Separate Lives

Лиам

Они узнали во время медового месяца. После недели в Риме, по улочкам которого они гуляли, держась за руки, целуясь и нашептывая признания в любви, Киллиан арендовал яхту и взял курс в сторону Греции. И тогда Эмма заметила, что ход судна по волнам вызывает тошноту, чего никогда не случалось раньше. Она мысленно посчитала дни… И как сильно ни пыталась заглушить свои чувства, всё равно не смогла подавить заполнившую душу надежду. Киллиан обеспокоенно посмотрел на Эмму, когда она поднялась на палубу. — Так лучше, любимая? — тихо спросил он, легко массируя поясницу Эммы. — Да, — нервно кивнула она, но Киллиан всё равно понял, что это не совсем так. — Эмма? — нерешительно спросил он. — У меня задержка… — позволив надежде отразиться в глазах, прошептала Эмма.

***

Две минуты. Это были две самые долгие минуты в его жизни. Его земное существование длилось уже несколько столетий, года мелькали как мгновения, целые десятилетия стирались из памяти, воспоминания мутнели — за них больше нельзя было ухватиться. И тем не менее — эти две минуты тянулись целую вечность. Но в следующий миг в глазах Эммы заблестели слёзы счастья и радости — как раз в ту секунду, когда она трясущимися руками взяла тонкую палочку, на котором проявились две розовые полоски. Две полоски — его мир изменился навсегда. У них будет ребенок. Киллиан заключил Эмму объятия и крепко прижал к себе, улыбаясь ей в волосы: — Что ж, нам повезло, что мы поженились раньше, чем это произошло, Свон, — прошептал он. Киллиан ощутил, как смех Эммы легкой вибрацией отразился в его груди. — Технически… Ты всё-таки заделал мне ребенка до свадьбы, — отозвалась Эмма и чуть отстранилась и обняла ладонями его лицо. — Но я думаю, что их это не будет заботить, — пробормотала ему в губы она. — И меня тоже, — отозвался он и увлек Эмму в очередной поцелуй.

***

Сохранить новость о беременности в тайне в течение первых трех месяцев было непросто. Киллиану приходилось скрывать от окружающих то, как преувеличенно много он волновался по поводу каждого чуть более резкого движения Эммы. Он не был уверен, что Мак ничего не заметил, но даже если друг раскусил его ложь, то предпочел не распространяться. Эмма была не намного лучше в этой игре — ее руки то и дело накрывали живот, когда она чихала. А потом она воровато оглядывалась, чтобы увериться, что никто не заметил… Когда они наконец «сбросили бомбу», то собравшиеся друзья и родственники «взорвались» абсолютной радостью. Лаура, Мэри Маргарет и Мария начали пичкать Эмму едой (и непрошенными советами, которые она принимала с невероятным достоинством и бесконечным терпением, присущим принцессе, которой она должна была стать в другой жизни.) Киллиан не просил ее оставить работу — это было бы несправедливо, просить ее беречься от опасностей, тогда как сам он этого делать не мог. Они, разумеется, пообещали быть более осторожными, преследуя плохих парней, и избегать ненужного риска по максимуму. И Киллиан сдержал своё обещание, с одним-единственным исключением. Всего одним, которое позволило ему окончательно закрыть прошлый том своей жизни, оставить тьму, тяготившую душу несколько столетий. И когда с этим было покончено, Киллиан вернулся к Эмме, чтобы присутствовать на следующем УЗИ. Они узнали, что ждут мальчика, в середине срока. И хотя они никогда не обсуждали имена, Эмма не колебалась, когда доктор спросил, выбрали ли они имя: — Лиам, — прошептала она, и Киллиан сжал ее пальцы. Они встретились взглядами, наполненными непередаваемой любовью к друг к другу и к их ребенку. Эмма успела свести всех с ума, пока стены в детской не приобрели нужный оттенок голубого, а мобиль для кроватки не стал точной копией «Весёлого Роджера». У Киллиана мало что осталось от прошлой жизни, но его подзорная труба и компас заняли свои места в детской его сына. И когда Дэвид начал возмущаться, что их детская комната не подходит для принца, Эмма с гордостью ответила: — Потому что это не детская принца, а комната моряка.

***

Лиам появился на свет солнечным утром после мучительных часов схваток и последовавшего за ними кесарева сечения. Когда акушеры положили сына ему на руки, по его щеке скатилась слеза. Он наклонил малыша к Эмме, чтобы она могла взглянуть на их ребенка: — Здравствуй, Лиам. Мы так тебя ждали, малыш, — прошептал он своему сыну и запечатлел поцелуй на виске Эммы. — Я люблю тебя, — продолжил он, обращаясь к жене. Первые несколько недель жизни Лиама были клубком туманных воспоминаний о бессонных ночах, сменах подгузников, ночных кормлениях и полном, но приятном изнеможении. И Эмма с Киллианом не променяли бы эти моменты ни на какие богатства в любом из миров.

***

В одну из ночей Эмма проснулась одна — кровать была пуста, дом — подозрительно тих. Дезориентированная, Эмма выбралась из постели и пошлёпала в сторону детской Лиама. Она остановилась на пороге — от представшей её глазам картины в легких закончился кислород. Босоногий, одетый во фланелевые пижамные штаны и белую майку, Киллиан стоял у окна. Он придерживал сына у груди левой рукой, правой поглаживая его по спине. Киллиан негромко что-то напевал, покачивая сына из стороны в сторону. Эмма улыбнулась, а затем подошла ближе и, уткнулась лбом между лопаток мужа, губами прижимаясь к его спине. Киллиан перестал петь и повернулся, чтобы мягко поцеловать Эмму.

Пиратская принцесса

Once upon a time there was a little girl Once she was mine In my heart the only one I wonder where you are I know you’re somewhere in me I can see your smile when I close, close my eyes Little Girl, Roxette

Пенелопа. Пенелопа стала самой большой его слабостью. Киллиан всегда думал, что Эмма Свон — его слабость, любовь к которой смерти подобна. Теперь он знал, что объединенные манипулятивные навыки Лиама и Генри способны доконать даже трехсотлетнего пирата. Но Пенелопа… Она была чем-то большим. Она была слабостью для всех. Пенелопа появилась на свет темноволосой, как отец, и зеленоглазой, как мать. С годами она всё больше напоминала свою бабушку, Белоснежку, и Киллиан, укладывая дочь спать, стал звать её «прекраснейшей из принцесс». Пенелопа могла найти путь к сердцу любого человека, о чем Киллиан и Эмма прекрасно знали, но им было тяжело предотвратить то, что их друзья и родственники бесконечно её баловали. Но лишь когда Пенелопа разбила любимую фарфоровую статуэтку Реджины и получила от бывшей Злой Королевы в качестве выговора «больше так не делай, милая» и вздернутую бровь, а затем Реджина вручила яблоко девочке, которая была практически полной копией десятилетней принцессы, которую она когда-то поклялась уничтожить, Киллиан и Эмма в полной мере осознали силу [очарования] генов семьи Прекрасных. Поездка в Сторибрук подтвердила их догадки: Пенелопа заколдовала все свои игрушки, чтобы устроить чаепитие. Эмме с Реджиной пришлось прочесывать лес, чтобы найти плюшевых медведей, а Киллиану — вытаскивать игрушечного крокодила из воды. Возвращаясь из доков, он втихую сыпал ругательствами от иронии ситуации. Четырнадцатилетняя Пенелопа стала вызовом. Ее гардероб тщательно подбирался крёстной Руби и охотно оплачивался крёстным Винни. Пенелопа и правда была самой прекрасной среди своих сверстниц. Но она унаследовала характер своих родителей: зачастую держалась в одиночку и умела вляпываться в неприятности. Большей частью они были несерьёзными. (Не считая того случая, когда они с Лиамом реквизировали The Beanctalk и почти потопили его). В пятнадцать Пенелопа влюбилась. И ни в кого иного как в Роланда Гуда, который был, как минимум, лет на десять ее старше. Киллиан вздыхал и раз за разом запускал пальцы в волосы, а Эмма лишь посмеивалась: — Ты на три сотни лет старше меня, Киллиан, успокойся, — просила она. — Это другое, Свон, и ты это знаешь, — проворчал он в ответ. — Это всего лишь влюбленность, Пенни скоро его забудет — улыбнулась Эмма, и, обняв его за талию, мягко поцеловала. Вот только Пенелопа не забыла. По ее же словам, Роланд был ее «истинной любовью». Причем навечно безответной. Пенелопа никого не удивила, решив пойти по стопам отца и стать офицером полиции. Но после окончания академии и нескольких лет успешной работы в Джерси, она решила, что пора покинуть участок, где её фамилия казалась причиной, по которой Пенни Джонс получала всё. И она направилась туда, где фамилия её матери помогла получить должность шерифа. Впрочем, Пенелопа была полна решимости показать, что эта работа ей по плечу. И вот так она упаковала вещи в старый «жук» своей матери (правда улучшенный с помощью магии) и направилась в Сторибрук, чтобы стать первым спустя почти двадцать пять лет после своей матери Шерифом-Спасительницей.

***

Большинство шерифов не обладали магией, но эта способность была не так уж не необходима человеку на этой должности. Хотя в городишке мало что случалось: многие горожане сами владели магией (несколько пар, чья любовь была истинной, вырастили в Сторибруке своих детей), да и старые топоры войны были давно зарыты. Пенелопа ощущала себя в Сторибруке как дома. Она быстро подружилась с младшими дочерьми Золушки и Авроры, и они втроем часто проводили время в «Кроличьей норе», играя в пул и пропуская по бокалу пива. Но ее лучшим и верным другом в Сторибруке был Тиберий. Она встретила его в первый же день по возвращении в городок — во время прогулки по докам. Пенелопа наткнулась на молодых людей, которые там работали. Она не видела Тиберия почти пятнадцать лет, но нельзя было не узнать сына Ариель и Эрика, чьи глаза были цвета морской волны, темные волосы были аккуратно зачесаны набок, а щеки покрывала легкая рыжая щетина. Он был сыном принца и внуком бога воды, но предпочитал простую рыбацкую жизнь. — Так ты вернулась в городок? Ходили слухи, что кто-то взялся за работу шерифа, но я не знал, что это ты. С возвращением, Пенни Джонс. — Не называй меня Пенни, Тиберий. И этот узел завязан неправильно. — Я внук Тритона. Ты всерьёз считаешь, что можешь исправить мои узлы, Джонс? — Я дочь грозы всех морей, и он одной рукой вяжет узлы лучше, чем твой дедуля. И вообще, хочешь, чтобы я превратила тебя в жабу? — У меня тоже есть магия, забыла? Магия Пенелопы была дикой, бурной, словно морской шторм, магия Тиберия — спокойной, подобной легкому бризу над океаном в солнечный весенний день. Их объединенная магия была силой, с которой нельзя было не считаться. Тиберий завел себе привычку зависать с Пенелопой в участке в те дни, когда у него не было работы в доках. Он приносил ей горячий шоколад с корицей и жаренный сыр… — … серьёзно, Джонс, неужто никто не говорил тебе, что нужно иногда есть овощи? Позволь хоть иногда приносить тебе салат. Не раз Тиберий помогал ей с расследованиями... — … раз уж ошиваешься здесь, то хоть ошивайся с пользой… И нет, Тиберий, я не выдам тебе пистолет. Пользуйся магией. Со временем Пенелопа стала подтрунивать над ним, что пора бы официально сделать раз и навсегда его помощником шерифа, но Теберий отмахивался от ее подколок и говорил, что она всегда может отплатить ему совместной морской прогулкой. Пенелопа любила выходить в море — и каждый раз, когда они отправлялись на морскую прогулку, она становилась у штурвала его корабля и показывала, как нужно им управлять. Тиберий лишь улыбался, позволяя ей делать то, что ей хочется. И когда бриз становился чуть более прохладным, он снимал своё пальто и отдавал его Пенелопе, потому что… — … Джонс, твой отец явно не научил тебя тому, что кожаные куртки — неподходящая одежда для выхода в море… и… — …заткнись, Тиберий, или я превращу тебя в жабу. И будешь ждать появления своей истинной любви, чтобы она поцеловала тебя и сняла проклятие. И даже если Пенелопа чувствовала что-то особенное, когда его пальто было накинуто ей на плечи, пока они сидели рядышком и созерцали закат над морем, она никогда не признавалась в этом вслух. Потому что это был пустяк, ерунда. Тиберий был просто другом, не больше. Ведь Пенелопа знала, что такое любовь: то, что она чувствовала к Роланду, пусть он никогда не ответит ей взаимностью. Тиберий был просто другом. Другом с большой буквы. До того самого дня, как в Сторибрук не заявился дурацкий злодей — да такой, какого не видывал несчастный городишко со времен повёрнутой на мести Зелены… И посреди схватки Пенелопа поняла, что она… ох как недооценила силы противника. Она пыталась подготовиться к удару, но он так и не последовал — ведь ей пришлось с ужасом наблюдать, как Тиберий принял на себя удар проклятия, чтобы защитить её. Всего миг — и в ее жилах закипела такая сильная магия, какую Пенелопа никогда в жизни еще не ощущала. Один магический пас — и злодей повержен. А она оказалась на земле — рядом с неподвижным телом Тиберия. Нет. Этого не может быть. А затем ее накрыло осознание. То, что она считала любовью, было лишь подростковым упрямством, в которое она вцепилась, чтобы ей не разбили сердце. Но теперь оно, несчастное, всё равно разлеталось на мелкие осколки, потому что усердно отрицаемые чувства были любовью. Ленивые воскресные дни в море, тихие вечера в участке за поеданием жаренного сыра, бесчисленные партии в пул за парой пива в «Кроличьей норе», поздние ужины — поглощение принесенной из закусочной Бабули лазаньи. ... И каждый раз, когда Тиберий провожал ее до двери, чтобы с тоской посмотреть ей в глаза, провести по волосам и пожелать спокойной ночи. Ее рука непроизвольно потянулась к его щеке. И, склонившись, Пенелопа умоляюще прошептала: — Вернись ко мне, Тиберий, — а затем коснулась его губ своими. Волна магии прошла сквозь нее, сквозь них, окутывая их тела светом и теплом. Ощущение было отдаленно знакомым: она слышала, как ее бабушка и дедушка (а еще ее родители) описывали поцелуй истинной любви. Пенелопа знала, что у каждой пары ощущения отличаются. Любовь ее бабушки и дедушки была подобна солнечному утру на берегу озера, она пахла лесом и домашней едой. Любовь ее родителей была подобна затишью после морской бури, ощущением окончания битвы, и у нее был вкус шоколада и рома. Для нее истинная любовь была прохладным морским бризом, развевающим ее волосы, отливающие светом заходящего солнца, у нее был вкус солода и жаренного сыра. Пенелопа почувствовала, как Тиберий сделал вдох, а спустя короткий миг на нее с нежностью смотрели глаза цвета морской волны. Он медленно приподнялся и сел рядом с ней, а затем вытер костяшками пальцев одинокую слезинку с ее щеки. — Что? Кому-то нужно было превратить меня в жабу, чтобы тебе пришлось меня поцеловать? — самодовольно спросил он. Пенелопа беззлобно ударила его кулаком в плечо и улыбнулась сквозь слёзы. — Заткнись, идиот. И больше так никогда не делай. Тиберий притянул ее ближе и пристально посмотрел ей в глаза: — Я сделаю это снова, если твоя жизнь будет в опасности, Джонс. И разве ты до сих пор не знаешь, Пенни? — вздохнул он, — Я люблю тебя. Она уткнулась кончиком носа в его: — И я тебя тоже люблю, — прошептала она и чуть отстранилась. Сократив расстояние между их лицами, Тиберий её поцеловал.

***

— Дэвид в экстазе: ведь истинной любовью его внучки оказался внук бога и сын принца. — До твоего отца порой так долго доходит, Свон. Тиберий, в первую и основную очередь, — моряк. Человек моря. — Ты уж как-то слишком словоохотлив для отца, узнавшего, что его единственная дочь нашла свою истинную любовь. По правде сказать, я думала, что ты рванешь в Сторибрук и будешь угрожать ему своим крюком. — Свон, любовь моя, ты ранишь мои чувства. И вообще, к кому, по-твоему, он обращался за советом? Ты правда думаешь, что бог моря или смазливый принц знают хоть что-то о том, как разобрать стены Спасительницы? — Ты знал! — Да, понял, когда мы в прошлый раз ездили в гости. Я весьма проницателен, Эмма. — Ты сговорился с ним, чтобы провернуть трюк с собственной дочерью! — Пират, лапочка. И это ни разу не трюк. С истинной любовью трюки не проходят, Свон.