Нам не дано предугадать...

      Олег Викторович практически не задержался на работе, что уже было сродни чуду, случившемуся в День Святого Николая.       Добрался до дома быстро и без каких-либо нервотрёпок, связанных с дорожными лихачами или погодными условиями.       Старательно — даже через чур — закрыл за собой входную дверь, шумно ввалился в холл-прихожую.       — Есть кто дома?       И прислушался, одновременно разуваясь и скидывая пальто с плеч.       — Есть, конечно, уже все дома! Ждём опоздавших только!       Алла Евгеньевна выглянула из-за двери кухни, широко улыбнулась, оглядела супруга и поискала глазами по холлу.       — А-а-а… ты один?       — Один, Аллочка, один. Так что сейчас руки вымою, переоденусь — и я полностью в вашем распоряжении!       Выражение лица Лобовой мгновенно изменилась. Она нахмурила брови, поджала губы и словно потускнела, даже глаза стали темнее, придавая лицу мрачное выражение.       — А Глеб? Он позже будет или?..       Интонация, с которой она спросила о сыне была недоверчивой, но нотка надежды всё же робко проскользнула, несмотря на то, что она, вероятно, уже знала ответ.       Олег Викторович бросил пальто на спинку кресла и уже молча проходил в ванную комнату, расположенную тут же, на первом этаже.       Алла Евгеньевна сделала несколько шагов в сторону двери, за которой скрылся супруг, и остановилась, вытирая руки полотенцем, которое прихватила с собой, выходя из кухни.       — Олег, так ты не ответил, Глеб позже подъедет?              Вопрос Аллы Евгеньевны снова остался без ответа — струя воды, с шумом вырывающаяся из крана в ванной комнате, делала бесполезным любые попытки её услышать.       Наконец, Лобов-старший вышел из ванной комнаты. Остановился возле Аллы Евгеньевны, приобнял её двумя руками за плечи. Пристально посмотрел в глаза супруги и немного виновато улыбнулся.       — Аллочка, ну, ты же знаешь, что… Он же звонил тебе сегодня. Я с ним разговаривал — ничего иного, отличного от того, что он сказал тебе, я не услышал. Как говорится, мы предполагаем, а ОН, — Олег Викторович поднял взгляд к потолку и ткнул куда-то вверх указательным пальцем, — располагает. Вот так.       Улыбнулся, увидев, как супруга прикусила губу, готовая расплакаться, и ободряюще погладил Аллу Евгеньевну по руке.       — Аллочка, ну, перестань. Я понимаю, что праздник, планировали по-семейному посидеть, отметить… Но так получилось, что теперь. Наш сын взрослый ответственный человек: как там говорит молодёжь, «стратил» — с кем не бывает? Вот теперь принял решение не приезжать, хотя бы сегодня-завтра — переживает за нашу безопасность. Разве это не вызывает у тебя чувство гордости за нашего сына?       Произнося почти торжественную речь в адвокатском стиле ради успокоения жены, Лобов-старший умолчал о том, что забота о безопасности семьи — это не единственная причина нежелания Глеба возвращаться сегодня домой. Если бы только Алла знала, что её сын напрочь отказался поручать опеку над Леркой своим одногруппникам, да ещё и разделит с ними этот праздничный вечер, который семья Лобовых ждала с нетерпением много месяцев…       — Стратил? Олег, ты так спокойно об этом говоришь, словно… Как же ты спокойно об этом говоришь! Столько месяцев ожидания — и всё коту под хвост. Я ждала, готовилась, а он с утра как ушёл и весь день ни ответа, ни привета! — произнося свою тираду, сейчас Алла Евгеньевна была похожа на главную героиню известного фильма «Театр» Джулию Ламберт, которая отрабатывала на окружающих свои актёрские «приёмчики», исподтишка наблюдая за произведённым ею эффектом.       Сбросив пар и почти смирившись с резонностью доводов своих мужчин, она готова была притихнуть, но внезапно глаза её округлились, она набрала полную грудь воздуха, и её голос с новой силой зазвенел в помещении.       — Зато Лера будет под присмотром нашего сына и с нашим сыном! Хорошо пристроилась… Лера! Это всё из-за неё. Снова проблемы из-за неё! Ну почему она всегда приносит неприятности? — театральность жестов и подкатывания глаз Аллы Евгеньевны сошли на нет, и теперь она на полном серьёзе в исступлении заламывала пальцы рук, входя в раж и не желая остановиться.       — Олег, а может, он специально? Нет, ты посмотри, всё один к одному: и Лера заболела, и Глеб тут же маску забыл, хотя он медик и у него надеть маску должно уже отпечататься на генетическом уровне, и…       — Алла, Алла! Остановись, в конце, концов! Ну, что ты, в самом деле?       Олег Евгеньевич не удержался и прикрикнул на супругу раздражённым, с нотками отчаяния, голосом. Впрочем, тут же умиротворительная улыбка тронула уголки его губ.       — Алла, и вправду, перестань. Ничего страшного не произошло. И не всегда наши планы будут совпадать с реальностью — хотим мы этого или нет. От того, что ты сейчас всех накрутишь, наш вечер станет вечером...чёрти чего, а не торжества. Всё, заканчивай, пошли за стол.       — Народ, а вы чего здесь, я жду, когда вы уже войдёте, надоело ждать! — появившийся из кухни Денис недоумённо посмотрел на Лобовых и обвёл глазами большой холл, — а где Глеб?       Алла Евгеньевна коротко метнула на Дениса раздражённый взгляд, явно выражающий недовольство несвоевременным его появлением и неуместностью вопроса…       — А вот, Олег тебе расскажет, где Глеб…       И развернувшись, гордо подняв голову, пошла по направлению к кухне.       Проходя мимо Дениса, она даже не глянула в его сторону.       Денис недоумённо-вопросительно уставился на Олега Викторовича и развёл руками, словно вопрошая — «А что вообще происходит?».       Олег Викторович в ответ так же развёл руками и, кивнув головой, цокнул языком.       «Вот то и происходит»…       Лобов-старший хитро усмехнулся и, проходя мимо Дениса в кухню, дружески потрепал его по плечу, одновременно делая жест, приглашающий Дениса пройти к столу…       — Спи, я не буду тебе мешать. Если что — набери на трубку.       Глеб вышел, прикрыв за собой дверь.       Лерка сидела на краю дивана, обхватив ладонями лицо, и смотрела на дверь, за которой скрылся Глеб. И без того горячая кожа на щеках сейчас «запылала» с новой силой, вызывая неприятное ощущение ожога.       Ещё несколько минут назад её веки нещадно слипались, и Лерке стоило огромных усилий их разлепить, и сосредоточиться на своих ощущениях, чтобы не провалиться в сон и не клюнуть носом тут же, перед Глебом.       А вот теперь, как только дверь за «братом» закрылась, Лерка внезапно почувствовала себя намного бодрее.       В мозгу сначала медленно, а затем всё настойчивее стала образовываться кутерьма из обрывков слов, фраз, отдельных «изображений» произошедшего за день — мысли метались от одного к другому, обрывая одну сюжетную «картинку», чтобы заменить её новой.       Чаще всего мелькал «клип» про сегодняшний визит Гордеева, их разговор.       Лерка перематывала его бесконечно, переживая заново все моменты, связанные с их встречей. Её мучили мысли, сомнения, её собственные эмоции и решимость, с которой она готова была принять окончательное и бесповоротное решение — обрезать и обрести душевный покой.       Очень скоро этот процесс стал её утомлять, и веки невероятно отяжелели, лишая Лерку силы воли их разлепить.       Не сопротивляясь, она завалилась на бок, поджала под себя ноги, натянула плед, укрывшись почти до головы, и тут же отключилась без снов.       За всё время, что она потом спала, Лерка ни разу не пошевелилась и не изменила позу — так и лежала на боку, укрытая пледом до подбородка.       В комнате стояла абсолютна тишина, но что -то похожее на дуновение легчайшего ветерка и ощущение чьего-то присутствия заставили подсознание пробудиться, медленно вытаскивая Лерку из не вполне здоровых объятий Морфея. Лерка просыпалась медленно, неприятно, словно выплывала из небытия.       Не вполне ощущая себя комфортно, Гордеева приоткрыла глаза. Совсем чуть-чуть, осторожно, постепенно приходя в себя после принудительного пробуждения.       Первое, что попало в поле зрение Лерки — это бра на стене у двери комнаты, находящейся недалеко от её дивана. Оно всё так же излучало мягкий золотистый свет. Он был не ярким, но достаточным для того, чтобы осветить помещение и обстановку внутри.       Леркино внимание тут же переключилось на фигуру человека, стоявшего справа от светильника, повернувшись лицом в сторону Леркиного «лежбища».       Высокий, стройный…       Голова его была опущена, подбородок почти упирался в грудь, и он, очевидно, следил за своими пальцами, расстёгивающими пуговицы на его рубашке. Одну за одной, до самой последней внизу. Упавшие на лоб пряди волос не мешали человеку, но бросали тень на его лицо, не позволяя Лерке разглядеть внешность.       Лерка не открывала глаза полностью, она не вполне ещё осознала происходящее и предпочла незаметно наблюдать сквозь щёлочки глаз, не выдавая своего пробуждения.       Гордеева понимала, что в квартире не может быть посторонних, но, тем не менее, Лерка была ещё слаба и слишком перегружена эмоциями сегодняшнего дня, чтобы подсознание быстро реагировало на обстановку и адекватно оценило происходящее.       Наконец, незнакомец расстегнул рубашку и парой ловких бесшумных движений стянул её с себя, оставшись в одних брюках. Человек поднял голову, и Лерка узнала Глеба. «Дежавю какое-то»…       Но Гордеева не расслабилась, как сегодня ранним утром — в первое «пришествие» Глеба — наоборот, ещё больше затаилась, боясь себя выдать.       Глеб оглянулся по сторонам, мягко, по-кошачьи, подошёл к креслу, в котором провёл практически весь день, и небрежно бросил рубашку на его спинку.       Лерка сомкнула веки и практически перестала дышать.       Очевидно, Глеб некоторое время постоял, вглядываясь в её лицо — Гордеева совершенно отчётливо ощутила его взгляд даже с закрытыми глазами.       Когда она рискнула их приоткрыть, Глеб уже снова был рядом с бра. Лобов стоял к Лерке спиной Лерка смотрела на очертания фигуры Глеба и с неожиданно приятным для себя удивлением отметила, как изменился внешне её «брат». Несколько лет назад она уже видела его практически без одежды — впервые, и тогда же всего лишь несколько раз за все годы их знакомства и проживания их под одной крышей.       Лежащий в реанимации, до половины прикрытый простынёй, и без того худощавый, на фоне потери крови после ранения и перенесенной тяжелейшей операции, Глеб выглядел как подросток, как хрупкая восковая фигурка на послеоперационной кровати.       Кроме безграничной благодарности Глебу за своё спасение, в те дни Лерка испытывала невероятное чувство вины за произошедшее. А осунувшееся лицо, подчёркивающее худобу Глеба, долгое время всплывало у неё в памяти как и воспоминания о сводящей с ума тревоге за жизнь «брата».       Лерке было в принципе стыдно наблюдать за Глебом и притворяться, что она спит.       Ещё более невыносимо было наблюдать именно за переодевающимся человеком — словно тайком наблюдать за чем-то интимным в замочную скважину.       У Лерки даже промелькнула мысль, что сейчас Глеб вместо рубашки, в которой пробыл весь день, наденет на себя что-то более домашнее, и она вздохнёт с облегчением.       Но Глеб так и остался с голым торсом, словно дальнейшее переоблачение не входило в его планы.       И Лерка поневоле лицезрела своего «брата» практически полураздетым, но закрыть глаза и не подглядывать у неё совершенно не получалось…