(Не)сложная задача

Весь следующий день в доме семейки ниндзя царило гнетущее молчание. При решении выехать к вечеру, до этого было необходимо собрать вещи, кому надо, а кому нет — маяться от безделья и раздражения. Леонардо снова не казал носа из своей комнаты. Средние братья не знали, в каком часу он явился, а то, что Лео всё-таки дома поняли по отсутствию на привычном месте его любимой чашки — по-видимому, забрал с собой в спальню. А ещё Сплинтер не просил Дона позвонить Эйприл. Больше никаких следов существования лидера в доме замечено не было. Майки, словно бы в протест, сидел в гостиной, искусно делая вид, что смотрит телевизор, как обычно. Донни закопался в свои недоделанные проекты, лишь бы отвлечься от сумбурных мыслей, что получалось с переменным успехом. Его постоянно отвлекали приглушённые звуки ударов из додзё — красномасочная причина его мучений избивала грушу. Примерно такую картину и застали Эйприл с Кейси, когда зашли за Мастером с двумя сыновьями. Их, конечно, немало обескуражило поведение зелёных ниндзя. Сплинтер вёл себя как обычно, Майки явно пытался — только пытался, это было заметно — шутить как всегда, а Дон… Ну, по нему можно было сказать, что он идет на заклание. Лидер едва поприветствовал гостей и сразу скрылся в недрах логова, а Раф остался провожать братьев и отца. Все молчали, точно надеясь отсрочить прощание. Только когда бестактный Кейси особенно громко притопнул ногой, компания зашевелилась и начала прощаться. Оставшись в опустевшем логове, Рафаэль несколько минут вслушивался в тишину и смотрел в направлении выхода, точно ждал, что вот-вот отец и братья вернуться. Вместо этого из кухни высунулась голова в голубой маске, а вслед за ней и её обладатель. Нерешительно Лео подошел к брату: — Раф… я хотел… — Отвали, Бесстрашный, — рыкнул на него тот и улетел в додзё. Хлопнувшая дверь дала ясно понять, что за ним лучше не следовать. Леонардо только вздохнул, понимая чувства темпераментного братца… Если, конечно, чутьё Сплинтера, догадливость Майки и его собственная наблюдательность не ошибались, и между бунтарём и тихоней Донни и впрямь что-то существует. Бывший Призрак Джунглей не понаслышке знал, что такое быть вдали от того, кого любишь…

***

Это началось за пару недель до финальной битвы со Шреддером… Нет, не так. Это усилилось за несколько недель до финальной битвы со Шреддером. Чувства к Майки существовали у него, как казалось Лео, всю его сознательную, а может, и несознательную жизнь, но осознание всей их серьёзности и ненормальности начало открываться ему именно тогда. Как-то, когда они решили навестить Эйприл и Кейси, им предстало… м-м-м… смущающие и будоражащие ум зрелище. Они уже видели подобное (и более откровенное) в кино, но увидеть вживую — совсем другое. К счастью, их человеческие друзья были слишком увлечены, чтобы заметить невольных свидетелей, и последние поспешно испарились. Они не обсуждали эту сценку, но в ту ночь наверняка у всех были грёзы о её продолжении с различными вариациями. Но вариант Лео… о, он был уверен, что больше никому из братьев в голову не пришла такая больная фантазия. Ему самому было сильно не по себе, когда он проснулся рывком на мятых влажных простынях с пробужденным членом и именем его партнёра в этом эротическом сне. «Майки!» — вот что он кричал во сне. Эта фантазия сначала сильно его ужаснула. Как он мог вообразить, что делал что-то в этом роде с собственным братом, тем более с Майком? С маленьким братишкой, который был ещё ребёнком. Потом, когда первая волна ужаса схлынула, он задался вопросом, а почему именно Майки. Ведь есть ещё Донни и Раф. Но нет, он не мог представить ни одного из них в качестве… любовника. Вообразить Рафа вообще не получалось, иначе как в разъярённом виде гоняющемся за ним по дому с саями в руках. Слишком давно они находились на ножах друг с другом (бывало — в буквальном смысле), да к тому же, натура вспыльчивого братца никогда бы не позволила подчиниться лидеру, особенно на таком уровне, и наоборот — сам Лео тоже не уступил бы. Донни занимал промежуточное положение. То есть он не привлекал его в таком смысле слова, но и не вызывал отталкивающие чувства. Брат, не больше, не меньше. А вот Микеланджело… Лео густо краснел, стоило ему лишь мельком вспомнить об этом сне. Однако, как бы странно это ни было, ему не хотелось разбираться, искать ответы на «Что?» и «Почему?». Внезапно это стало не важно. Он с одержимостью маньяка следил за обладателем нунчак на тренировках, назначал неизменно себе в пару на патрулях, старался за завтраком садиться на соседний стул… Это было похоже на сумасшествие. Его выдержки хватило на три дня. Ночью третьих суток он сделал то, о чём безуспешно пытался забыть, но воспоминания об этом спустя долгие месяцы в джунглях всё так же заставляли сладко щемить сердце. Он поцеловал Майки. Просто взял, подошёл и поцеловал, когда они шли через старый парк на место встречи с Доном и Рафом. В тот момент он отбросил мысли о том, что может подумать о нём брат. Забыл, что он лидер. Забыл о своём долге. Важней всего было ощущать губы самого дорогого и любимого существа на всей Земле. И чувствовать спустя долгие мгновения неумелый ответ, движение губ, робкое прикосновение рук к плечам, к шее. Они оторвались друг от друга только когда стало нечем дышать. Лео зажмурил глаза, боясь взглянуть в лицо Майка, но нежное поглаживание пальцами его щек придало необходимую храбрость. Майки смотрел на него без капли ожидаемого отвращения или неприязни. Напротив, в голубых глазах была нежность, какой Леонардо ещё не приходилось видеть. Им даже не нужны были слова — только взгляд глаза в глаза. После той ночи они начали тайком «встречаться» — находить или придумывать поводы выбраться из берлоги только вдвоём. Влюблённость всё-таки не до конца вскружила им головы, во всяком случае, Лео сообразил, что отцу и другим братьям пока лучше не знать об их с Майки новых отношениях. До лучших времен, сказал он, и владелец оранжевой маски согласился с этим. По правде говоря, они оба пребывали в каком-то лёгком воздушном настроении, точно тонули в мягких ватных облаках, купаясь в новых для обоих чувствах. Они решили не торопить события, в святой уверенности, что всё только начинается и у них вся жизнь впереди. А потом… Их закружило с невообразимой скоростью, так что стало не до любви. Нападение на башню Шреддера, тяжелая победа, раны… Отрешённость Леонардо. Микеланджело старался поддержать Лео, но тот не хотел поддержки, хотя и нуждался в ней отчаянно. Лидер всё чаще раздражался без повода. Они начали ссориться из-за пустяков. Казалось, и не было того сладостного времени вместе, тайных свиданий в канализации, как бы случайных прикосновений на тренировках… В итоге Сплинтер услышал часть из одной особо громкой беседы. Он поговорил со старшим сыном и очевидно, ничего хорошего из этого не вышло. Перед отъездом лидер даже не попрощался с Майки лично. Леонардо надеялся, что грешные желания по направлению к Майку остудятся и со временем пропадут, но они лишь крепчали день ото дня. Он был не в силах его забыть. Бессилие сковало его цепями без права на освобождение. И когда пришло время возвращаться, он просто струсил. Черепашка до боли сжал кулаки и открыл глаза. Снова эти воспоминания не дают покоя. Он даже не помнил, как оказался в своей комнате, мучающей его холодом и одиночеством с самого дня его возвращения. В джунглях, по крайней мере, везде кипела жизнь, а здесь у него не было никого, с кем бы он мог быть самим собой — просто Лео, которого тоже одолевают сомнения, который иногда просыпается от ночных кошмаров, отчаянно жалея, что он старший брат, и ему не к кому прийти за успокоением. Ему никто не скажет, что всё будет хорошо, ведь он Бесстрашный Лидер. Леонардо испустил то ли смех, то ли всхлип. Как часто он слышал это саркастическое прозвище, и как ненавидел его! Оно заставляло его чувствовать себя бездушной машиной, которой чуждо всё земное, все радостные и грустные эмоции. И страсти. Уж что-что, а страсть он испытывал, пусть эти моменты были так недолги, но они пылающими углями остались в его памяти, каждый из них. Майки прижимался к нему, точно утопающий, нуждающийся в спасательном круге, чтобы не утонуть. Но они тонули оба. Лео утопал в океане голубых глаз брата, крепче обнимая его и глубже затягивая в омут поцелуя. Что ж, оба быстро учились, хотя минуло не больше двух дней после признания. Майк всё так же смущался от прикосновений Лео, а тот поражался, как такое чудо ответило ему взаимностью. В этот раз они действительно сильно увлеклись, но Леонардо все же сумел удержаться и не наброситься на братишку. «Всё впереди, — твердил он себе тогда, — мы оба ещё не готовы…» Сейчас, пережив болезненную разлуку и не менее болезненное отстранение, он был убежден, что правильно поступил тогда, не позволив себе пойти дальше: тогда ему было бы в разы больнее. И Майки тоже. Нет, голубоглазый ниндзя этого не заслуживал, равно как и презрения и шуточек остальных братьев и неприязнь отца. Из того разговора, что произошел у них со Сплинтером перед поездкой, Лео понял, что учитель знает о произошедших переменах в отношениях двух братьев и его это не радует. Хоть отец и не говорил об этом прямо, но Леонардо уяснил основную мысль, что все-таки проскальзывала: личная тренировка была призвана, чтобы охладить его юношеский пыл и разобраться, кто он прежде всего — Лидер или Лео, командир, для которого все члены команды равны, или же парень, хотевший любить и быть любимым. Своеобразное испытание на профпригодность, которое он с треском провалил. Мысли о Майки не оставляли его ни на день, ни на час, сводя на нет все попытки думать о нём исключительно как о брате. Тут он потерпел сокрушительное поражение, как Лидер. Сердце у него ведь не из камня. Возвратившись, наконец, он старательно изобразил перед Сплинтером примерного ученика, настоящего командира, чтобы тот не заподозрил, что чувства никуда не ушли, что они всё так же, если не сильнее, грели его изнутри. И продолжал притворяться, тихо ненавидя себя за трусость. Медленно, как будто у него все мышцы болели, он потянулся и достал из нижнего ящика прикроватной тумбочки небольшой сверток и развернул его. Шелковая синяя ткань скользнула на пол, а в руках у него осталась фотография в простой деревянной рамке, но безумно для него дорогая. На ней Лео обнимал Майки за плечи, а тот улыбался смущенной улыбкой, такой непривычной и милой, что сердце щемило. Фото было сделано буквально за день до фатальной для Шреддера битвы. А может… и не только для него, а ещё и для их отношений? Вполне возможно, ведь их проблемы начались после неё. Леонардо винил себя, что не смог уберечь Майка и остальных от ран, он постоянно считал, сколько раз они бывали на волосок от гибели, и лишь везение или случайность их спасали. Особенно ярка была одна сцена: элитный фут рукой прижимает Майки к стене и замахивается копьём. Лео в этот момент был в другой стороне зала и никак не мог прийти на помощь. Вот фут делает замах и… его отталкивает зелено-красная боевая машина по имени Рафаэль, с рёвом атакует врага, а Донни тем временем помогает кашляющему младшему подняться. А Лео всё так же сражается со своим окружением. Он не смог оказаться рядом в нужную минуту. Страшно было подумать, что было бы, если бы не Раф. Ну, какой он после этого Лидер? И, что важнее — какой он защитник, раз не поспел на помощь к своему избраннику? Нужен ли он ему такой? Недели после битвы, потраченные на зализывание ран, не облегчили его бремени, а лишь усугубили. Отношение Майки вроде бы не изменилось, но это заставляло чувствовать себя ещё больше виноватым. Он начал срываться, злиться и… Чем это закончилось уже известно. Он поклялся себе забыть, но вновь не справился. Забыть о любви с Майки — всё равно, что забыть, как дышать. Это намного сильнее его, и никаким тренировкам и приказам этого не изменить. И в эту минуту, глядя на фотографию, хранившую осколок их былого счастья, Леонардо дал себе новую клятву, которую он намерен был сдержать, во что бы то ни стало. Он поклялся сделать всё, что возможно, чтобы вымолить у Майка прощение и второй шанс.