Нам не дано предугадать...

      Лерка коротко зажмурилась и мотнула головой. Стараясь скрыть свои эмоции, она стала распутывать плед, что, совершенно неожиданно для неё, оказалось не таким уже и сложным. Однако Лерка продолжала возиться, изображая сложность процесса, оттягивая тот момент, когда окончательно избавится от пледа и ей придётся повернуться лицом к «брату».       Внезапно относительную тишину в комнате прервал резкий телефонный звонок. Лерка не успела сообразить, на чей гаджет пришёл вызов, как услышала голос Глеба.       — Да, пап. Пап, не волнуйся, всё нормально у нас. Лера? Да нормально Лера — вон, ходит уже, вполне бодро.       Лобов немного помолчал, очевидно, выслушивая Олега Викторовича.       — Нет, пап, врача не нужно. У нас и вправду не всё так плохо. И вообще, ты почему-то всё время забываешь, что я тоже врач и отвечаю за свои слова. Если нужно будет, я сам её прослушаю. Температура? Ну, немного упала. Нет, не измеряли — я определил визуально. Конечно, приблизительно. Пап, ну, ты же знаешь, что самые информативные показатели утром и вечером. Ещё не вечер…       Глеб снова замолчал. Лерка, озабоченная своей проблемой и ранее не обращавшая особого внимания на их диалог с отцом, насторожилась и вся превратилась в слух после фразы «брата» о возможности её «прослушать».       — Пап, зачем тебе ехать? У нас есть всё, наши вернутся — ещё что-нибудь принесут. И не переживай ты так — я буду тебе отзваниваться. Не приезжай, не нужно. Лучше давай домой пораньше, там мама уже извелась вся, наверное. Вообще удивлён, что она меня звонками не забросала… — и после паузы, когда, очевидно, говорил Олег Викторович, дополнил, — я тоже… Как только придёт смена, так и я сразу. Не волнуйся, Лера одна не останется.       Пообщавшись некоторое время о важном, Лобовы перешли на более нейтральную тему разговора. Судя по редким коротким фразам Глеба, Олег Викторович делился с ним дневными «сводками» с места работы.       Лерка давно уже развязала опутывавший её плед, и далее скрывать успешное разрешение этой задачи уже не было возможности. Она взяла плед в охапку и медленно, что соответствовало её гриппозному состоянию, стала разворачиваться к Глебу. Как она и предполагала, Глеб внимательно следил за ней — отреагировал сразу же.       — Пап, ну, всё. Давай позже. Говорю — звони позже или уже дома поговорим.       Глеб бросил телефон в кресло и нетерпеливо шагнул к Лерке.       — Глеб, я сама…       — Лера, сама — что? — Лобов остановился и пытливо посмотрел на Гордееву.       Лерка приоткрыла рот и сделала вдох, но не нашлась, что сказать. Выдохнула, да так и осталась стоять перед Глебом, держа в руках собранный в «кучу» плед, словно провинившаяся школьница перед учителем.       — Лер, тебе переодеться бы для начала. У тебя весь рукав мокрый. Холодный. Да и следы останутся от чая, застирать нужно.       Глеб кивком головы указал куда-то в сторону Леркиной руки.       Не говоря больше ни слова, подошел к ней и без излишних церемоний отобрал плед.       Лерка ойкнула и машинально вцепилась в ускользающее из рук полотно, словно хотела снова спрятаться за спасительной тканью.       «Господи, детский сад какой-то…» — Глеб поднял глаза к потолку, прикрыл их и покачал головой из стороны в сторону. — Лер, давай, переодевайся, — на этот раз в интонации Глеба не было былой мягкости, — я помогу, если нужно.       И Лерка снова с безнадёгой поняла, что сопротивляться и проявлять упрямство бесполезно и лучше для своего же спокойствия выполнять указания самой и желательно сразу, утешаясь тем, что такое положение вещей в данный момент — временное явление. Но сразу как-то не получалось — это означало бы безоговорочное подчинение, да и дурацкая гордыня ещё не была побеждена хотя бы на половину.       Судя по всему, Глебу таки удалось нащупать Леркину слабинку — она до обморока не любила привлекать к себе внимание, особенно принимать от кого-либо непрошенную помощь или совет. И не допускала малейшего принуждения к действию со стороны — пусть даже и для её же блага. Всегда стремилась оставить последнее слово за собой, и если уже приходилось подчиняться, то делала этот так, словно это было только её решение и выбор.       И Глеб не преминул воспользоваться этим. Лобов не знал, сможет ли он влиять на Лерку так же и после её выздоровления, но сейчас он имел над ней определённую власть и периодически пользовался этим без зазрения совести.       Глеб понимал, что Лерка, разгорячённая, с влажными от жара волосами и в мокрой пижаме будет долго раскачиваться, прежде чем примет его разумное предложение сменить одежду.       По её лицу было практически незаметно, но Лобов всей кожей ощущал её смятение и колебание. Глеб решил ускорить процесс принятия Леркой решения, снова пустив в ход «тяжёлую артиллерию».       — Лер, а у тебя вообще есть, во что переодеться?       Глеб коротко взглянул на Гордееву и направился в сторону шкафа, в котором, как он предположил, могли храниться какие-то её вещи.       Блефовал на свой страх и риск, но угадал, и Лерка попалась.       — Глеб… Не надо! У меня есть… Я сама… сейчас…       Лерка, которая после избавления от пледа собралась вернуться на диван и уже присаживалась на его край, явно находилась «не в своей тарелке».       Несмотря на то, что ей был неприятен нажим Лобова и его принуждение к выполнению его «приказов», хотя и разумных, у Гордеевой появился неплохой шанс разбавить неловкость положения, в котором, по её мнению, она оказалась, а заодно и обдумать, как вести себя дальше.       — Лер, а ты чего сидишь? — Глеб остановился и обернулся в сторону «сестры». Пытливо посмотрел на Лерку, и две брови вопросительно взлетели над его глазами, — что-то ты мне не нравишься…       Вернулся к Лерке и приложил тыльную сторону ладони к её лбу.       — Нууу, мадам, похоже, рано мы отрапортавали папеньке о твоих успехах…       Глеб немного помедлил — о чём-то раздумывал…       — Так, Лера, давай-ка температуру проверим, а?       На Леркином лице появилось выражение недоверия.       — Зачем? Глеб, всё в порядке. Жарковато только немного, — и вправду, щёки Лерки горели, как двойной светофор на железнодорожном переезде перед приближением поезда.       — Лера, что нормального? У тебя лицо горит. Ничего не понимаю… Лер, давай я послушаю тебя, чтобы не дай Бог…       А Лерка и вправду — горела. Горели щёки, «горел» мозг, выдавая «на гора» картинки и ощущения последних нескольких минут, проведенных вместе с «братом». Она не могла поднять глаза на Глеба и спокойно с ним разговаривать — ей казалось, что Глеб как-то «не так» стал смотреть на неё, и это всё вкупе вызывало дичайшее желание крепко зажмурить глаза и провалиться сквозь землю.       — Глеб, не нужно ничего, правда. Мне не хуже. Просто… просто… Глеб, ну не каждый же день я выливаю на себя кипяток из чашки! — последнюю фразу Лерка выпалила уже от отчаяния, что первое в голову взбрело.       Чего-то более уместного ей быстро придумать не удалось. А ведь промедли она немного, и от Глеба с его прозорливостью уже невозможно было бы скрыть правду об истинном её эмоциональном и психологическом состоянии, а заодно и настоящую причину её «горения».       — А, ну, да. Лер, прости… Я не подумал, показалось, что…       И снова Лобов взял паузу. Недолгую, но Лерка мельком заметила, что Глеб о чем-то размышляет: сложилось впечатление, что сейчас Глеб не был здесь.       Гордеева собралась с духом и посмотрела на «брата» более пристально, насколько хватило смелости. Увидела слегка нахмуренные брови и опущенный взгляд; глаза Лобова не остановились на одной точке, а словно что-то рассматривали на полу, переходя с предмета на предмет.       Лерка знала это выражение лица и понимала, что Глеб сейчас решает какую-то задачу, складывая пазлы в одно целое полотно.       Внезапно его лицо просветлело, а брови характерным домиком снова взлетели над его глазами, разглаживая межбровную складку, когда Глеб, хмыкнув, с лёгким прищуром в упор посмотрел на Лерку.       — В общем, так, Лера. Я сейчас на перекур, — и с хитринкой, словно попытался подначить Лерку, закончил: — а ты давай, переодевайся или как там посчитаешь нужным. Я недолго.       Глеб снова хмыкнул, вышел из комнаты и направился в сторону кухни. Он не видел, что делала Лерка, когда он уходил. Даже не пытался обернуться, чтобы подглядеть.       Войдя в кухню, Лобов не прикрыл за собой дверь — оставил её настежь открытой.        Поставил стул возле окна, немного сборку от створки, и слегка приоткрыл её — так, что появившийся и исчезавший в окне лёгкий сквознячок обдувал его лицо. Затем сел на стул спиной к окну. Откинувшись на спинку стула, положил ногу на ногу и закурил сигарету. Пепельницы не было, но Глеб не обратил на это внимания.        С того, места, где он сидел, хорошо просматривался коридор и почти все двери квартиры.        Он успел сделать пару лёгких затяжек и, повернув голову к приоткрытой створке окна, дважды выпустить сигаретный дым, когда Лерка, держа в руках и прижимая к груди сменную одежду, тихой мышью прошмыгнула мимо кухни и скрылась в ванной.       Глеб улыбнулся и, вальяжно поменяв положение ног, медленно, с блаженством, прищуривая глаз и глядя куда-то в потолок, сделал третью — уже глубокую — затяжку…