Нам не дано предугадать...

      — Лера, Лер…       Глеб вновь остро ощутил своё сердце, которое, мерзко замерев, словно от сильнейшего испуга, подскочило вверх и едва не стало комом в горле, мешая ему произнести первое слово.       Лобов с нежностью, слегка касаясь, провёл щекой по Леркиному уху — немного вперёд и обратно — затем едва заметно отстранился и осторожно, стараясь не испугать, окликнул «сестру» по имени.       Лерка не ответила. Она уже стала успокаиваться — Глеб ощущал это по тому, насколько спокойнее «курсировала» ее грудная клетка, хотя Леркины пальцы всё ещё напряжённо и цепко держались за его руку, обвивающую её ключицы.       Только сейчас Глеб почувствовал, что ему стало физически легче дышать, и обнаружил, что на лице больше нет медицинской маски. Лобов удивился — настолько, насколько позволила ситуация обращать внимание на посторонние моменты — потому что совершенно не мог вспомнить тот момент, когда и при каких обстоятельствах он лишился защиты на своём лице.       Повернул голову в сторону «сестры» и, понизив голос и слегка растягивая слова, тихо произнёс Лерке прямо в ухо:       — Леера…       Лерка отреагировала слабо, едва заметно наклонив голову вперёд.       — Лер!       Глеб не сдержался: снова позвал её — уже значительно громче и, продолжая всё так же обнимать обеими руками, резко вплотную притянул Лерку к себе и слегка встряхнул.       — Глеб, я в порядке, — Лерка наконец-то подала голос и, сделав глубокий продолжительный вдох, резко выдохнула, — Глеб, мне неудобно, отпусти, пожалуйста.       — Ну, наконец-то, я уже испугался, что…       Лобов немного ослабил хват, сделал шаг назад, увлекая за собой «сестру», и тут же его нога запуталась в пледе, который, безобразно перекрученный, всё ещё свисал с Леркиных бёдер беспорядочными складами и волочился по полу самым длинным краем. Лобов несколько раз дёрнул ногой и отбросил зацепившуюся часть пледа от себя.        Убедившись, что Лерка твёрдо стоит на ногах, наконец, почти отпустил её, наполовину разомкнув свои вынужденные «объятия». Мышцы рук тут же резко заныли, словно после чрезмерной активной нагрузки.       Лерка не сразу среагировала на «свободу». Она продолжала какое-то время держаться за руку «брата», словно оценивая свою возможность стоять самостоятельно, затем отпустила его, окончательно разорвав смыкающее её кольцо рук, оставив на правом предплечье Глеба отпечатки своих пальцев, по цвету ярко контрастировавших с кожей его руки.       Глеб сразу заметил эти следы. Улыбнулся одним уголком губ, но ничего не сказал, только несколько раз интенсивно встряхнул обеими руками, словно спортсмен, разминающий их перед следующим этапом испытаний.       — Лер, давай…       — Спасибо, Глеб, я сама… — Лерка неожиданно слишком поспешно ответила Глебу, не дав ему закончить фразу.       Наверное, это был тот редкий момент, когда она с полуслова поняла, чего хочет «брат».       Она стояла спиной к нему с того момента, когда он с неохотой отпустил её, разомкнув свои руки. Лерке сейчас показалось, что в глазах Глеба она всё ещё выглядит напуганной и беспомощной — настолько, что он не мог просто оставить её. И ей очень не хотелось, чтобы «брат» решил, что она снова нуждается в помощи. И, к тому же, у Лерки были совершенно иные очередные переживания.       Испуг от падения уже прошёл, но оставалось ещё вполне определённое ощущение неловкости, вызванное несколькими причинами, последовательная цепочка которых привела к нынешнему психологическому дискомфорту.       Эта «церемония чаепития», на которую Лерка согласилась, собравшись с духом и под натиском вполне обоснованных аргументов Глеба о том, что ей просто необходима его помощь в этом процессе, стоила ей порядочного количества нервных клеток. Кто бы сказал ей ранее, что она будет согласна пить чай в прикуску из рук Глеба, располагаясь с ним бок о бок на диване да ещё и в одной пижаме…       Затем её неловкое перемещение по дивану с чашкой чая в руках, закончившееся тем, что она выплеснула кипяток на себя же, щедро окатив им рукав своей пижамы.       Потом глупое желание самостоятельно и незаметно быстро распутаться из пледа без помощи «третьих рук», повлекшее очередное «происшествие».        И, наконец, то — самое главное, катастрофическое — от чего Лерка испытывала высшую степень неловкости и стыда, и с которым теперь просто не знала, как справиться.       Казалось, они пережили почти всё в отношениях с «братом»: и их давнюю вражду, и примирение, и дружбу на протяжении многих лет; её ужасный болезненный вид и пижаму, в которой застал её Глеб, а она не имела возможности укрыться от его глаз или, хотя бы, переодеться в менее интимную одежду. Вероятно, уже ничто не могло смутить Лерку больше, чем прожитое, особенно за последний день.       Но обстоятельства продолжали подкидывать ей ситуации, словно усмиряя её гордыню и ломая её самолюбие, как жестокий тренер ломает спортсмена во имя достижений и закрепления им «правильных» результатов.       И сейчас Лерка стояла, ощущая спиной присутствие Глеба, и знала, что он смотрит на неё, не отводя глаз, готовый в любой момент выполнить любую её просьбу о помощи. Тем более, что пресловутый плед всё ещё плотно обвивал её, и свисающие объёмные склАды не давали ей развернуться. Лерка даже наступила на одну, так что сделай она шаг, и история со «свободным падением» могла повториться снова.       Пока Гордеева лихорадочно обдумывала, как поступить и что говорить, чтобы снизить градус своей неловкости, Глеб стоял у неё за спиной. В комнате было тихо, даже слишком.       Пауза затянулась, и если бы дверь комнаты не была в поле зрения Лерки, она бы дала голову на отсечение, что Глеб покинул помещение совершенно беззвучно и незаметно, как он умел это делать. Впрочем, так же, как и тихо и незаметно он умел появляться за спиной и частенько — в самый неподходящий момент.       Лерка уже неоднократно с лёгким недовольством отмечала, что в последнее время «брат» не слишком церемонился, ухаживая за ней в её болезни, и, не обращая внимание на её некоторое упрямство и сопротивление, позволял себе лёгкую безапелляционную напористость в исполнении предписанных ей процедур и приёме пищи.       Лерка опасалась, что и сейчас Глеб не станет дожидаться, пока она его попросит помочь, а самостоятельно решит вызволить её из этого «кокона».       Она не могла этого допустить…       Лерка готова была сквозь землю провалиться, беспрерывно вспоминая недавнюю карусель перед глазами, своё имя, прозвучавшее со стороны, и то, как Глеб ловко перехватил её в «полёте» почти у самого прикроватного столика, а его сильные руки обхватили её и надёжно удерживали, плотно прижимая к себе.       У Лерки не выходили из головы и «нюансы» Лобовских объятий: его те самые случайные прикосновения. Мимолётные, но безумно обжигающие, вызывающие стыдливое отчаяние, желание заскулить от невозможности отмотать время назад и исправить ситуацию, и которые глубоко засели в мозгу и теперь так её мучили.       К тому же ко всему этому присовокупилась и масса иных звуков и ощущений из произошедшего.       Буря в сознании периодически выталкивала на поверхность воспоминания не только об объятиях…       В тот момент, когда они были так близко друг к другу, Лерка ощущала каждый вдох Глеба ритмичным прикосновениям его груди к её спине. И поймала себя на том, что его частое равномерное дыхание ей в затылок самым поразительным образом попало в такт с её дыханием и, слившись в унисон в одном ритме, вызвало у Лерки совершенно определённые ассоциации, что мгновенно, словно мощным взрывом, бросило всю кровь в голову и заставило адским огнём вспыхнуть лицо.       И Лерка едва не застонала от изматывающих воспоминаний, которые вызывали у неё приступы — волна за волной — едва заметных знакомых ощущений, появившихся откуда-то из середины тела, от которых перехватывало дух и пугали её своей откровенностью, и одновременно вызывали у неё протест и чувство отчаянного стыда и позора.