Научи

      Переодевшись в свою одежду, Ацуши лежал на диване и вслушался в мерное тиканье настенных часов. Тишина просторной темной комнаты сейчас наполняла каждую клетку его организма и проникала в самые отдаленные уголки его души. Эта священная пустота сейчас казалась для него всем, что вообще когда-либо существовало. Стеклянные глаза были уставлены в потолок, но потолка он не видел, он вообще ничего не видел, не хотел. Это, наверное, было то, что люди в фильмах называли апатией.       В голове вспышками проскальзывала сцена их поцелуя, которую Ацуши всеми силами пытался отогнать. Уходи из моей головы.       Вспышка и чужие губы исследуют его шею.       Прочь!       Вспышка и в нос ударяет запах водки и дорогого одеколона.       Убирайся!       Вспышка и тонкие пальцы опускаются по ребрам вниз.       Пошел вон!       Вспышка и шепот: «не вини меня».       Ацуши вскочил с дивана, ощущая, что боль снова пронзает раны. Он чувствовал, как на глаза заволокла легкая пелена: взгляд не мог ухватиться за что-то конкретное, предметы в комнате казались расплывчатыми, будто он смотрел на них под водой. Быстрое биение сердца ощущалось глубоко внутри и отдавалось глухим буханьем в ушах, в горле застыл странный металлический привкус. Он легко прикоснулся ватными пальцами к своему лицу, пытаясь успокоить свое сознание и дать себе понять: вот он я, живой, но ощутил только холодный липкий пот.       Где-то на задворках сознания Накаджима понимал, что он совсем не контролирует свое тело и рассудок: щекой он ощутил, как его ногти превращаются в длинные и острые когти, а в голове, словно потакая животным инстинктам, повторялось одно и то же: «Бежать».       Куда бежать и зачем инстинкты не говорили, да и Ацуши было уже все равно, когда он, собирая все углы и врезаясь в стены коридоров, наконец, нашел входную дверь. Обернувшись, он почувствовал, будто боль и страх, гнавшиеся за ним, вот-вот выплывут из темного коридора и протянут к нему свои огромные лапы.       Бежать.       Он действительно побежал, нередко спотыкаясь и обдирая колени, ощущая, как зверь внутри него рвется наружу, выпуская свои когти против воли хозяина. Холодный ветер заставлял закрывать глаза рукой и, попадая в легкие, сбивал и без того нелегко дающееся дыхание.       Только не в городе, только не сейчас.       Зверь скребся о грудную клетку, скулил, рычал и метался, требуя выпустить его на свободу. Ацуши чувствовал, как руки начинают превращаться в массивные тигриные лапы, а зубы становятся длинными и острыми, заставляя скалиться. Он завернул за угол, оказываясь в таком же переулке, в котором их с Дазаем недавно хотели убить       Их с Дазаем.       Ацуши упал на колени, снова вызывая боль в ободранной коже и старых ранах. Он оперся о стену, пытаясь успокоить тигра, но только чувствовал, как звериные когти оставляют глубокие слезы на бетонной земле. Тигр теперь не просил, он сам решил взять свое, ведь он чувствовал ту же боль. Он жаждал крови. Из груди вырвался пронзающий рёв.

***

      — Если ты думаешь, что это так просто сойдет тебе с рук…       Кто это?       — Успокойся, наконец. Что случилось — того не изменить.       Снова этот холодный и спокойный тон. Дазай?       — Не тебе меня затыкать, понял? — громко.       Ацуши разлепил глаза и поморщился от непривычно яркого света, все тело снова ныло, а голова болела. Оглядевшись, он понял, что эта комната ему знакома: он был в медицинском кабинете агентства.       — Не кричи на меня, Куникида.       Голоса раздавались где-то за стеной кабинета, но Ацуши слышал все очень отчетливо. Видимо, животное чутье все еще не исчезло.       — Не кричать на тебя? — голос Куникиды становился все громче, — ты, гребаный придурок, понимаешь, что он мог убить кого-нибудь? Или сам покалечиться, что он, собственно и сделал?       — Он быстро восстановится. Я бы не позволил ему умереть или убить кого-то, ты прекрасно это понимаешь, — Дазай говорил по-обычному спокойно и мелодично.       На несколько секунд они оба замолчали. Ацуши показалось, что он слышал чей-то глубокий вдох.       — Он явно себя не контролировал, — теперь Куникида говорил почти шепотом, — это твоя вина, да?       — В этом нет ничьей вины.       — Хоть себе не ври.       Куникида буквально выплюнул последние слова. Дверь кабинета тихо скрипнула, и Ацуши приподнялся на локтях, всем видом показывая, что он очнулся, чтобы им не вздумалось обсуждать такое при нем. Ему не хотелось этого слушать. Однако на пороге стоял один только Дазай.       — Подслушивать нехорошо, — на нем снова была маска холодного безразличия.       В груди что-то предательски кольнуло.       — Уходи, — Ацуши бессильно рухнул на кровать, — пожалуйста, уходи.       — Я понимаю, что ты не хочешь меня видеть, котенок — он подставил стул к кровати.       Ацуши хотелось кричать. Что ему надо? Дазай и так его уже уничтожил и растоптал, дальше уже некуда.       — Убирайся, — он только прошептал, уткнувшись носом в подушку, пряча лицо.       — Вы, подростки такие импульсивные, — Дазай не сводил с парня холодного взгляда, — даже не разобравшись, что вообще происходит, готовы хоть с крыши прыгать. Ты же не думаешь, что я разбил тебе сердце, котенок?       Чужие пальцы потрепали его по волосам. Ацуши и самому уже хотелось кого-нибудь убить, он сжал кулаки и закусил губу.       — У меня есть имя. Я тебе не котенок, — он почти прошипел.       Подняв на Дазая взгляд полный злобы и ненависти, он встретился с легкой и искренней улыбкой. Осаму подался вперед и прижался губами к виску парня. Ацуши застыл.       — Котенок, — Он прошептал, словно ставя точку в разговоре на эту тему.       По спине Ацуши пробежали мурашки, когда пальцы Дазая нежно прикоснулись к его руке.       — Ты совсем не слушал, что я тебе говорил, — он отстранился, но не одернул руку, — Я же не сказал, что не люблю тебя, Ацуши. Я лишь сказал, что не верю в любовь как таковую.       — Мне надоели твои загадки, — он все еще был раздражен.       Дазай посмеялся и сжал ладонь мальчишки.       — У меня есть чувства к тебе, это не загадка. Только это не любовь. И у тебя тоже есть чувства. Это тоже не любовь. Это все просто чувства.       Ацуши вспомнил их разговор тогда, в гостиной. Забота и страсть.       — Тогда зачем ты говорил, чтобы я не винил тебя в своей боли?       От непонимания на глазах Ацуши появились слезы. Дазай смахнул их свободной рукой, провел ей по бледному лицу и на секунду задержался на губах.       — Потому что у меня талант такой — причинять боль, — он снова стал серьезным, — Меня вырастила мафия, Ацуши, я не могу по-другому. Я не хотел, чтобы это коснулось тебя, но, как видишь облажался.       Ацуши оттолкнул от себя чужие руки и медленно сел на кровать. На его теле почти не было бинтов, и даже старые раны уже затягивались. Йосано, видимо, постаралась на славу. Умей она еще так мозги лечить, то он и Дазай были бы первыми пациентами.       — Если ты захочешь, чтобы я исчез из твоей жизни — я так и сделаю, — Осаму отстранился, но снова встретился со взглядом, которому не мог сопротивляться.       — Не смей решать за меня. И исчезать из моей жизни тоже не смей.       Дазай снова накрыл рукой ладонь парня и нежно поцеловал того в оголенное плечо. Завтра он снова будет делать вид, что ничего не чувствует, чтобы не причинять Ацуши большей, как он считает, боли. Чертов идиот