Осколки

      Прошло полтора года, и, одержимый странным чувством дежавю, Майк снова стоял на автовокзале в ожидании лайна из Финикса. Он невольно прокручивал в голове моменты из прошлого — вихрь воспоминаний: как ураган отчаянной озлобленности на весь мир по имени Честер появился в его жизни в начале осени. Сейчас же отсчитывал свои последние деньки март, но — в остальном — все было точно так же: то же место, тот же рейс, даже погода такая же нетипично прохладная. Да, этот парень во второй раз вез с собой холод. Шинода невольно усмехнулся.       Действительно, тогда все было точно так же. Ну, почти все. Не стоит себя обманывать. Полтора года назад лидер начинающей группы ничего не знал: он просто встретил Беннингтона, впервые увидел его, и тот, как и ожидалось, оказался великолепным вокалистом. Однако, вероятно, в каждой щедрой бочке меда должна быть своя ложка дегтя, и вместе с шикарным голосом музыканты получили источник неиссякаемой агрессии и неунимающейся истерики вкупе с вечной обдолбанностью. Потом они поругались: аризонец орал и психовал так, будто весь его мир рухнул в одночасье, а лидер группы, ощущая свою вину, не переставая, жалел о содеянном. В итоге, парень уехал обратно в свой ненавистный Финикс, и с тех пор — до вечера накануне — от него не было никаких вестей: он не отвечал на звонки, и по истечению года Шинода перестал стучаться в пустоту. А чего ради?! Будь что будет. И вот взбалмошный вокалист снова ехал покорять Лос-Анджелес, на сей раз перебираясь в столицу Калифорнии окончательно и безвозвратно. Исчезнув в никуда, он и возник словно из ниоткуда.       — Майк Шинода? Это Беннингтон, может, помнишь еще меня? — несмотря на то, что Честер был последним, кого тот ожидал услышать в данную минуту, брюнет искренне обрадовался знакомому голосу в трубке.       — Ох, Чез! Привет! Конечно! Ты как? Куда пропал?       — По всякому, — тихо прозвучало в ответ, и на том конце резко замолчали. Тикали секунды дорогостоящей междугородней связи. — Слушай, Майк. Не посылай меня, пожалуйста, к черту, окей? — интонация аризонца дрогнула. Даже немалое количество алкоголя, выпитого «для храбрости» не спасало от того, как плохо ему было, и он подготовился умолять, если возникнет необходимость.       — Да в чем дело-то? Ты еще там?       — Скажи, это правда была про голос и про то, что ты хочешь… продолжить работать со мной?       — Конечно.       — Ничего не изменилось?       — Нет. Ты сможешь приехать? — на этот раз молчание длилось гораздо дольше.       — Я с автовокзала звоню. — Эмоции захлестывали Беннингтона с невероятной силой, и ему стоило огромного труда говорить без истерики. Да и что говорить-то? На кой-черт Шиноде знать, до какой черты он дошел, прежде чем приехал сюда и набрал калифорнийский номер с телефона-автомата? И что он собирался с собой сделать, если Майк даст отрицательный ответ. Он слишком устал — от себя, от боли, от претензий жены (да, он на какой-то черт женился), от отсутствия денег, от чувства, что его семья — фальшивка, ложный тыл, который и не тыл вовсе, от постоянного ощущения, что он сам и вся его жизнь — одна сплошная нерешаемая проблема.       — Когда ты приезжаешь? — прямо спросил брюнет. — Я тебя встречу, — казалось, тот и впрямь был рад ему.       — Завтра вечером, если все будет хорошо.       — Давай, я тебя жду, Честер. И я очень рад, что ты наконец отозвался!       — До завтра! — вокалист повесил трубку. Его колени дрожали, ноги были ватными, и он сполз на грязный пол телефонной будки. Плевать. Сейчас надо было прийти в себя, осознать, что всё действительно получилось, успокоиться. Он не сказал, что купил билет в Лос-Анджелес еще до звонка.       Автобус прибыл, и из него начали выходить пассажиры; Шинода пристально высматривал среди разношерстной толпы смешного тощего парнишку — таким он запомнил Чеза — парнишку, которого очень хотелось увидеть снова. Тот с той же самой затертой сумкой выходил последним. Не было никаких сомнений, что это он и есть. Но это был абсолютно другой Честер. Татуировки пламени горели на запястьях тощих рук, тонкая футболка подчеркивала худобу на грани истощения, в губе появился пирсинг, а вьющиеся волосы, вытравленные в ярко-белый, были грязными и отросшими. Он снова был одет не по погоде, снова изможден, и заспанное, слегка отекшее лицо с покрасневшими воспаленными глазами за стеклами узких очков выдавало его усталость и какую-то болезненность. Он помахал брюнету рукой.       — Привет, мужик! Ты чего такой мрачный, случилось чего? — блондин рассмеялся, толкнув того в бок. Майк с ужасом осознал, что за эти полтора года паренек, которого хотелось, вопреки любому здравому смыслу, защитить и обнять, исчез. Перед ним стояла другая версия их вокалиста. И эта версия ему совершенно не нравилась.       «Надо было ему тогда остаться здесь, я должен был найти для него способ остаться», — с тоской подумал Шинода.       — Ты не против, если я закурю?       — Нет. Черт возьми, ты куришь!       — Курю. У меня есть жена. И деньги, чтобы снять самую дешевую халупу, — Честер быстро взглянул на Майка и отвернулся; но этого было достаточно, чтобы тот заметил, как на секунду на его лице — откинув шутовскую маску — показалось отчаяние, или это была игра искусственного света фонарей? Однако брюнет не смог отогнать секундное наваждение, и потому предложил:       — Халупу будешь искать себе завтра, а сейчас поехали ко мне.       Блондин затушил окурок, отправляя его в урну, взъерошил волосы и поправил сумку.       — Майк, спасибо, но не стоит беспокоиться. На крайняк, я могу спать даже в парке.       — Все окей! — Шинода внимательно смотрел на него: Беннингтон заразительно засмеялся, но выражение лица оставалось очень странным: будто этот смех отзывался в нем физической болью.       — Ты до сих пор злишься на меня за билет?       — Нет, что ты! — но чуть дрогнувший, неуверенный голос выдавал его ложь.       — Ты совсем не умеешь врать, Честер.       — Да не злюсь я, Майк, серьезно. Просто мне… мне там было очень плохо. Мне там всегда плохо. Этого не изменишь. А еще у меня все ужасно со зрением, прогнозы отвратительные… и мне очень нужны деньги, которых у меня нет, — он снова улыбался. — Хотя, нет, всё отвратительно во всех смыслах. Поэтому если ты думаешь… Блять, со мной не будет легко.       — Ничего я не думаю, пошли! — и Шинода наконец сделал то, чего ему хотелось все это время: он приобнял вокалиста, про себя обещая, что приложит как можно больше усилий, чтобы тому стало лучше.       Дом давно погрузился в мир сновидений, в квартире царила тишина. Возвращающийся с кухни брюнет на пару мгновений застыл в дверном проеме: блондин сидел на напольном ковре небогато обставленной гостевой комнаты, прислонившись к неразобранной старенькой софе. Закрыв глаза, он в огромных наушниках слушал музыку, которая, казалось, поглотила его целиком.       — Что у тебя там? — излишне громко поинтересовался Шинода. Парень вздрогнул, открыл глаза, взглянул на друга и, сняв наушники, улыбнулся.       — Так… всякое. И, к слову, по-моему, я лажаю в каждой ноте. Как это вообще можно слушать?!       А что ты хотел?       Лидер группы задумчиво покачал головой.       — Ты свои демо слушал что ли? — он помолчал. — Ты… так изменился за это время.       — Серьезно?! Ну, если даже лучший друг так считает… Значит, Майк, я скатываюсь в верном направлении! — Беннингтон засмеялся, но смех в очередной раз получался горьким и неестественным.       «Лучший друг» — эти слова рикошетили в голове, и Шинода задумчиво уставился на него. Он-то все это время считал их вокалиста максимум хорошим приятелем по группе. Поразмыслив, брюнет уселся на пол рядом с ним.       — Я думал, ты бесишься до сих пор из-за билета… из-за той ситуации, — он нахмурился, — а ты вдруг говоришь, что я твой лучший друг.       Аризонец снял очки и, прищурившись, уставился на него.       — А ты что, предлагаешь мне считать друзьями нарков из Финикса, с которыми я тусовался? Я еще не совсем идиот, я знаю, что они не друзья. И да, тебя я считаю другом, — он взял паузу. — Столько времени прошло… Я думал, что давно просрал свой шанс, и знал бы ты, как я ненавидел себя за все это. Думал, ты никогда не позвонишь больше. Что я выгляжу конченым придурком и… это все оказалось враньем про крутой голос, и тому подобное. Я ведь все запорол! Понимаешь?! Я один во всем виноват. И всегда знал, что я не буду частью вашей с ребятами команды. А мне понравилось быть… частью чего-то важного.       — Ты, правда что ли… так вот все это видел? — фраза далась Шиноде с трудом. Произнося ее, он вдруг понял, что парень, находящийся с ним в одной комнате, действительно катится по наклонной, что ему больно (да ему всегда было больно!), что он почти научился это тщательно скрывать, что он смирился с этим. Теперь молчали оба.       — Мне не хотелось жить, — вдруг выдал Беннингтон. — То есть и раньше не очень-то хотелось… — и тут он заметил округлившиеся от ужаса глаза одногруппника и засмеялся.       — Прекрати ржать! Сейчас же! Что тут смешного?       — Ты очень смешно выглядишь! — не унимался тот.       — Честер, серьезно. Я хочу, чтобы ты знал: я всегда тебя выслушаю. И я рядом. Можешь говорить о чем угодно, — после этих слов парень перестал давиться неестественным смехом, вдохнул поглубже и склонил голову на плечо брюнету.       — Господи, Майк… если я начну что-то рассказывать, я буду рыдать как какая-нибудь чертова баба… Я вообще за себя не ручаюсь.       — Ну и рыдай, если тебе это нужно, или станет от этого легче. Я осуждать точно не буду.       Тот поднял голову и грустно улыбнулся ему в глаза:       — Знаешь, рисковое это дело… быть моим психотерапевтом.       Аризонец — выборочно — говорил о своем детстве и юности, об отношениях с родителями и одноклассниками, о влиянии улицы, об издевках — в общем, много о чем, но он озвучивал самые безобидные фрагменты, хотя и их хватало, чтобы его собеседник невольно хватался за голову. Сейчас, несмотря на то, что он признал Шиноду лучшим другом, он не мог раскрыть ему все. Основные откровения оставались впереди. Но что бы блондин ни рассказывал, брюнет слушал внимательно и пропускал через себя. Самым ужасным было то, что все свои беды Честер ставил в вину именно себе.       — Если тебе нужно это услышать, то я тебе говорю: ты ни в чем не виноват. — Часы высвечивали начало четвертого, в соседних домах за окном давно погасли все огоньки, и только свет фонарей дотягивался своими неяркими лучами до их подоконника. В комнате царил полумрак; Майк сидел на уже разложенном диване, Честер лежал, устроив голову на его коленях. — Ты не должен себя обвинять.       — Но у меня не получается, — Беннингтон поднял голову и посмотрел вверх, на Шиноду. Ситуация выглядела весьма двусмысленно, но тому сейчас было плевать. Слишком больно было за этого парня. — Я не знаю, сколько тысяч раз нужно мне повторить, чтобы я хотя бы… попробовал поверить, что это так, — тот повернулся на бок. — Я хочу бросить наркоту и заниматься музыкой, потому что это единственное, от чего мне лучше… и единственное, что я могу отдать. В глубине души я верил, что чудо случится, и ты про меня вспомнишь, — блондин ухмыльнулся, — ну да, я тот еще дурак: жрать наркоту, ночевать в парке, чтобы не приходить домой, и думать, что кому-то такой могу быть нужен.       — Если хочешь, я готов каждый день много тысяч раз повторять тебе все, что уже говорил, пока тебе не станет лучше. Ты безумно талантливый. Ты сильный. Ты даже сам не осознаешь, насколько. Главное — перестань себя во всем обвинять.       — А как к тебе относились в школе, Майк?       — Нууу… нормально. Да, я отличался от других, и, конечно же, не стал душой компании… но, в целом, — брюнет вдруг осекся. — А почему ты спрашиваешь?       — Просто так, — соврал Беннингтон, ещё больше осознавая, насколько в разных мирах они выросли. В его памяти вмиг пронеслись все болезненные насмешки, горькие слезы, беспробудное отчаяние, дикие крики отца, незаживающие синяки — все то, о чем не поведал Шиноде. Затем вспомнились слова Донны о том, что Майку тоже было непросто, но тот будто закрылся на сто замков и не доберешься. Вдруг Честера озарило: возможно, у них вообще нет ничего общего кроме любви к музыке, кроме…       Брюнет же смотрел на блондина, видя, сколько тот недоговаривает, и понимал, что его собственная жизнь с ее обычными взлетами и падениями на этом фоне выглядела настоящим раем. Он встал с дивана.       — Мне кажется, нам пора спать. С утра не проснёмся же…

***

      Ты смотришь в опустевший стакан. Ещё восемь дней назад ты и представить не мог, что когда-нибудь станешь заглушать боль алкоголем — так, как делал это Честер, когда вы только познакомились. Но боль этой утраты настолько невыносима, что все остальное меркнет — все, что есть у тебя помимо.       А что у тебя есть?       Ты обхватываешь лоб ладонями. Люди живут без рук, без ног, даже без некоторых внутренних органов… Но можно ли жить без сердца? Или — без крыльев? Где-то ведь проводят подобные исследования? Ты бы посмотрел сейчас на тех, кто выжил без сердца. Но есть ли такие?       Стоп. Прекрати. Остановись.       Нужно жить. Шаг за шагом преодолевать каждый день. Стараться. Улыбаться. Сделать так, чтобы Чез, глядя на тебя сверху, улыбался. Ты сможешь — не сейчас, но потом — сможешь.       — Повторите?

***

      — Эй…, а ты можешь остаться?       — Где остаться, здесь?       — Да, со мной.       — Честер? — брюнет присел обратно на диван и коснулся рукой его волос, поглаживая будто ребёнка. — Я вообще-то тоже хочу поспать.       — Не вижу проблемы. Софа же огромна, ложись здесь, — со всей серьезностью заявил тот.       — Ты что, пристаешь ко мне? — неуверенно хихикнул Шинода. Возникла неловкая пауза, и тот успел пожалеть о своем цинизме, но блондин наконец собрался с мыслями:       — Вдруг в таком случае мне ничего не приснится. С Сэм, например, не действует, и меня это страшно бесит. А она вечно ругается, что я не сплю.       — А ты не спишь?       — Я обычно не хочу засыпать как можно дольше.       — Ладно, я в душ, и скоро вернусь, — смалодушничал Майк. Ему необходим был таймаут, чтобы разобрать и переварить услышанное и навести порядок в собственных мыслях и эмоциях. Беннингтон же, находясь рядом, такой возможности ему не давал. Он надеялся, что, вернувшись из душа, застанет того заснувшим, уставшим от ожидания. Но — не тут-то было: вернувшись через час после водных процедур в одной пижаме, Шинода увидел своего гостя в той же позе: он неподвижно сидел на разобранном диване, обхватив руками колени.       — Долго же ты.       — Мне кажется, я начинаю понимать твою жену.       — Серьёзно?! — в голосе проскользнула обида.       — Нет, конечно! Я пошутил, Чез! — тот лишь вздохнул.       — Это, наверное, очень смешно. Но мне часто страшно засыпать одному.       Брюнет растянулся на своей половине дивана, устроившись поудобнее на жестковатой поверхности.       — Все, друг мой, сеанс психотерапии подошел к концу, спокойной ночи! — Шинода закрыл глаза, спать хотелось адски. Но через некоторое время, вернувшись из полудремы, он увидел, что Честер так и не шелохнулся.       — Блин, ложись давай.       — Я так посижу.       — Честер… Имей совесть! Раздевайся и ложись уже. Поспим хотя бы четыре часа нормально. У меня много дел утром, плюс с твоей квартирой что-то решать… Поэтому — кончай выпендриваться.       Честер, повернувшись к нему лицом, лег, не раздеваясь.       — Слушай, спасибо, что остался, — прошептал он.       — Спи, пожалуйста…       Пробуждение не принесло лидеру группы радости: часы показывали, что они, даже если бы и хотели, не успевали на поздний бизнес-ланч в забегаловке за углом, да и вообще — проспали все на свете. Аризонец, так и не сняв свою толстовку, укутавшись в одеяло и свернувшись калачиком, крепко спал под боком, закинув на брюнета свою руку. Шинода посмотрел на его лицо: даже во сне оно оставалось неспокойным; он скользил взглядом по тонким губам, частым ресницам, грязным волосам, скулам с едва заметной светлой щетиной…       «А он чертовски красив!» — пронеслось в голове, но парень тут же постарался отогнать эту мысль: во-первых, после всего пережитого Беннингтону только этого и не хватало; во-вторых, самого Майка никогда же не привлекали мужчины! Однако рядом с Честером все было как-то иначе: хотелось его обнимать, поддерживать, а когда он улыбался — по-настоящему улыбался, внутри становилось теплее.       Прошло несколько недель, и они уже стояли во дворе звукозаписывающей компании, Честер курил, уставившись куда-то в сторону.       — Продюсер предлагал мне послать вас всех нахуй. Сказал, это я рок-звезда, голос поколения и всякое дерьмо в таком духе.       — И что ты ему ответил?       Аризонец повернулся к нему с гримасой неприязни, судорожно закашлялся.       — А ты как думаешь? — Шинода пожал плечами. Ему было неприятно констатировать, что он считал вокалиста более тщеславным, чем тот себя позиционировал. Ведь признание ему было необходимо как воздух, как доказательство его значимости в мире, который причинил ему столько боли, и который он так ненавидел. — Я просто сказал, чтобы он сам шел нахуй с такими предложениями, потому что мы одна команда. Без вас меня не существует.       — Так и сказал ему?!       — Конечно. Он так взбесился, ты бы видел! Сменил пластинку и не преминул напомнить, что я всего лишь сраный торчок. Короче, мы не хило так поцапались, — он перестал кашлять, снял очки и пристально посмотрел на брюнета, близоруко щурясь, будто пытаясь рассмотреть невидимое. — А ты… сомневался, что ли? Но ведь это правда! Я не представляю себя без вас всех, — тот обнял его за худые плечи.       — Мужик, ты даже не представляешь, как я горжусь тобой! Ты — мой герой! Правда, я не удивлюсь, если нам придется искать другого продюсера для альбома.       К счастью, обошлось, и администрация звукозаписывающей компании инцидент в итоге замяла, но сначала Шиноде пришлось выслушать немало нелестных эпитетов о «совершенно неадекватном, вечно обдолбанном вокалисте, который шел бы лучше к черту, чем пел».       Тем не менее, Беннингтон продолжать быть неотъемлемой частью группы и пел. ПЕЛ… до мурашек. Он мог не спать или ночевать где угодно, был готов работать двадцать четыре часа в сутки — лишь бы петь-петь-петь. Он захлебывался своим криком. Несмотря на предвзятое отношение ребят, он больше не ругался, не предъявлял претензий, не требовал перезаписать по десять раз и быстро извинялся, если вдруг лажал. Но сейчас произошло что-то странное: на одной из строчек голос ощутимо дрогнул, а затем, ближе к концу припева, и вовсе сорвался на какой-то страшный стон.       — Простите, — донеслось в микрофон. Ребята остановились, и все, кроме лидера группы, вышли на перекур.       — Ты устал?       — Нет, я… — он опустил голову. — Мы можем немного… немного позже попробовать еще раз?       — Конечно, без проблем! — отчего-то соврал Шинода, ведь время аренды студии поджимало. Он поднялся из-за пульта, открыл дверь в кабину звукозаписи и протиснулся вовнутрь. Вокалист стоял к нему полубоком, прислонившись к стене и пряча взгляд.       — Что-то случилось? Я могу тебе помочь?       — Нет, я в порядке, правда. Я выпью еще кофе, и мы попробуем это закончить. — Брюнет взял парня за плечи и осторожно развернул к себе. — Что ты нахрен делаешь?! — глаза вокалиста были красноватыми, на щеках блестели мокрые дорожки. — Не лезь ко мне, пожалуйста.       — Я хочу понять, что с тобой происходит.       — Я не могу это петь, — прошипел Беннингтон. — Ясно тебе?! Не могу!       — Ты все прекрасно пел до этого момента. Очень чисто… И вообще офигенно! — Шинода кончиками пальцев коснулся его щеки, стирая влагу. Блондин опустил ресницы.       — Не в том дело, — он вдруг отстранился, отодвинулся подальше и затравленно уставился на Шиноду — так, будто бы тот загнал его в угол без шансов на спасение. — Это слишком больно, Майк. Я знаю, непрофессионально так говорить, тупо и… и вообще… Когда ты это писал?       — На днях. Вчера закончил этот текст и еще парочку.       — То есть… это обо мне?       — Слушай, только не придирайся и не говори, что тебе неприятно, или что все написанное чушь собачья.       — Я и не думал, — еле слышно произнес аризонец. — Мне просто странно, что ты увидел, почувствовал меня лучше, чем кто-либо другой, все, что внутри.       — Давай, отдохни, выпей кофе, и тогда уже продолжим.       — Я просто посижу здесь, ладно?       — Окей.       Минут через двадцать отпустивший домой ребят Шинода вернулся. Приблизившись к кабинке, он увидел Честера, неподвижно сидящего на полу, и поставил рядом с ним большую чашку горячего кофе с молоком, за которым он сходил специально для вокалиста.       — Держи. Как ты любишь.       Блондин взял чашку обеими руками и посмотрел на брюнета поверх нее. Сейчас он вспомнил ту женщину с термосом из автобуса, которая поддержала его, когда у него была истерика, когда казалось, что все летит в тартарары со скоростью света. А теперь он был тут — в кабинке звукозаписи, и Майк принес ему кофе, даже не ругаясь.       — Мне уже лучше, спасибо, — Беннингтон прикладывал немало усилий, чтобы звучать убедительно. — Ты помнишь, какой я люблю кофе…       — Ну конечно, что за вопрос!       Через несколько недель они закончили запись. Спустя полчаса все по-прежнему оставались в студии. Вокалист притаился на полу в кабинке, прислонившись к стене и положив наушники перед собой. Ему казалось, что его эмоционально выжали, опустошили целиком и полностью, до основания, до самого дальнего уголка души. И он ненавидел это состояние — смертельной усталости, абсолютного бессилия. Разве не об этом он мечтал: он стал частью рок-группы, они записали дебютный альбом, Шинода даже взял в работу некоторые из его текстов. Почему же он по-прежнему ощущал себя столь отвратительно разбитым? Ничего не менялось: чем хуже ему было, тем больше становилась доза алкоголя или наркотиков.       Сейчас он сидел на полу. И он не понимал, забыли ли о нем, или сделали это специально, чтобы услышал и знал свое место. Он ведь никогда ничего не подслушивал. Да и не занимало его особо мнение окружающих. Спустя полтора года его снова взяли в группу, все шло хорошо. Он смирился с тем, что все, кроме Майка, воспринимают его как инородное тело и молчаливо презирают. И отсюда нагрянуло нелегкое чувство, что он снова вляпался по самую макушку. Он не хотел подслушивать, он не хотел это слышать, он не хотел это знать. Но кто-то не отключил микрофоны, и в кабинке было прекрасно слышно, о чем говорят в студии. Поначалу он даже не обращал внимания, но разговор выдался громким, на эмоциях.       -…Но Беннингтон — это же, блин, ходячая катастрофа… Шинизл, скажи, ты на это подписывался?! — голос Брэда звучал с насмешкой.       — У него просто сложный период, — хладнокровно парировал тот.       — Майк, ты такой наивный. У него этот «сложный период» уже почти полгода без каких-либо перерывов и просветов. Да и «первое пришествие» было не лучше.       — Я не наивный, Дейв. Честер — отличный вокалист. И он именно тот, кто нам нужен. Ты же сам слышал.       — Ну да. Поет он отлично, только в остальном — конченный псих и придурок. Прости, Майк, но я устал пытаться как-то наладить с ним общение, — брюнет вздохнул.       Аризонец свернулся в клубочек на полу, желая сделаться как можно меньше и незаметнее, и слушал. Слова, которые били больнее ударов. Но он это заслужил, разумеется. Разве когда-нибудь было по другому?       — Получается, вы все от всего устали, Дейв. Но мы работаем на общий какой-то результат. И Честер тоже работает. Как бы там ни было, я вижу, что он старается.       — По-моему, он не старается, а просто мнит себя черти кем.       — Мнит?! Он послал нахуй продюсера, который…       — Потому что, очевидно, не способен нормально разговаривать.       — Майк, а вдруг ты сможешь с ним поговорить?       — А что это даст? Только хуже ведь будет, — голос лидера группы прозвучал обреченно.       Беннингтон поднялся с пола, трясущимися руками положив на место наушники. Его душила ярость. Обида. Слезы. Хотелось разгромить все вокруг (и в первую очередь студию), избить их всех (если бы он мог! но даже тщедушный гитарист вырубил бы его одним ударом) и застрелиться. Он выдохнул, открыл дверь и, стараясь казаться спокойным, предстал перед одногруппниками.       — Привет вам, парни, от дерьма по имени Честер. Вы не выключили микрофон. Так что… я узнал тут о себе кое-что. Спасибо, — он засмеялся, ощущая, как краска заливает его лицо, как горят уши, как щиплет глаза.       Шинода резко повернулся на стуле в его сторону, отрываясь от компьютера. Казалось, он пребывал в шоке. Все остальные буквально замерли в ожидании вспышки ярости. Ситуация напоминала стоп-кадр из какого-то плохого кино.       — Мы думали, ты давно ушел, — первым пришел в себя басист.       — А я не ушел. — Некоторое время он молчал, чувствуя на себе оценивающие взгляды четырех пар глаз. Шинода уставился в сторону, и от этого было еще больнее. — Если все так… и мы просто работаем на общий результат… я сваливаю к чертовой матери, чтобы больше не раздражать вас своим присутствием. Пусть тут кто-нибудь другой надрывается. — Майк наконец посмотрел на него.       — Чез, это ведь неправда. Ты же сам говорил, что хотел быть здесь больше всего. Так почему ты делаешь… — но тот, не дослушав, быстрым шагом покинул студию, заставляя брюнета срываться с места и следовать за ним. — Честер, постой!.. — однако в ответ Беннингтон лишь ускорил свой шаг. Когда Шинода все-таки догнал разозленного блондина, ему пришлось крепко схватить того за руки, силой разворачивая к себе: другие способы договориться с вокалистом ему были неизвестны. — Постой. Послушай, что… — парень изо всех сил пытался вырваться, но Шинода будто железной хваткой вцепился.       — Майкл, пожалуйста, отпусти, — Честер назвал его полным именем, и голос дрогнул. Но тот не ослаблял хватку, стискивал его запястья еще сильнее — до боли.       — Я хочу, чтобы ты меня услышал. Никто не хотел тебя специально задеть, обидеть или…       — Ну да, как же. А я просто теперь знаю то, что вы обо мне на самом деле думаете: «он старается, общий результат…» — передразнил он лидера группы.       — Черт, Чез, ребятам, да и мне тоже очень… нелегко работать с тобой. Просто услышь это и пойми. У тебя… ты же постоянно либо пьяный, либо под чем-то. С тобой невозможно разговаривать. Ты срываешься от любого слова, любой мелочи. Тебя либо бесит все до безумия, либо обижает… А у всех есть какой-то предел терпения. И наш… почти на пределе, — Шинода посмотрел на его руки, зачем-то разворачивая их тыльной стороной к себе и вдруг замечая едва различимые, замаскированные татуировками шрамы на запястьях. — Это еще что?       — Майкл, отпусти, — его голос звучал умоляюще. — Мне больно, — вокалист наконец поднял на него глаза. — Ты про шрамы? Это старые.       Брюнет отпустил его. Почему он не замечал их раньше?       — Ты…       — Хочешь это услышать? Правда? Это так… жалко, так… — Беннингтон вымученно улыбался. — Это было лет семь назад. Я решил, что это самый простой способ со всем покончить… потому что чувствовал себя таким дерьмом, таким… кому не стоит и пытаться жить. В итоге я провалялся часа четыре на полу в ванной в луже крови до тех пор, пока меня не нашли и не вызвали скорую. Откачали. И потом в больнице добивали бесконечными вопросами, почему и зачем. А я не мог объяснить почему. Собственно, я ни с кем раньше так откровенно не разговаривал. И знаешь, сейчас… я чувствую себя так же, как тогда. Хочется исчезнуть. Мне стыдно за то… что я такой, какой есть. — Какое-то время вокалист стоял, смотря на Шиноду, но потом резко отвернулся и быстрым шагом пошел прочь.       — Честер! Куда ты собрался?       — Прогуляться. Можно?!       Брюнет вздохнул ему вслед и направился в студию.       — Вы поговорили? Как он? Что он тебе сказал? — четыре пары глаз сверлили лидера насквозь в ожидании ответа.       — Мы больше не обсуждаем Честера. Он может делать со своей жизнью все, что захочет. Но я обещал его поддерживать… тогда, когда он сюда приехал. И да, это все было по-свински. А теперь расходимся по домам. До завтра.       Аризонец бесцельно бродил по городу — час, другой, третий. К вечеру воздух стал ощутимо прохладнее, и он замерзал в своей тонкой футболке. Порывшись в карманах джинсов, он обнаружил, что у него есть деньги, причем их достаточно, чтобы купить какой-нибудь виски. Выходя из магазина с бутылкой White Horse в полупрозрачном пакетике, он направился в парк, где к этому часу должно быть безлюдно. Холод пробирал его до костей, но глоток из узкого горлышка сделал свое дело, разнося по венам тепло. Глоток, затем второй, третий, еще и еще. Нет, это не то тепло, которое ему было необходимо, но приходилось довольствоваться таким — искусственным. Спустя два часа, когда на небе гирляндой развесились звезды, а виски уже не спасал от неприятной зябкости ночи, Честер осознал, что кроме студии пойти ему некуда, ведь ключи от его обшарпанной съемной однушкой остались там на столе, и он даже не попадет в парадный. В начале второго (если верить ярким цифровым часам на каком-то круглосуточном магазинчике по соседству) он, наконец, добрался до здания, в надежде поспать хотя бы рядом с дверью, ведь ключей от студии у него тоже не оказалось. Отчаянное положение? Ему не привыкать, ведь он никогда никому не был нужен. Безнадежно толкаясь, зачем-то поворачивая ручку, он неожиданно ввалился вовнутрь. В комнате было темно, и сейчас он отчего-то чувствовал себя взломщиком, воровски пробравшимся в здание. Он не зажигал свет, а крался в темноте, будто боялся быть пойманным. Добравшись до оборудования, он остановился, давая глазам привыкнуть; он хотел было прошмыгнуть на диван и устроиться там поудобней, но вдруг на стуле за пультом он увидел силуэт Шиноды, который, казалось, задремал, облокотившись на поверхность стола.       — Майки? — охрипшим, будто не своим, голосом неуверенно произнес вокалист. Однако тот спал слишком крепко, чтобы расслышать этот негромкий ослабленный оклик. Интересно, Майк так и провел тут все время, с тех пор, как он сбежал? Он хотя бы ужинал?       Блондин беззвучно добрался до дивана, разобрал его и достал два пледа. Он был худее брюнета, и перетащить того на себе от стола, не разбудив, казалось непосильной задачей, но — не без труда — он справился и теперь заботливо поправлял диванную подушку и укрывал друга. Затем, немыслимым образом устроившись с ногами на стуле, он обернулся во второй плед. Горло першило, из груди рвался кашель, а тело одолевал озноб. Но это казалось неважным. Шинода ждал его. Самому главному в его жизни человеку было не все равно. Он что-то значил. А спать на стуле было удобно, в разы лучше чем в холодном парке.       Брюнет проснулся рано утром и был удивлен обнаружить, что лежит на диване. Удивление сменилось радостью, когда он увидел Беннингтона, свернувшегося в немыслимой позе (почти заправского йога). Майк встал и аккуратно коснулся его плеча:       — Эй, Чез, у тебя там ничего не затекло? — вокалист всегда спал чутко; он открыл глаза и, оглядевшись вокруг, уселся нормально. — Ты как? Когда вернулся? Я ждал тебя, но… заснул. С тобой… с тобой все в порядке?       — Поздно, ты спал… — голос настолько охрип, что звучал едва узнаваемо. — Черт, я, кажется, простудился.       — Ты такой придурок, Чез! Но я ужасно рад, что ты вернулся! — Шинода взъерошил его волосы и, прижав к своей груди это кудрявую голову, крепко обнял сидящего на стуле.       Теперь было по-настоящему тепло.