Осколки

      Всю неделю они работали в студии как проклятые и смогли закончить три новых песни. По крайней мере, лидер группы результатом был доволен. Гитарист, басист, барабанщик и диджей тоже. Все, кроме вокалиста. Тот из раза в раз спрашивал, нормально ли спел, или надо по-другому, бесконечно извинялся, если что-то не получалось или выходило не так, как он хотел, и беспрестанно просил переписать, сделать «ну, еще одну версию». И еще. И еще. И еще. В итоге, давало трещину даже ангельское терпение Шиноды, не говоря уже об остальных: от перфекционизма Честера и его неуверенности в себе хотелось лезть на стену. Он прекрасно пел — чисто и яростно, и, конечно, перезаписывать ничего не требовалось, но он так не считал и, не переставая, настаивал, заходясь в истерике и сводя всех с ума. Его было слишком много, и это несказанно утомляло. Он постоянно рвался в центр внимания, стремился к похвале, и, несмотря на то, что Майк догадывался о причинах (да и ребята, вероятно, тоже), подобное поведение нон-стоп выматывало. В такой атмосфере прошли последние дни каникул в колледже, и возникла острая необходимость что-то решать. Беннингтон так и спал на репетиционной базе, агрессивно воспринимая любые предложения о помощи, пил и откуда-то брал деньги на таблетки (откуда — в группе предпочитали не задумываться). Вечно обдолбанный, выглядел аризонец отвратительно и более-менее оживал только во время репетиций.       Все ребята, кроме Честера, учились в колледже, и для Майка, Дейва, Джо и Брэда это был выпускной курс. Роб был на год младше, и ему оставалось еще два года. Лидер группы обговорил с ребятами планы на будущее, и они совместно решили, что сначала необходимо закончить учёбу и получить диплом, а затем, через год, всерьез взяться за музыку. Оставалось обсудить такой расклад с вокалистом. Однако Шинода — в нерешительности — откладывал до последнего. Спустя несколько дней после начала семестра, во время репетиции, на которую Беннингтон, неприлично опоздав, приковылял почти без чувств, Майк осознал, что оттягивать этот разговор больше нельзя.       Все повторялось. По нарастающей. Вокалист психанул на первой же песне:       — Стоп! Остановитесь, блять!       — Что теперь-то не так? — устало вздохнул диджей.       — Да вы не слышите, что ли?! Дьявол, я опять запорол этот куплет, я не в той тональности… Дьявол!       — Ты хорошо спел, и в нужной тональности, все ок, успокойся.       — Да нет же!!! Блять, неужели ты не слышишь?! Все ужасно! У меня опять нихрена не выходит… У меня вообще нихрена не выходит! — в эту минуту все заметили, что тот орет со слезами на глазах.       — Честер, прекрати. Давай ты отдохнешь, выспишься, а уже завтра мы продолжим, — произнося это, Шинода и сам не верил, что поможет.       — Я не могу спать! — огрызнулся Беннингтон. — Лучше работать! Давайте, все сначала! — басист красноречиво хмыкнул, но от соответствующих выражений воздержался.       Так проползли еще два часа, изрядно измотавшие каждого из них. На город давно опустились прозрачные синеватые сумерки, когда уставшие и немного злые ребята решили разойтись по домам. Аризонец же, уже традиционно, уселся на диван с очередной бутылкой непонятно чего.       — Давай пройдемся немного, погуляем в городе? Хочешь? — внезапно предложил Майк.       — Да, конечно, — на удивление легко согласился парень.       Они вышли вдвоем из здания и некоторое время в пути не проронили ни слова. Беннингтон вновь был одет не по погоде и зябко ежился в своей курточке.       — Холодно? — заботливо спросил Шинода. — Может, зайдем куда-нибудь?       — Немного.       — Послушай, Честер… я, на самом деле, хотел с тобой поговорить, — и тот съежился еще больше.       — Это из-за репетиций, да? Мне хочется, чтобы все…       — Нет, — брюнет резко оборвал его на полуслове, — Пошли сюда! Займи место, — и он открыл дверь кафетерия, который манил большими вывесками с пестрыми картинками всевозможных яств фаст-фуда. Шинода сразу же отправился на кассу и заказал большую пиццу с беконом, грибами, сладким перцем и соусом чили, а также две колы и, взглядом найдя одногрупника за дальним столиком, присоединился к нему.       — Понимаешь… Мы все еще студенты, и каникулы закончились, для репетиций теперь сложно выделять время. Поэтому… я подумал, и ребята меня в этом поддержали: нам надо сначала закончить колледж, а потом уже серьезно заниматься музыкой.       — Ну, конечно, не хотите подводить родителей, золотые мальчики, — с досады фыркнул аризонец. — И что? Мы больше не будем пока играть? Мне надо найти здесь какую-то работу? Я же нифига не умею, Майк.       — Мы не золотые мальчики, Честер! — резко отчеканил тот. — Но бросать колледж за год до защиты диплома нам кажется глупым. И я не про работу сейчас, — на этих словах Беннингтон замер, уставившись в стол. Им принесли дымящуюся пиццу, но он даже не взглянул на неё. После непродолжительной паузы Шинода продолжил, — в общем… Мне кажется, тебе лучше вернуться в Финикс. Временно. А через год мы встретимся и приступим к работе над дебютным альбомом, — брюнет осознавал, насколько жестко прозвучало то, что он только что сказал, и поэтому сразу же добавил, — Я хочу, чтобы ты знал, Честер: мне понравилось работать с тобой, и я ни от чего не отказываюсь. Все в силе. Это просто… такой вынужденный перерыв, — закончив фразу, Майк был уверен, что донес все правильно, ведь вокалист, несмотря на свою импульсивность, был уже взрослым парнем, способным к адекватному восприятию таких вещей. Но лицо аризонца вмиг исказилось, и пару секунд он смотрел на Шиноду так, будто тот его ударил наотмашь.       — Но ты же… вы же… — в ужасе прошептал он, а затем вскочил и заорал на всё кафе — так, что посетители повернули на них свои головы. — Да пошел ты нахуй, Майк! Как ты, блять, вообще можешь МНЕ такое говорить?! Мне! Ты хоть знаешь, чего мне стоило приехать сюда? После того, как ты — ты — блять, обещал… Это же твои слова: «Нет, что ты, тебе не придется ехать обратно»? Или я что-то путаю?       — Да, мои, — Шинода взял кусок пиццы и вертел его в руках. — Но обстоятельства меняются, Честер.       — Обстоятельства?! Меняются, блять? Теперь всё, вдохновение стухло?! Я больше не нужен? Я такой конченный ублюдок, что не подхожу в вашу благородную тусовку? Это ты хочешь мне сказать?! Как вообще ты можешь со мной так!       Брюнет с силой схватил его за руку, пытаясь усадить обратно.       — Честер, прекрати. Хватит тут орать! Ты ведёшь себя как ребенок! — но тот вырвался и мгновенно выбежал из кафе, заставляя Шиноду стремглав мчаться за ним. — Честер, послушай! — он догнал и развернул того к себе лицом.       — Как, как ты можешь со мной…?! — парня трясло, по щекам текли слезы, но он смеялся. — Я думал, ты… черт, ты лучше всех. Ты другой. Ты рассмотрел, что я не пустое место, я… — он судорожно вздохнул. — Я не вернусь в Финикс. Ни за что. Даже не проси.       — Честер, не надо все так резко воспринимать…       — Это из-за сегодня, да?! Это сегодня вы, блять, решили, что так будет лучше для всех?! Я же просто… просто не в форме. Дьявол!.. Завтра все… завтра будет лучше, обещаю!       — Нет, дело не в сегодня. Я же…       — А моего мнения, значит, никто не спрашивал?! — не дал ему договорить аризонец. — Или это не так уж и важно? Ты посмотри, все-то они решили!       — Я объясняю тебе, почему так будет лучше. У тебя сейчас нет здесь квартиры, нет денег, нет работы. Ты не можешь вечно жить в студии. Это никуда не годится. А дома… Там у тебя есть хотя бы, где жить. Есть родные. Ты сможешь накопить денег…       — Родные?! Ты решил поиздеваться так, Майк? Если у тебя цель унизить меня или ударить побольнее, то не старайся. Больнее уже некуда.       — Что ты несешь, Честер?!       — А как ты можешь говорить про моих родных? Ты хоть что-нибудь о них знаешь?! Ты не подумал, что хотя у меня есть, где там жить, я не хочу даже приходить домой?       — Да черт тебя дери, Честер! Почему?! Почему у тебя куда ни плюнь, все везде плохо! Может, надо попытаться хотя бы как-то это изменить?! И вообще, почему тебе кажется, что тебя унижают, когда на самом деле хотят помочь?! — теперь орали оба. Вокалист зло смотрел на него.       — Тебе легко говорить. С твоими родителями, с твоей жизнью…       — У меня тоже не все так идеально, как тебе кажется.       — Да что ты говоришь?! — засмеялся Беннингтон. — Не все так идеально, что ты согласен даже спать зимой в парке, лишь бы не приходить домой? Или не все так идеально, что ты сидишь у себя на кухне, накормленный и довольный, и думаешь, говорить родителям или нет о том, что ты хочешь заниматься музыкой, а ни чем-то там ещё? — Шинода вздрогнул, эти слова напоминали иглы с ядом.       — Прости, Честер. Я знаю, что тебе там плохо…       — Нет, нифига ты не знаешь, — тот горько усмехнулся.       — Я купил билет. На начало следующей недели. Нашел твою сестру, позвонил ей. Она обещала встретить тебя и… — закончить он не успел, потому что аризонец опять взорвался.       — Дерьмо! — заорал он. На них обернулись люди. — Ты совсем что ли ебанулся, зачем было…?!       — Заткнись! — в конце концов, железное терпение лопнуло.       — Нахуй ты вообще вплел сюда Элис?!       — Потому что она искренне хочет тебе помочь. И попробуй не посылать ее сразу нахер.       — Я ее ненавижу. Ясно тебе?! — прошипел Беннингтон. — И я заебался от сочувствующих и желающих помочь, Майк, — он вдруг снова засмеялся абсолютно ненормальным смехом, от которого у Шиноды по спине побежали мурашки, а в груди все похолодело. Вокалист снял очки и вытер глаза. — Потому что, на самом деле, всем насрать на меня и мои чувства. Ты это, в общем-то, тоже доказал. Счастливо оставаться, — и он чуть ли не бегом направился по улице в противоположную сторону. Брюнет остался стоять на месте.       Тем вечером вокалист не пришел ночевать на базу, но Шинода просидел там всю ночь в ожидании. На следующий день на репетицию парень так же не явился.       — Ты с ним разговаривал? — осторожно спросил Джо.       — Это был кошмар, — вздохнул Майк. — Нет, я, конечно, ожидал, что это будет непросто…       — Но не настолько? Ну, это же Честер. И он постоянно под кайфом, — подключился к диалогу басист. — Это тоже надо учитывать.       — Мне кажется, весь Лос-Анджелес слышал, когда он вещал, какое я дерьмо. Может, надо было…       — Не надо. Твоя беда в том, что ты слишком добрый, Майк.       — Знаешь, Дейв, это звучит как: «ты слишком наивный идиот, и ничего не понимаешь в людях».       — Заметь, ты сам это сказал, но я имел ввиду другое! — усмехнулся тот. — Но Честер ведет себя, будто ему максимум лет тринадцать. По правде говоря, я и сам был бы рад хоть немного отдохнуть от него.       Шинода какое-то время молча смотрел на ребят, а потом, не в первый раз за день тяжело вздохнув, заключил:       — Как бы ужасно ни было признавать, но я тоже. И да, меня сильно задело то, что он… выкрикивал про меня. И от этого так хреново. Чувствую себя так, будто я его предал.       — А разве это не так? — подал голос обычно молчаливый барабанщик, хотя Брэд делал ему всяческие знаки не открывать свой рот. — Я к тому… что чувства Чеза тоже понять можно.       — Я не буду спорить, Роб. Однако я его не посылал никуда. Не говорил, что он нам не нужен. Я просто поставил в известность, что мы все должны закончить колледж. И для этого в нашей музыкальной деятельности придется сделать перерыв. А он воспринял это… будто я посылаю его к черту, будто я это специально выдумал!       — Успокойся, Майк. И дай успокоиться ему.       До конца недели Беннингтон не появлялся на репетициях, и лидер группы пребывал в отчаянии, ведь он даже представить не мог, где того искать. Тем более, у аризонца не было телефона.       Автобус в Финикс, на который был куплен билет, отправлялся во вторник утром, и Шинода собирался попытать счастье на автовокзале: он приехал туда за пару часов до посадки, решив, что, если он не встретит Честера, то сможет, по крайней мере, сдать билет. У касс толпилось немало желающих покинуть Лос-Анджелес и, на всякий случай заняв очередь, брюнет присел на ближайшую скамейку, чтобы завязать шнурки. Внезапно его взгляд упал на мальчишку в углу, и Майк ни на секунду не сомневался, что тот был их вокалистом: он сидел, ссутулившись, закрыв кепкой лицо, кутаясь в ту самую старенькую курточку; сумка валялась в ногах. Брюнет осторожно подкрался к нему и мягко коснулся ладонью плеча:       — Чез?       От неожиданности парень подскочил так резко, что головной убор слетел на пол. Неутешительная картина предстала перед Шинодой: в край изможденное лицо, уже начавший сходить фингал под глазом, слегка подзажившие разбитые губы.       — Чез, что с тобой? Что случилось?!       — Майк?       — Послушай, Честер… я сейчас сдам билет и…       — Нет, это ты послушай, Майк, — казалось, он похудел (хотя куда больше-то?!) и совсем осунулся, и даже за грязной мешковатой одеждой это было сложно не различить; Шинода смотрел и не верил, что перед ним — его ровесник. — Я уеду, не нужно беспокоиться. Потому что я хочу чувствовать себя важным и нужным, а не черти кем. И еще потому, что я не хочу вас напрягать, — он протянул руку, — давай билет.       — Расскажи, что с тобой случилось.       Аризонец надел поднятую кепку и сел обратно на скамейку.       — Давай не надо?       — Нет. Рассказывай.       — Ну… я кое-что спер, и меня поймали. Доволен? Давай уже этот чертов билет сюда.       Брюнет покачал головой и протянул ему злосчастный бланк с указанием направления, даты и времени отправления, места и личных данных пассажира.       — Честер, прости меня. — Шиноде хотелось обнять его, прижать к себе, но он не решался хотя бы просто сесть чуть ближе к этому комку нервов.       — Все нормально, — отодвинулся Беннингтон, увеличивая расстояние между ними.       — Нет, ненормально… — попытался возразить Майк, но собеседник снова перебил его.       — Для меня — в порядке вещей. И прекрати уже делать вид, что ты беспокоишься, или что-то там ещё.       Шинода изучающе смотрел на него, пытаясь рассмотреть за этими разлетающимися острыми осколками слов, рикошетящими в разные стороны, еще что-то.       — До автобуса куча времени, пойдем посидим куда-нибудь.       Следующие полчаса они провели в привокзальном кафе; лидер группы гипнотизировал свой зеленый чай, вокалист грел руки о большой стакан заказанного ему латте, избегая поднимать взгляд на Шиноду; никто не решался нарушить тишину до тех пор, пока Беннингтон тихо не произнес:       — Можно тебя попросить? Я понимаю, как это отвратительно звучит… Я, по правде сказать, вообще не знаю, зачем ты со мной разговариваешь и сидишь здесь.       — Говори.       Тот не отрывал взгляда от стола.       — Можно попросить тебя… — запнулся он, — купить мне что-нибудь поесть?       — О господи, Честер, — брюнет незамедлительно вскочил и удалился к стойке заказов. Вскоре он вернулся с двумя огромными дымящимися сэндвичами с курицей, двумя порциями блинчиков, одна была с лососем и каким-то вкусным соусом, вторая — с вишневым джемом и сливками.       — Прости, не знаю, что ты любишь. Взял вот это. Но если ты не…       — Я люблю еду. Свежую и горячую, — уши аризонца горели от стыда, но в этот момент он всё же решился поднять глаза на Майка. — Спасибо тебе! — за пару минут он проглотил оба сэндвича и принялся за блинчики. — Черт, какая вкуснятина!       Шинода допивал свой зелёный чай и смотрел на то, с какой — почти космической — скоростью вокалист уминал еду. Сейчас он снова был похож на ребенка. Брошенного ребенка.       Блять, зачем он сказал про билет?! Зачем вообще купил его? Не было бы билета… Всё гораздо легче было бы отменить. Отмотать назад. Можно было бы найти Честеру и работу, и дешевую квартиру, можно было бы снимать квартиру вместе, ведь это последний год в колледже, и давно пора начинать жить самостоятельно, без родителей… Зачем он купил этот билет?       Беннингтон остановился.       — А ты что, не будешь? Ещё же порция!       — Нет, я не хочу, ешь.       — Бывает же… — неразборчиво произнес тот, — я думал, это твоя, — кивнул он на тарелку блинчиков с джемом, — и мне как-то неловко…       — Я не голоден, ешь, — парень отвернулся к окну.       —Спасибо.       Лучше бы ничего этого не было. Ни автобуса, ни кафе, ни этой просьбы о еде, ни криков, ни пропущенных репетиций и бессонных ночей на базе. Ничего…       — Ну что ж, мне пора, — сказал аризонец, взглянув на вокзальные часы, — десять минут до отправления, посадка давно началась, — они вместе подошли к лайну, и уже у распахнутых дверей брюнет решился спросить:       — Можно тебя обнять?       — Слушай, вот не надо никакой жалости, или там глупых сожалений, я все понимаю. Наверное… даже слишком хорошо. — Беннингтон попытался выставить руку вперед, но Шинода не обратил на то никакого внимания — да, осколками можно пораниться, но можно пытаться что-то изменить — и крепко стиснул худенького парня. Тот не сопротивлялся, напротив — замер и обмяк, словно тряпичная кукла. — Пора, — прошептал Честер, и едва Майк ослабил хватку, тот схватил сумку и запрыгнул в автобус. — Пока! — брюнет смотрел вслед отъезжающему транспорту и искренне хотел, чтобы этот дурацкий год поскорее пролетел, чтобы их вокалист вернулся.       Едва лайн покинул просторы автовокзала, и Шинода скрылся из поля зрения, Беннингтон пересел от окна на свободное место позади салона и забился в угол; хорошо, пассажиров было немного, все сосредоточились в первых рядах, и до него никому не было дела. Он наконец закрыл лицо руками: автобус бездушно вез его туда, куда он не хотел… и от этой безысходности он хотел орать — до хрипоты, до разрыва связок, до битых окон, до оглохших людей вокруг него — до тех пор, пока он сам не лопнет от этой боли. Его трясло изнутри. Он не знал, сколько времени просидел незамеченным, беззвучно рыдая, но вдруг кто-то дотронулся до кисти его руки.       — Эй, Вы в порядке? — в глаза участливо заглядывала пожилая женщина.       — Нет, — неожиданно признался он, — не в порядке, но не знаю, что делать.       — Держитесь, все будет хорошо! — провела она рукой по его предплечью. — Кофе будете? — это были такие банальные, ничего не значащие слова, крупицы заботы и поддержки; он пытался вдохнуть, что-то ответить. Однако, казалось, воздух застревал в грудной клетке, и дышать становилось невыносимо. Больше всего на свете ему хотелось сдохнуть. Ничего не чувствовать. Исчезнуть, перестать существовать.       Женщина вернулась с термосом, и тогда он подумал о том, что, будь у него сейчас телефон, он бы, несмотря ни на что, написал: «Майки, я уже скучаю!» Вряд ли это что-то изменило бы. Даже если бы у него был телефон. Даже если бы он это написал. Он знал, что он никому не нужен, и ничто этого не изменит.       — Спасибо вам, — заставляя себя улыбнуться, он поблагодарил женщину.       — Лучше? — она пристально смотрела, протягивая пластиковый стаканчик, полный густого напитка. — Вам, молодой человек, идет улыбаться; Вы еще совсем юный, чтобы грустить.       — Да, наверное… лучше, спасибо, — он давно привык врать. Мысли вмиг заполнились другим: надо достать чертовых денег на чертовы амфетамины. Вот от них ему точно станет лучше, пусть и ненадолго. Зачем делать что-то, меняться, если вокруг не меняется ничего? Какой в этом смысл?