Тысяча и одна вещь, которая ради тебя

Холодно. Поцарапанная лента обрывков снов опоясывает шею и непристойно душит со страстью в почерневших глазах. Он тоскует. Спозаранку в ослабших запястьях никакого духу, частичка силы возлегает на чемоданы, еле-еле таская их туда-сюда.Врач пообещал каждый день контролировать состояние его по скайпу, скрупулезно читая всё по жестам. А то, что желания уезжать нет — в жестах не увидишь, в слезах, возможно. Чонгук не переставая контролировал то, насколько глубоко уходят корни окончательного решения.Он молил о возвращении как можно скорей, но сам не зная, куда это приведёт. Они чёртовы братья и выход у них — смирение. Может, потому что он увидел фотографию расцветшей сирени или посмотрел то самое видео от психолога, но, всё же, Тэхён начал борьбу.За себя, за свою жизнь. За свой голос. Он с опаской принял тот самый вой предупреждения «тебе будет полезно море, но без Чонгука тебе станет хуже.» Но куда там стремиться, если тупик? Если всё, что хочется сделать с упрямым мальчишкой — это всего лишь раз коснуться языком его вскипячённой шеи, эндорфины бурлят в крови и душит осознание, дело не в желаниях, а в возможностях. Он желает его, но у него нет возможности взять это.

***

—Ты в порядке? — прямо у порога спрашивает его спокойный голос матери. Внутри тяжеленный камень к кишкам тянет вниз, стискивая зубы он кивает в сторону её, его голоса не существует, он его никогда не слышал в словах.Но сейчас он этому рад, ведь не позволила бы дымка слабости сказать всё без слёз. Если они не помогают, то зачем их пускать? Может, потому что выхода нет, потому что контроль и слёзы — это нечто несовместимое, да пусть он делал это вчера ночью, он плакал, но лишь от того, что боль не давала сделать вздох, а слёзы приспускали жар и давали прохладу на щеках. Да что ж это такое? —Ты какой-то бледный. Отдалённо она понимала, что в тёмных глазах чистая тоска, а под ними следы от последствий. Только отдалённо. С утра он возразил о прощании с Чонгуком, хотя тот стоял у двери, она сказала: «его уже нет» и сердце провалилось в пятки. Тогда Тэхён подумал, что он слишком жесток и почти упрямо понёсся вперёд, чтобы за дверью услышать всхлипы парня, его держали сильные руки дедушки, кроша от безнадёги зубы в порошок он ослаб на чужих руках и кивнул, соглашаясь. Рейс назначен на 19:00, а он уезжает почти в 18:30 и нет у него времени даже на смс-ку в суматохе. На гнилую и последнюю. Если бы сейчас прежний Тэхён сказал ему, что тот сумел отпустить, он бы спросил: " ты, должно быть, шутишь», ведь это казалось настолько невозможным. Но его отъезд это лишь отголосок того, что одно невозможно привесило другое. «Он не может быть моим братом». И. «Я никогда не смогу отпустить его». И тогда остаётся ничего и выбора нет. —Ты готов? — шепчет она перед тем, как застегнуть свой ремень безопасности. «Да» — чертит он пальцами и отворачивает голову к окну, пронизывая пальцы дрожью, а сердце болью.

***

Чонгук с утра пораньше пытался забыться. Пытался, но для него Тэхён уже давно не здесь. Он сидит, чертит что-то в альбоме, опять напоминает хёна, но он зачёркивает всё сразу после нахождения сходства.Ему невыносимо созерцать пустой лист, потому что он уже давно по краям видит очертания знакомого лица.Это невозможно не заметить, он стирал это столько раз, что уже на бумаге не грифель, а потертость темного цвета, Ком разочарования и тоски, невесомый, но тяжелый тянет макушку вниз к ногам и не будь стола рядом, тонкой дрожи в ногах не удержать было бы громадскую ношу на осунувшихся плечах. Он находит в себе силы, чтобы ходить по городу выполняя рутинные дела, заходя в кофейню, обмениваясь вежливостью с продавцом. Тоскуя, шагает по аллеи, нагуливая сон, безэмоционально кормит голубок несъеденной булочкой, он видит в их пустых глазах сожаление, злится и выкидывает обертку в мусор, еще долго под ухом слыша шум города. Он вечером поздно звонит Юнги и спрашивает, как дела, закрывая глаза на старые обиды. А поздно ночью в тихой комнате холод зябью накрывает его кожу, а сердце сковывает проволока, да со всей дури, и вот проблема: находить силы уже нет возможности. Поминутно…нет, посекундно. В его больной голове ноет мысль о застрявших поперек горла словах, недосказанных речах. Просто беря минимум — Тэхён был его всем.А теперь от него ничего не осталось. А значит всё, что у Чонгука было улетело в самолёте вместе с хёном, оставив за собой дымку неоправданности, жестокого расставания. Чонгук привык быть не обделенным, а его обделили, украв самое драгоценное. И самое больное, что никто не виноват. Никто не рушил чего-то. И поэтому то, что даже не разрушено — нельзя починить. Оно всегда таким было. И значит прежняя жизнь на пороге трет нос и просится в гости к человеку, который привык к другому. И жаждет. Жаждет окунуться в прошлое, собрать всю волю в кулак и что-то сделать. Но не может. В итоге просто убивает время уборкой или сном. А ведь боль не заглушить. В конце концов в голове мысль о том, что, возможно, хену без него будет лучше. Но не Чонгуку. Чонгук погибает.

***

Босиком, шершавыми пятками по полу, он еле-еле стремится к кухне вялыми шагами, помятая рубашка облепила руки, на которых следы от собственных пальцев. /С силой сжимает запястье, вынуждая себя почувствовать хоть что-то, кроме боли внутри/. Волосы примялись к макушке, на губах дурная сухость.На глазах болезненная тревога.Но силы идти куда-то есть. Мама замечает укоризненный взгляд, воткнувшийся ей в спину и оборачивает побледневшее лицо к сыну. —Есть что-нибудь из новостей? —совсем безжизненно шепчет Чон. Мать еще долго не отрывает взгляда от блестящего стола, чешет голову, закидывая прядь за ухо и небрежно складывает руки в замок, дергая одним пальцем, постукивая по руке.Нервозность зреет в воздухе, как яблоки летом, источает запах, неблагородной тревожности и трескает по голову Чонгуку, у которого и так внутри здоровенный ком от состоянии матери. —А…—она старается подобрать слова, но ничего не выходит.—Кажется, брат отца видел, что они сели в самолет и взлетели… —Тэхен точно улетел? —в повышенных тонах вылетает изо рта и бьет матери по сердцу, потому что его наивность терзает который час. —Да… К —Точно? Позвони ему.—он делает три шага до матери, хватая за руку.—Давай я позвоню, или поставь на громкую связь.—громкий тон его вот-вот разрядит воздух и порежет на куски терпение. —Прекрати, Чон.—нежно просит она, смотря прямо в глаза сыну. Он покраснел от излишней тяги к знанию. Он взволновал бурю и слова, вроде «успокойся» разжигают огонь внутри еще пуще. —Мам…он, блять, уехал, понимаешь? — кричит Чонгук и отходит на метр, хватаясь за голову. Женщина в замешательстве. Она едва знала Тэхена и о том, что её сын был его другом тоже мало что. А теперь она видит, как скупой на эмоции сын, гремит вокруг небывалой агрессией и использует мат, не замечая удивления в её глазах. —Почему он тебе так дорог? — она долго решалась на этот вопрос. Чонгук, сжав кулаки, оборачивается.Ему не хватает воли выложить все, как есть. Он терпит желание сказать правду и отдаться осуждению с её стороны. —Мам…эт.о—он впервые заикается, будучи так тверд в словах пару секунд назад.—Неважно. — сказать на чистоту — просто убийство.

***

Ноги тянут от боли, от того, что кафель под ними небывало холодный, а небывало холодный потому что ступни на контрасте, после одеяла, гиперчувствительны к мерзлоте. А он...был гиперчувствителен к хёну. Чонгук набирает ванну, в трясущейся руке держа телефон.Телефон, в котором по обещанию не должно было быть даже его номера. Но…он узнал его. Какой смысл сейчас жалеть о том, что было, будет, что сделано и что будет сделано им прямо сейчас. А именно - обычная отправка смс. По сути которая не должна вызывать такого волнения, от которого даже тошнит безумно. Потому что, спустя три месяца разлуки он больше не хочет чувствовать себя абсолютно пустым.И если безжизненность — это следствие тоски, то хоть малая часть из этого поступка должна принести каплю жизни.Каплю радости. Это ради себя.Уверяет Чонгук.Ради того, чтобы снова жить. Но сам еле верит, потому что это ради него. Тэхёна. Кому: Тэ. Привет, это Тэхен? Нажав отправить, пару секунд еле хватает дыхания.Нервными движениями он топчет пол, бродя туда сюда, потом срывается на причинение себе вреда за это.Ничего не работает, он не ответит. А лезвие в руке, кстати, еле острое, карябает кожу. Но не долго. От кого: Тэ. Ким Тэхен. Вы кто? Чонгук нелепо быстро дышит, словно ощутив его присутствие.Натягивает улыбку на лицо, утыкается подбородком в собственное плечо и снова хватается за печать. Кому: Тэ. Чонгук.Чон Чонгук. Мы дружили. Как будто он забыл. Дружили? Долго ждать не приходится. От кого: Тэ. Как дела? Кому: Тэ. Плохо.Я умираю без тебя, Тэ. От кого: Тэ. Прости. Но, я не думаю, что писать мне было хорошей идеей. Я надеюсь ты сможешь забыть меня. Ведь у меня получилось. Чонгук не верит словам, он слышал это от Юнги.Он делал предположение, что это могло случиться.Но читать это в здравом уме, не во сне, при ярком мерцании телефона как-то безумно. —За что, блять? — он обращает взгляд к зеркалу, не веря тому, как до сих пор сохранил в себе столько наивности.—Ты просто неспособен быть сильным, Чон Чонгук. На верхней полочки запас новых острых лезвий.Крупнее, чем-то, что в руке.Практически море и океан, если пришлось бы сравнивать. Не долго думая, не рассуждая здраво с перебитым сердцем он лезет туда не особо аккуратно и достает одно из. Ванна полна и делать это там какое-то клише. Как вся его жизнь впрочем. Зачем что-то менять. Чонгук обдумывал этот вариант на случай кончины своего терпения и ментальной смерти.Терпение закончилось на второй недели. Ментальную смерть пришлось пережить секунды назад.Её аромат все ещё слышно в воздухе. Если закрыть глаза будет проще причинить себе вред? Вряд ли. Рассекая, как лодка волны, лезвие рассекает голубую из-под кожи вену, а ее содержимое бардового оттенка взрывается наружу и меняет цвет воды, теперь уже не видно разницы между болью и облегчением. Надежду отпуская, Чонгук топится в ванной, как в черноте жизни, её небывало страшной стороне. Пропуская ощущение неисправности через себя он делает еще четыре пореза. Обнажая свою душу в момент гибели, он понимает, что было желание жить, еще не угасло, но уже жизни нет.Она вытекает из него вместе с кровью.И все, что удается сказать ему, пока в мокрой одежде тело отпускает разум, калеча сердце, это: —Мам…—хриплым голосом, мертвым голосом. И его никто не спасет, потому что не услышав крики о помощи, которые были действительно громче музыки, тогда, не услышат шепот и сейчас.