь, что у него под рукой, младший братец! — Перестань! Я поддержу тебя, в этом, во всём, чём угодно, но я слишком тебя люблю, чтобы молчать! У тебя всё ещё есть время, чтобы отменить коронацию, чтобы дать себе шанс хотя бы подумать о том, что ты творишь! — Приму твоё мнение к сведению. Если это всё… — Полагаю, что да. Увидимся на церемонии, — Маглор слегка поклонился и резко ушёл, загребая сапогами грязь. Маэдрос же оставался на месте, наблюдая за бегством брата и так крепко стиснув левой рукой обрубок правой, что побелели костяшки пальцев. Он ни шагу сделал по направлению ко входу в шатёр, текли минуты… а он был без плаща. Фингон больше не мог смотреть на это и вышел из своего укрытия с небрежным видом и весёлым возгласом: — Погодкой наслаждаешься? — Фингон! — развернулся к нему Маэдрос, левая рука его тут же расслабилась, а лицо без единого заметного усилия повеселело. Невозможно было бы заподозрить, какой только что спор у него состоялся, если бы Фингон не видел всего собственными глазами. — Всё хорошо? — Фингон кивнул в сторону, куда удалился Маглор. — О, да всё поэтические дела Маглора! Он хочет сочинить песню о твоём подвиге на горе! Я ему сказал, что следует сначала попросить у тебя разрешения, а он счёл это посягательством на художественную свободу творца и ушёл, — как же легко Маэдрос лгал сейчас… а может он и всегда так же легко лгал, просто Фингону ни разу не удавалось в детстве его подловить… — Да не может быть! — Фингон играл в ту же игру, как только хватало сил. Он сделал пару шагов в сторону шатра и почувствовал облегчение, когда Маэдрос сразу последовал за ним. — Ну, это же Маглор. Он одну, об Альквалондэ, уже написал! Зная Маглора, Фингон поверил, что это вполне может быть правдой. — О, как же беспардонно даже для него… — Он назвал её «Падением нолдор», можешь в такое поверить? Я почти придушил его струнами его же арфы в первый раз, как только он её сыграл! А хотя, не так уж плоха его идея. Ты был таким героем… — О да! — тщательно избегая прикасаться к Маэдросу, Фингон увлёк его под прикрытие занавесей у входа в шатёр. — Как думаешь, он включит туда часть, когда мой нож соскользнул, и я почти отрезал себе свою собственную руку? — …и я уверен, что сам я очень красиво обмирал от восторга в твоих объятиях… — Да ты визжал, а потом тебя вырвало! — Ох, прости, прости за ту тунику! А потом Торондор, величественный и могучий, в лучах заходящего солнца… — Да то был полдень, а птица была страхолюдной, и от неё разило зверинцем! — Фингон Неблагодарный — вот каким прозвищем тебя должны были наградить! И сомневаюсь, что он вонял хуже меня. — Что правда, то правда, — признал Фингон. Маэдрос всё ещё улыбался, такой резкой и отталкивающей улыбкой, ничего общего не имеющей с улыбкой того красивого мальчика в Валиноре… и ничего общего с той, что он так очевидно тренировал перед зеркалом всё последнее время, и искривившиеся шрамы превращали эту улыбку в гротеск. Но зато она выглядела настоящей. — Я соскучился по тебе… — Ну, мы не так долго были в разлуке, — Маэдрос провёл рукой по волосам, и будто только сейчас заметил, что они насквозь мокрые. Фингон еле сдержал жажду потянуться к нему и пригладить торчащие иголочками пряди. — Да я не про последние дни… я скучаю по всему тому, что у нас было. Как мы таскали дедушкино вино и надирались на дворцовой крыше… засовывали лягушек в сапоги братьев… ехали на охоту и застревали в лесах на многие дни — просто потому, что теряли счёт времени… — Теряли счёт времени? Так вот, как ты это помнишь! Да мы сами тогда потерялись, Фингон! — Да ты утверждал, что точно знаешь, где мы! — А я был лжецом даже тогда! — мрачно парировал Маэдрос… знал ли он, что Фингон всё слышал? Нет, конечно, не мог он знать… — А почему, как ты думаешь, я твердил и твердил, чтобы мы продолжали искать образцы руды? Не хотел, чтоб ты паниковал! — А я те камни для тебя столько миль тащил!!! — Да, и я дорожу каждым булыжничком! Точно тебе говорю! Все они в целости и сохранности у меня в… — он вздохнул. И собрался. — Кажется, я видел пару лягушек в камышах у берега, а Карантир в последнее время был таким утомительным. — Очень жаль тебе это говорить, но не думаю, что у нас сейчас есть на это время… — Ну, они и после церемонии никуда не денутся, ни лягушки, ни братья. Осталось-то пару часов пережить, — улыбка Маэдроса вновь стала фальшивой. Солнце сияло, как и обещали предсказатели. Когда отец поднялся, с короной на челе, пелена дождя дрогнула, и облака расступились, обнажив небо, голубое, словно его знамёна. Галадриэль выглядела самодовольной, в рядах сторонников Феанора заметны были многозначительные взгляды, слышался ропот, но отец выглядел преисполненным поистине королевского достоинства и таким гордым, что Фингон невольно расплылся в улыбке. И все, даже сторонники Феанора, склонили головы в подобающее время, и аплодировать позднее не сумел только Маэдрос, позже отшутившийся, что попал в затруднение, описанное философами. А после был пир, музыка, танцы. Яств было не столь много, как на пирах в Валиноре, да и наряды были не такими роскошными… но, в конце концов, они были нолдор, и сушёная оленина, кожа морских котиков и немного изобретательности творили чудеса. Ожидалось, что наследный принц возьмётся за арфу, но то была ночь примирения, так что король Финголфин призвал племянника, усадил подле себя, и тот играл и пел о победах прошлого и грядущего. К облегчению Фингона, Маглор не стал петь ни о падении нолдор, ни о Тангородриме, придерживаясь в репертуаре милых песен и баллад Запада, и затёртые до дыр фразы и сентиментальные банальности, подчёркнутые чистотой его голоса, будто получили новое звучание. Фингон давно бы ушёл, но свой долг он знал — так что танцевал с дочерьми отцовских придворных, шутил с их сыновьями; разницы для него особой не было, со всеми он был очарователен, и все могли это засвидетельствовать. Он мог бы и сам получить удовольствие, если бы из-за кузенов, и даже из-за собственных брата и сестры, которым он в поддержании мира не доверял, не приходилось постоянно сохранять бдительность. Но, к счастью, никаких неприятностей больше не случилось, кузены поняли, что битву проиграли, и, казалось, все до единого с этим смирились или, во всяком случае, собрались выжидать. Карантир подошёл к Фингону и заявил, что его серьги уродливы, делают его похожим на летучую мышь, и втиснул ему в ладонь пару серебряных пуссет. Те были очень искусно выплавлены в форму орла, с такими тонкостями, что казалось, что птицы вот-вот взлетят. Фингон любезно улыбнулся и принял то, что счёл подарком в знак примирения за то, что изначально он и намеревался совершить для народов, и Карантир удалился, казалось, удовлетворённый. Когда стало смеркаться, а ноги Фингона обрели неуверенность, и голова от вина и пустой болтовни слегка поплыла и стала пустой, он выскользнул наружу — за тишиной и глотком свежего воздуха. Закат, конечно, не был подобен смешению света Древ, но всё равно был очень красив, похожим огнём, расползающимся по горизонту на западе, воспламеняющим плывущие облака оранжевым и красным. Он смотрел на облака и старался не думать о горящих кораблях. Откуда-то из темноты долетел сдавленный смешок сестры и мужской всхлип, причиной которому, как Фингон понадеялся, была боль. Нырнув под полотно шатра, чтобы не столкнуться с ними, он споткнулся о кучу сваленных на заболоченную и вытоптанную траву щитов и почти плюхнулся прямо на них. — Господин мой, внимательней! — запоздало прозвучало предостережение Нинаэльдис. Она и пара десятков других его воинов сидели вокруг жаровни неподалёку, обогревая руки и подъедая остатки собственного пиршества. — Эй, господин мой! — речь Йирет была замедленной и подобревшей от выпитого. — Иди к нам, отпразднуем твою победу! Неужто у нашего наследного принца есть общество получше? Фингону, на самом деле, следовало отчитать их за такое небрежное отношение к оружию. Но он не стал. — Только плохой принц не уделит времени своему народу! Подвинься, верноподданный мой, и передай сюда бутылку. За этим последовали искренние поздравления, и кто-то передал ему кувшин обжигающего глотку крепкого яблочного сидра. Может, владыки и пили принесённое с собой с Запада вино, но воинам приходилось довольствоваться тем, что они могли нагнать из того, что под рукой. — Сыграй нам что-нибудь, господин! — попросил серьёзный Пелилассон. — И состязаться с моими столь одарёнными кузенами? Если такой музыки ты желаешь, лучше иди в шатёр, где внимание двора завоевал Маглор! — Мы хотим музыки сынов Феанора не больше, чем их короля! — фыркнула Йирет. — Придержи ложную скромность, мой принц, и бери уже свою арфу! — Ну раз ты так мило просишь… — арфа у него была, хотя поводов играть не возникало с самой горы… но, в конце концов, он был полупьян. Первая пара нот прозвучала стройно, но когда он сумел подобрать мелодию, всё равно играл так неуклюже, что его тирионские учителя впали бы в ужас. Но Мэйтель подхватил мелодию на тростниковой флейте, а Йирет вытащила Нинаэльдис сплясать несуразную джигу. И тени их плясали с ними вместе, а потом и остальные воины вскочили на ноги, и плясали, и топали, и распевали какую-то старинную грубоватую песенку. Никто толком не знал слова, да и те, что вспомнились, помнили все по-разному, но общий бодрый настрой послужил заменой знаниям и умениям. Да и разве сам Фингон не придерживался этого правила как самого главного в своей жизни? И к тому же, это был несовершенный Белерианд. В неверном свете костерка, рядом с друзьями и воинами, отпускающими по поводу него шутки, планы отца, казалось, воплотились в жизнь, и всё это несовершенство было неважным. И Фингон играл, пока не стёр пальцы, и те не засаднило, и тогда отложил арфу и опрокинулся спиной на влажную холодную траву. Свет и дымок от костерка не давали разглядеть звёзды, да он мог и замёрзнуть… но найти в себе волю двигаться было так трудно… Рядом с ним с лязгом плюхнулся на землю воин, всё ещё в боевом облачении. — А я думала, ты на посту, — сказала Хадлат, передавая ему бутылку. — Король-калека приказал мне уйти. Кто я, чтобы спорить! — Мужчина — Равон, кажется, — поперхнулся. — Пернатые яйца Манвэ, ну и гадкое пойло! — и он опять кашлянул. Фингон тут же сел, и Равона окончательно одолел приступ кашля. — Прошу прощения, мой господин, — выдавил он, когда наконец обрёл дар речи, из глаз лились слёзы. Равон потерял в море возлюбленную, потому Фингон снёс оскорбление. — Что мой кузен делал на стене? — невыразительным голосом спросил Фингон. — Господин, он не говорил. Господин, мы за тобой шли через Льды, и я не понимаю, почему мы должны слушать его приказы… — Не надо. Я пойду поговорю с ним. Хорошего всем вечера, — Фингон встал на ноги, поморщился, ощутив боль в волдырях на пальцах, о которых успел позабыть, и шагнул прочь из круга света. В ушах звоном отдавались прощальные слова воинов. *** Маэдроса он нашёл на северной стене. Тот стоял наверху, перегнувшись через парапет вниз, к утыканному кольями рву. Для равновесия он обвил правой рукой флагшток, левой же держал кувшин. — Фингон, — не оборачиваясь, произнёс он. Так устало и невыразительно… Да что же с ним такое: чувствовать облегчение, слыша, что кузен наконец так открыто несчастен! — Тебе обязательно следует стоять там, наверху? — Вряд ли. Но я сыт по горло всеми этими «следует», а ещё вот этим, — он потряс кувшином, — что бы это ни было, и мне, наконец, всё равно. Фингон потянулся к нему и забрал кувшин — почти пустой — глотнул… держа одну руку наготове, чтобы схватить кузена, если тот потеряет равновесие… или сделает шаг. Крепкое пойло обожгло ему горло, глаза заслезились. — Равон сказал, ты отослал его с поста. — Так и есть. Слишком трудно расчувствоваться по-настоящему, когда в пяти футах от тебя ходит стражник и ковыряет в носу. — Маэдрос отобрал флягу, осушил её и вдруг резко разжал руку, её державшую — дребезг разбившейся посуды был подобен музыке. — Не хочу, чтобы ты видел меня пьяным и погружённым в жалость к себе. Лучше бы ты не приходил. — Думаю, ты имеешь право на немного жалости к себе. Спускайся! — поспешно добавил Фингон, когда Маэдрос наклонился ниже, пытаясь разглядеть черепки. — У меня аж горло перехватывает, когда я на тебя смотрю. Маэдрос улыбнулся своей ужасной улыбкой и спрыгнул на дорожку, слегка пошатнувшись… он явно был пьян сильнее, чем Фингону показалось вначале. — Я поклялся себе, что буду держаться до коронации. Некоторые клятвы я держать могу. — С этим всё кончено. Не нужно передо мной притворяться. — Что, мне следует пасть, рыдая, в твои объятия? — Маэдрос шагнул ближе, так близко, что Фингон ощутил щекой его выдох, от выпитого резкий. И поёжился; заметив это, Маэдрос улыбнулся. — Если думаешь, что тебе это поможет. — Вряд ли. Никогда не был особенным плаксой, — он отвернулся к северу, где небо было перерезано чёрными пиками гор. — Маглор прав, — сказал он наконец. — Это будет хорошая песня. А твой отец будет хорошим королём. — Он прикрыл глаза. — А я устал. — Ты пьян. Я отведу тебя в постель. — О, правда? — Маэдрос издал придушенный звук… может быть, то был смешок. — Какой ты надёжный! Но мне нужна не постель. Я сюда пришёл не видами полюбоваться. Я не так силён, как я думал. — Не понимаю, о чём ты, — ответил Фингон. Ложь. Оба они были лжецами. — Нет, понимаешь, — Маэдрос снова открыл глаза. — Они светились серебром в лунном свете… такие тёмные и глубокие, что можно было в них утонуть. — Прошу тебя. Всё, как ты сказал. Я дважды просил тебя о помощи. Третий раз заплатит за всё. — Нет, — Фингон понимал: Маэдросу больно, Маэдрос несчастен — но он исцелится! Ведь он его спас! — Я бы сам сделал это, если бы мог. Но я дал Клятву, — Маэдрос протянул левую руку, нежно отвёл от лица Фингона выбившуюся прядь волос… и позволил пальцам задержаться на его щеке. Прикосновение жгло, будто он горел в лихорадке. — Фингон… Фингон… если ты любишь меня, если хоть когда-то любил меня… Эта любовь, подумал Фингон, такая самовлюблённая чудовищная штука… — Нет, — повторил он. Маэдрос кивнул, будто того и ожидал. — Что ж, значит, так. И затем его ладонь в волосах Фингона сжалась в кулак, и он вдарил Фингону коленом в живот. Фингон ахнул и пошатнулся, скорее от неожиданности, чем от боли. Но он был Фингоном Отважным — не Мудрым, не Добрым, — и ещё до того, как ощутил боль, его собственная ладонь уже сжалась в кулак. И он замахнулся — в полную силу — и засадил Маэдросу прямо в челюсть — и того отбросило затылком и спиной прямо на парапет. Фингон так боялся взглянуть ему в лицо, увидеть, что глаза его пусты и мертвы, как у Диненет… но когда Маэдрос выпрямился, в лице его вовсе не было пустоты, наоборот: глаза его были полны ужаса, ярости, боли, всё то, что он скрывал и прятал, выползло наружу, будто черви из вскрытого трупа. Он ухмыльнулся — а может, оскалился — и вновь рванулся к Фингону, и тот встретил его кулаками — потому что, похоже, Маэдросу было нужно именно это, потому что Фингон тоже был зол, зол целых тридцать лет. Он был брошен и предан, он потерпел неудачу — а теперь это! Всё остальное он мог бы простить, но как мог кто-то, кто любит его, просить его о таком?! Локоть угодил кузену в бок — туда, где, он знал, была незалеченная рана — и Маэдрос заглушил крик от боли, вонзив зубы Фингону в шею. Ноги их переплелись, и они грохнулись на землю, Фингон ещё достаточно владел собой, чтобы рухнуть первым, принимая на себя основную тяжесть удара. Маэдрос прижал ему горло правым предплечьем и давил, и давил, всем своим весом, и на какой-то миг, когда в глазах у Фингона начало темнеть, он почти испугался. Но он был сильнее и тяжелее, и, в конце концов, у него было две руки. Он саданул Маэдросу в бок — в то же самое место — и когда кузен задохнулся и ослабил хватку, Фингон перекатился и оседлал его бёдра, пришпилив запястья над головой. Маэдрос под ним извивался и брыкался, но у тощего калеки шансов против здорового мужчины было маловато, и, наконец, он в отчаянии зарычал и запрокинул голову, со стуком ударившуюся о дерево. — Да что ещё надо?! — сорвалось с его губ, словно рыдание. Фингон ничего не ответил. Ничего сказать он не мог. Маэдрос под ним ещё поборолся — последней, отчаянной вспышкой неповиновения — и затих. — Никогда тебе не следовало приходить! — А я всё равно пришёл! И всегда приду! В конце концов, он был героем, известным этим среди всех принцев нолдор. Его гнев так же быстро остыл, как и вспыхнул, и он ослабил хватку. Без сомнений, Маэдросу в такой позе должно было быть очень больно из-за плеча, но слезать с него Фингон пока не собирался. Маэдрос на него больше не нападал, лежал тихо, дрожа от холода, раж драки его отпускал. Он был так бледен, на губах краснела кровь… Фингона или его собственная. Все слова утешения или ободрения, которые приходили Фингону в голову, казались мелкими или банальными даже ему самому. Он мог бы заговорить о долге… о Клятве, о младших братьях, но это было бы слишком жестоко. Он так часто мечтал, чтобы помочь делу можно было лишь куражом да острым клинком. Вот он и пришёл, тот самый случай. Но кинжал его оставался в ножнах. — Я сказал, что ты можешь позволить себе немножко жалости к себе, но вот это уже просто смешно, — сказал он, живот его ныл, окровавленную шею саднило. — Ты, когда напьёшься, всегда такой дурак. Маэдрос уставился на него, бледный, непостижимый, с отчаянными глазами, и смотрел долго-долго. И вот, наконец, Фингон своими глазами увидел: лицо Маэдроса будто закрылось, а ужас, гнев и боль спрятались за этой натренированной приклеенной улыбочкой. И он принялся смеяться, и Фингон смеялся с ним вместе, живот его болел так, что он едва мог дышать, но это лишь заставляло его смеяться сильнее. — Ты прав, — вымолвил Маэдрос, когда они, наконец, снова были способны говорить. — Ты прав, и о чём я только думал? Это ещё хуже, чем когда мы пробовали сами гнать медовуху, я выдул в одно лицо два кувшина, и меня вырвало прямо под обеденный стол. Фингон скатился с него и лёг с ним бок о бок. — Да уж, а Хуан всё сожрал. И перепачкал тот гобелен твоей бабушки… никогда твоего отца в таком бешенстве не видел… — О, думаю, он взбесился сильнее, чем когда угрожал твоему отцу мечом! — Да уж конечно! Сильнее, чем когда Моргот убил дедушку Финвэ! — Если бы Враг спёр тот гобелен, а не Сильмариллы, он бы стены Ангбанда голыми руками сломал, только чтоб его вернуть! — А вообрази только клятву, которую бы он придумал! Это не было смешным. Ничего из этого не было смешным вовсе. Но они могли шутить… или Фингон мог вытащить кинжал. — Ну, что теперь? — проговорил он более трезво. — Думаю, я слишком пьян, чтобы спускаться по лестнице, — Маэдрос поморщился и привёл себя в сидячее положение, и прислонился спиной к зубцу на стене. — И мне слишком больно — знаешь, ты посильнее, чем думаешь! — Тебе нужен лекарь? — Ну нет, не настолько уж ты и сильный. — Не затеивай боёв, которые не можешь выиграть! — Думаешь, к сегодняшнему дню уже стоило бы этому научиться? — Маэдрос протянул ему руку. — Останься со мной. Ночь не так уж и холодна, и рассвет будет прекрасным. Если бы рассветы уже придумали, когда я ещё висел там, на скале, всё равно, конечно, было бы невыносимо… но чуточку легче. Фингон подумал, что их взгляды на «не так уж и холодно» слегка различаются, но предложенную руку принял, позволил Маэдросу помочь себе сесть. И уселся с ним рядом, едва соприкасаясь телами. — Прости меня, — прошептал Маэдрос, по голосу будто уже в полусне. — Ничего этого я вовсе не имел в виду. Я рад, что ты пришёл. И я достаточно силён для всего этого. — Я знаю, — ответил Фингон. В конце концов, оба они были лжецами.