Шестеренки

      Лиам закатывает рукав натянутой на голое тело толстовки, позволяя фельдшеру вколоть успокоительное. Он что-то говорит, но подросток смотрит сквозь него, совсем не слушая. Данбар располагается в неудобном больничном кресле, вытянув в проход ноги, так и не удостоив врача ответом. Сосредоточенно пытаясь унять нервную дрожь, пустыми глазами он пялится на дверь отделения реанимации и размышляет, что страшнее: ждать скорую или ждать уже в самой больнице. На сетчатке отпечаталась картинка бледного Тео. У него, наверное, никогда не получится забыть увиденное. Время замедляется, мальчишка уверен, что снаружи больницы прошло пару суток.       Врач в машине скорой помощи говорил что-то о «сердечной недостаточности», и Лиам решает почитать об этом. Переходя от одной ссылки к другой, он даже немного успокаивается. Потому что это лечится, потому что это что-то более-менее обыденное в отличие от перестрелок и похищений. Мальчишка с грустью думает, что вряд ли получится уговорить Рейкена перейти на здоровое питание, не говоря уже о курении. Но он точно попытается.       Лиам тапает на выделенную синим сноску «трансплантация сердца». И где-то на пятом абзаце перестаёт дышать. Он прочитывает раз за разом три слова вызывающие в нём отчаянное желание завыть в голос. «Средняя продолжительность жизни».       – Да, блядский господи боже, когда это закончится…       Лиам сгибает трясущиеся пальцы, отсчитывая с девятилетнего возраста. Даже при самом благоприятном стечении обстоятельств, текст обещает Тео не больше пяти лет. Слёзы текут горячими каплями по щекам, лёгкие сдавливает. Лиам прикрывает глаза рукой. Внезапно вспоминается та самая, первая усмешка на парковке в лесу, первый косяк и неловкое пробуждение. Подросток сжимает в руке телефон. Хочется тоскливо разрыдаться прямо здесь и сейчас. Он чувствует, как воздух холодит мокрые щёки, как собственное сердце больно бьётся о рёбра сломанным ритмом.       – Это вы приехали с Рейкеном? – Лиам спешно утирает слёзы, поднимая голову.       – Как он? – вскакивая со своего места, мальчишка едва не роняет врача.       – Успокойтесь, кризис миновал. Он пришёл в себя, но сейчас спит, – мужчина заглядывает в карту. – Здесь не указаны номера близких. Вы не могли бы позвонить его родителям?       – У него нет… – мальчишка давит всхлип. – Он сирота. Я могу пройти к нему?       – Мне очень жаль, но, по правилам посещения, визиты разрешены только близким родственникам.       – Я его парень, – Лиам запинается на последнем слове.       – К сожалению, это не достаточно, вы можете прийти завтра ближе к вечеру, мы уже переведём его из отделения интенсивной терапии.       В голове напалмом вспыхивает злоба, Лиам прокусывает щёку изнутри, сдерживая себя от опрометчивых действий. Когда врач уходит, ярость немного отступает. Первая светлая мысль заставляет Лиама собраться и взять телефон.       – Алло, пап, у меня есть просьба.       Камингаут не входит в планы Лиама, но отчаянное время требует отчаянных решений. Когда из машины выходит не только отчим, но и мама, он почти жалеет о принятом решении. Разговор выходит коротким и скомканным, потому что деталей родителям лучше не знать. Мальчишка действует на грани нервного истощения, а концу своего рассказа начинает и вовсе заикаться.       Он смотрит во внимательные глаза матери, снова чувствуя горячую влагу на ресницах.       – Извините, что я… – слова заканчиваются и сердце падает в желудок.       – Ох, милый, – мама обнимает Лиама, крепко прижимая к себе, – тебе не за что извиняться.       Она гладит его по волосам, позволяя отпустить себя и расплакаться. Горькие слёзы пачкают пальто, но её это совсем не заботит. Женщина жестом показывает обеспокоенному отчиму на дверь больницы, и тот, спохватившись, уходит. Подросток очень надеется, что у того хватит влияния договориться о посещении Тео.       Ближе к ночи Лиам уже совсем привыкает к холодному больничному свету. В желудке неприятно ноет от съеденного сэндвича из автомата, который впихнула в него мама.       – Знаешь, я тут сам могу подождать, – тихо начинает Лиам.       – Это не обсуждается, мы останемся с тобой столько, сколько понадобится.       Мальчишка кивает. На душе становится не так тоскливо от поддержки родителей, хотя он подозревает, что, возможно, позже с него спросят. Скотт приезжает минут через пятнадцать после того, как миссис Маккол заходит на смену. Он ничего особо не говорит, но тоже отказывается уходить. Телефон Лиама непрерывно жужжит от сообщений Мейсона. За последний час он решил освоить кардиохирургию и основы трансплантологии и теперь засыпает друга обнадёживающими статьями о новейших разработках в медицине.       Когда Лиаму сообщают, что Тео проснулся и к нему можно пройти, на него вновь обваливается осознание, почему тот оказался в больнице. Негнущимися ногами он шагает следом за медсестрой и почти врезается в неё на одном из поворотов.       В палате горит только небольшой жёлтый светильник над постелью. Монотонно пикают мониторы с жизненными показателями. Лиам останавливается на пороге, осторожно прикрывая за собой дверь. Рейкен в нелепой больничной распашонке сидит в изножье кровати. Сложив ноги в позу лотоса и с лицом полным скептицизма, читает собственную карту. Кто бы сомневался, что даже доктора не вызовут у Тео доверия. Лиам фыркает, давясь то ли всхлипом, то ли смехом.       – Хэй! – радостная улыбка освещает комнату. Голос у дилера совсем сел. – А мне сказали, что никого не пустят.       Лиам подходит к койке и обнимает Тео, перекрутившие ужасом органы отпускает с каждым вдохом. Он тепло касается его губ, уже не отдающих синевой, но всё ещё слишком светлых. Рейкен отодвигается в сторону, позволяя сесть мальчишке рядом, и уютно трётся носом о его нос.       – Ну чего ты, – успокаивающе шепчет парень. – Всё в порядке уже.       Лиам смотрит в его ясные глаза, стискивая пальцы на больничной рубахе, боясь отстраниться даже на сантиметр. Ему хочется наорать на Тео, потому что ничего нахрен не в порядке. Потому что сердце в его груди – это бомба замедленного действия. Потому что он не планировал воплощать в жизнь «Виноваты звёзды». Потому что ему шестнадцать и в его жизни слишком много драмы. Но вслух он говорит:       – Я люблю тебя, – Лиам старается вложить в эти три слова всё, что в нём есть. «Мне всё равно, что ты болен, что ты убийца, что ты торгуешь экстази. И даже если ты убьешь на моих глазах котёнка, я переживу это, потому что я люблю тебя».       Тео как-то сломлено выдыхает, хрупко ломаясь в руках мальчишки. Большой и злой Тео Рейкен не может найти в себе слов, чтобы ответить. Потому что последний человек, который ему говорил эти слова, это его мама. Но Лиаму и не нужно отвечать, он для себя всё решил не зависимо от Рейкена.       Подросток отпускает все накопившиеся вопросы, позволяя шестерёнкам в своей голове работать только для контроля непосредственных физиологических потребностей. Они ещё недолго разговаривают о том, что произошло, но когда Тео начинает откровенно зевать, Лиам укладывает его спать и ложится рядом поверх одеяла, надеясь что медсестры не выгонят его.