Нам не дано предугадать...

      Голоса за дверью затихли. Глеб снова не стал ждать — нажал на рычаг дверной ручки и, толкнув дверь, с деланным внешним спокойствием вошёл внутрь комнаты.       Пока входил, сердце колотилось словно сумасшедшее, заполняя собой слуховые проходы и выдавливая глазные яблоки из орбит так, что Глеб реально увидел белую пелену перед глазами — клинический предвестник начинающейся слепоты. Он попытался сглотнуть внезапно появившийся ком в горле, но тот «застрял» слишком плотно и мешал сделать полноценный вдох, ещё сильнее разгоняя и без того крайнюю степень волнения.       Входя в комнату почти наощупь, Лобов словно нырял в омут с головой, готовый обнаружить за ней что угодно, и даже то, что лучше бы ему, заинтересованному лицу, не видеть из личных нравственных и психологических причин.              В комнате стало тихо, ни Лерка, ни её хирург не проронили ни слова. Пройдя по наитию пару шагов к дивану, Глеб осознал, что уже вполне отчётливо может видеть происходящее, и так же — внешне спокойно — быстро окинул взглядом предполагаемое «поле боя».       Лерка всё так же сидела на диване с того момента, когда Глеб оставил её в комнате, только изменила позу. Гордеев расположился напротив неё в кресле, слегка подавшись в её сторону и облокотившись на колени, сцепив пальцы рук в замок.       Лобов сразу увидел новогодний подарочный пакет рядом с Леркой и праздничного Деда Мороза в стиле Тильда у неё в руках. Цепкий взгляд мгновенно выхватил её напряжённо сжатые пальцы, держащие игрушку, с побелевшими костяшками и какое-то застывшее выражение лица… Глеб слишком хорошо знал Лерку, чтобы понять, что она снова находится в сильнейшем стрессе, и её состояние сродни психологическому анабиозу, такому характерному для неё. И вывести её из которого — нужно ещё постараться. Но это всё — реабилитация — потом, а сейчас…       Подслушанный под дверью разговор Гордеевых действительно был не из лёгких — Глебу достаточно было бегло окинуть взглядом Леркиного супруга, чтобы подтвердить свою догадку. Словно ничего и не поменялось за эти годы, что он знал своего бывшего куратора. Даже под медицинской маской угадывались его сжатые губы и раздувающиеся ноздри; почти побелевшие глаза-буравчики и напряжённая каждая клеточка тела с головой выдавали настроение знаменитого хирурга.              Глебу понадобилась всего пара секунд — оценить обстановку, но чтобы выбрать тактику поведения в данной ситуации, требовалось гораздо больше времени.       Сидя в кресле, Гордеев обернулся в сторону входящего в комнату Глеба, и его брови вопросительно взлетели над медицинской маской, собрав кожу на лбу в многочисленные горизонтальные складочки… Мужчины молча смотрели друг на друга, встретившись глазами, и казалось, будто длинный, мощный, напоминающий старую виноградную лозу, разряд молнии из лаборатории Николы Теслы, невидимо протянулся между ними и вибрировал, угрожающе потрескивая, готовый в любой момент распасться на мириады электрических брызг.       Глядя сверху вниз на Гордеева, Глеб не спешил отводить взгляд. Он испытывающее и одновременно с вызовом смотрел на Леркиного супруга. Желваки с новой силой заиграли на его скулах. Это было похоже на ту сцену, когда они впервые встретились с Гордеевым в учебной комнате медцентра, куда группа Глеба явилась на практику. Только тогда сам Гордеев смотрел на него сверху вниз и вынудил Глеба подняться со стула и отвечать на его, Гордеевские, уничижительные вопросы, вызвав тем самым у Лобова приступ злости и презрительный взгляд в свою сторону.       Глеб ещё помедлил и, так же глядя на хирурга, медленно подошёл к Леркиному дивану. Бросил плед на диван и, наконец, посмотрел на «сестру».       — Лера. Лера.       Глеб приподнял и отодвинул приставленный к дивану край стола — стоявшая на столике посуда сдвинулась с места и «поползла» по инерции по столешнице. Глеб снова взял плед и подошёл к Лерке почти вплотную.       Лерка всё так же заторможено повернула голову в его сторону.       — Лера, я тебя укрою. Прохладно в комнате.       Развернув плед, Глеб наклонился над Леркой, накинул его на спину «сестры», расправил на плечах и обернул его края вокруг Лерки, словно создавая защитный кокон, полностью покрывавший всю Гордееву вместе с её «тильдовским» Дедом Морозом.       — Спасибо… — Глеб скорее угадал по движению её губ, нежели услышал.       — Лера, ты как себя чувствуешь? Посмотри на меня. Лера, посмотри на меня, пожалуйста.       Лерка затравленным волчонком коротко взглянула в глаза нависшего над ней Глеба. Складывалось впечатление, что она не вполне понимала, что здесь делает Лобов, и что он от неё хочет.       Глеб поднял руку и приложил внешнюю сторону кисти к Леркиному лбу. Он сам не ожидал от себя такой прыти, но зашкаливающий от присутствия Гордеева адреналин, казалось, отпустил некий внутренний Глебовский тормоз, буквально развязавший ему руки.       — Лера, да ты горишь вся!       Глеб снова «приложился» к Леркиному лицу. На этот раз раскрытая ладонь «брата» легла на её щёку, прикрыв добрую половину лица. Глеб немного помедлил, прислушиваясь к ощущениям. Опустив руку, ладонью другой прикрыл другую сторону Леркиного лица. Затем медленно и осторожно, не отрывая руки, провёл ладонью вниз, по Леркиной щеке, скуле и ниже, и остановился сбоку от того места, где пульсировала сонная артерия.       Пока Глеб проводил «клиническое обследование», в комнате стояла мёртвая, но такая напряжённая тишина, что казалось, в любой момент что-нибудь, да взорвётся внутри помещения. Лерка почти не шелохнулась, не пыталась, по обыкновению, сопротивляться — только прикрыла глаза, выражая крайнюю степень усталости и покорности. И лишь однажды слегка отклонила голову в противоположный бок, к плечу, когда Ладонь Глеба перемещалась вниз по её шее…       — Лера, вроде ж всё уже неплохо было. Что же… так. Давай сейчас температуру проверим, а потом будем решать по результату, что дальше с тобой делать.       Глеб снова разговаривал с Леркой как с ребёнком, заглядывая ей в глаза. Теперь он присел на корточки прямо перед ней, отгородив её собой от Гордеева, и тем самым убрав Лерку из его поля зрения.       Бормотал успокаивающе и убаюкивающе размеренно и негромким голосом — словно сам с собой вслух разговаривал. Обращался к Лерке, но её реакцию почти не видел, хотя и старался держать под контролем. Всё сказанное предназначалось в том числе и Гордееву… Даже больше — Гордееву. Он знал, что хирург наблюдает за ними и этот своего рода «демарш» не останется им незамеченным.       — Лера, сейчас отец должен подъехать, он только что отзванивался. Давай-ка я ему перезвоню, пусть терапевта с собой прихватит. Помнишь, приходила к тебе? Из нашего же центра. Мне не нравится, как ты выглядишь, поэтому лишним не будет, да и время повторного осмотра как раз подошло. Кстати! Смертин-Алькович тоже скоро будут. Нужно напомнить, чтобы не забыли докупить, что утром обещали.       Говоря подобное, Глеб блефовал.       Олег Викторович, конечно же, именно сейчас не созванивался с Глебом и, тем более, не собирался приезжать — всё уже было обговорено и договорено с сыном заранее во время последнего звонка Лобова-старшего. Олег Викторович должен вернуться домой сразу после работы и ждать звонка сына с тем или иным результатом «по Лерке». А затем и сам Глеб собирался приехать к семье к праздничному «святниколаевскому» ужину, передав «пациентку» в надёжные руки бывших однокурсников.       Глеб решил поднажать и закрепить результат своего блефа. Во всяком случае, он надеялся, что результат минимальный, но есть.       — Кстати, Лера, кое-кто тебя ещё и проведать собирался. Ну, разумеется, совсем на короткое время. Примешь человечка?       Проговаривая всё это, Лобов в упор смотрел на Лерку, которая к этому моменту уже разлепила глаза и смотрела на него почти не мигая. Глебу даже показалось, что в её глазах промелькнула доля осмысленности, удивления и заинтересованности.       — Примешь?       И неожиданно для Лерки весело и заговорщицки подмигнул ей одним глазом.       — Да…       — Ну, вот и славно. Тогда я за градусником и немного там… — Лобов сделал неопределённый жест рукой, — нужно успеть к явлению народа… Потом не будет времени…       Глеб поднялся с корточек и, положив руку на то место, где под пледом угадывалось плечо Лерки, дружески и подбадривающее слегка сжал его пальцами. Развернувшись от «сестры» в сторону выхода из комнаты, бросил мельком взгляд на хирурга.       Гордеев делал вид, будто что-то высматривает на циферблате своих часов и подкручивает головку завода и совершенно не интересуется тем, что происходит у него под носом. Но Глеб совершенно отчётливо уловил, что Леркиному супругу было не комфортно. Вся его фигура напоминала человека, который считал себя лишним в данной ситуации и, испытывая дискомфорт, страстно желал вырваться из этого неловкого положения…       Глеб усмехнулся.       — Александр Николаевич, простите, что я прервал вашу семейную идиллию. Не было возможности ждать. Мне нужно отойти ненадолго, организационные вопросы… Ну, вы понимаете. У вас с Лерой как раз есть возможность продолжить. Я там немного… — снова сделал неопределённый жест рукой, — и вернусь.              Гордеев, наконец, оторвался от созерцания своих часов и поднял голову, словно только сейчас услышал обращение       — Да, конечно, Глеб Олегович. Как вам угодно. Впрочем, мне тоже уже пора. Я заскочил всего-то ненадолго к своей жене, но, к сожалению, время летит быстро, а обстоятельства не терпят промедлений.       Гордеев деланно глубоко вздохнул, интонационно подчеркнув сожаление по поводу того, что не может остаться подольше.       Поднимаясь с кресла, ещё раз в упор посмотрел на Лобова. Взгляд получился недвусмысленный, словно Гордеев ожидал, что Глеб всё-таки выйдет первым, но Глеб не сдвинулся с места. Смотрел ожидающе прямо в глаза хирургу.       Гордеев хмыкнул и обернулся к Лерке. Было видно, что его что-то смущает, он даже слегка подался всем телом в строну Лерки, но сдержался и словно под принуждением произнёс.       — Лера, извини, мне правда уже нужно уходить. Ты же знаешь… Постарайся отдохнуть, я тебе позвоню, хорошо?       Лерка кивнула в ответ на обращение мужа, и он, развернувшись, захватил свою барсетку и быстрым шагом вышел из комнаты. Глеб посмотрел на Лерку. Она провожала Гордеева невидящим взглядом. Глеб зло сжал губы и вышел вслед за хирургом.       Гордеев был уже у входа и снимал тапочки, чтобы переобуться в свою обувь.       — Глеб Олегович, вы меня провожаете? Или выпроваживаете?       Хирург улыбался одними глазами над маской, но в его голосе Глеб уловил издёвку.       — Ну, это кто как видит, Александр Николаевич…       — Глеб Олегович, что же вы так неосторожны — масочку надеть забыли. Вас что-то обеспокоило?       Глеб, улыбаясь, подмигнул Гордееву и, понизив голос, с налётом таинственности произнёс.       — Я же говорил — мне можно…       Гордеев медленно снял со своего лица маску. Он больше не улыбался, был сосредоточен и сух. Скомкав, спрятал маску в карман брюк.       — Ну-ну…       Пока Гордеев одевался, Глеб внимательно и пристально наблюдал за ним.       Мужчины не проронили ни слова, словно совершенно незнакомые люди встретились в тесном помещении и вынуждены были терпеть присутствие друг друга.       Наконец, Гордеев оделся. Глеб — теперь само спокойствие — распахнул перед ним входные двери.       — Всего доброго, Александр Николаевич. Надеюсь, вы вскорости снова почтите нас своим присутствием.       — Как знать, Глеб Олегович, как знать… В любом случае, я думаю, что о моей жене есть кому позаботиться. Очень хорошо позаботиться, мне совершенно не о чем переживать, — и было непонятно, как всегда, Гордеев язвит или говорит всерьёз, — но даже если я не смогу прийти, я всегда на связи, если возникнет такая необходимость…       Гордеев кивнул и вышел из квартиры.       Глеб не стал смотреть ему вслед — закрыл дверь почти сразу же за спиной гостя.               Выпроводив бывшего куратора, Глеб снова и снова мысленно возвращался к тому моменту, когда, войдя в комнату, где находились Гордеева и её муж, он вынужден был лицезреть напряжённую Лерку и взбешённого хирурга.       И снова он ощутил какой-то психологический осадок и досаду, с которыми никак не мог совладать…              Прежде, чем снова вернуться к Лерке, Глеб прошёл в кухню — перевести дух и успокоиться.       Теперь нужно было обдумать, как объяснить ей его «финт» с папиным звонком и «сюрпризом» в лице таинственного незнакомца, который якобы должен её проведать.       Глеб знал, что Лерка не в восторге от любого вранья, а если узнает истинную цель его «выступления» перед Гордеевым, то… Глеб даже боялся и думать об этом…       Лобов подошел к обеденному столу, стоящему почти в глухому углу кухни. Только сейчас заметил магнитолу, на маленькой навесной полке, утопленной в угол за столом. Подошел и нажал на кнопку с символом, обозначавшим радио. В динамиках слегка зашумело, но звук тут же выровнялся, и Глеб услышал фамилию, произнесённую радиоведущим — очевидно окончание фразы анонсировавшей исполнителя.       — … Ирина Аллегрова…       Глеб не был её почитателем, скорее, наоборот. Но почему-то сейчас не переключился на другую волну в поисках более подходящего для своего вкуса репертуара.       Отошёл к окну, опустил руки в карманы брюк и по привычке стал смотреть куда-то в одну точку за окном.       Из динамика полилась медленная музыка. Очень спокойная, пока незамысловатая и неопределённая, скорее, нейтральная. Она не раздражала, не вызывала никаких эмоций, не мешала думать.       Наконец, послышался голос и самой певицы.       Глеб отреагировал не сразу. Но спустя несколько секунд уже вслушивался в текст.       «Я тебя отвоюю у всех земель, у всех небес.       Оттого что лес — моя колыбель, и могила — лес.       Оттого что я на земле стою — лишь одной ногой.       Оттого что я о тебе спою — как никто другой.       Я тебя отвоюю у всех времён, у всех ночей.       У всех золотых знамён, у всех мечей.       Я ключи закину и псов прогоню с крыльца —       Оттого что в земной ночи́ я вернее пса.»*       Только что размеренная и монотонная композиция набирала силу и, усиливая экспрессию, уже надрывно и яростно врывалась в мозг Глеба. Безумная в своей пронзительности, песня и исполнение зацепили. За такие глубокие струны, что Лобов, пройдя все этапы безответных чувств к «сестре», даже не подозревал об их существовании…       С ужасом Глеб осознал, что все эти годы с таким надрывом и до сих пор плакал он сам. Плакал без слёз, глубоко внутри. Плакал от самого невозможного в своей невоплотимости — от безысходности и бессилия…              «Какого чёрта должен быть терпеливым. Я устал. Либо всё решится за эти дни, либо всё, конец — честно говоря, мне и самому уже этого хочется…»              Глеб резко развернулся и направился к комнате Лерки…                     * Песня на стихи Марины Цветаевой