Научи меня любить

      Баёв лежал на большой, просторной кухне возле батареи, под окном, уткнув морду в бок Кыше, мурчал и наслаждался покоем. Ничего не болело, Кышин язычок вылизывал, щекотясь, ухо. Хорошо, тепло и уютно. Под животом мягкая, пусть и не новая, и без наволочки, перьевая подушка. В животе — изрядная порция вареной курятины. Кошачий рай!       Управитель рая, белокурый, похожий на эльфа юноша с совершенно человеческим именем Дан, сидел на полу рядом с котами, подобрав под себя босые ноги, и без признаков аппетита вяло жевал бутерброд с сыром. Правая, свободная от бутерброда ладонь чуда поглаживала Кышу по спинке. Возле Дана на табуретке хмурился темноволосый мужчина лет тридцати, крутил в пальцах пустую черную керамическую чашку. Разговор шатену не нравился, поведение эльфенка — тоже.       — …хозяин будет в бешенстве, котенок! — втирал мужчина безмятежно ласкающему кошку Дану. — Ну как ты не понимаешь!       Дан смотрел снизу равнодушно, пустым, нечитаемым взглядом в упор.       — Это вы не понимаете, Макс. Хозяин пусть хоть изорется. Поорет, поорет, успокоится и сделает по-моему, — он жевал равномерно, словно робот, глотал и аккуратно откусывал от бутерброда новые маленькие кусочки. — Коты не мешают.       Названный Максом мужчина замолчал, грыз губу.       — Даня, котенок, — сказал он после довольно длинной паузы, с мольбой, — ты не обязан носить черные браслеты…       Дан едва слышно, пренебрежительно фыркнул.       — Это мой личный выбор, — возразил холодно, словно отрезал, — здесь только мне решать.       Объясняться у эльфенка не имелось ни сил, ни желания — перед каждым не наобъясняешься. Человек не врубается, что там, внутри, где сердце — выжженая пустыня: его проблемы. Дан не обязан раскрывать душу перед охранником и перед кем-либо вообще, тем более и раскрывать-то нечего.

***

      Засунув в рот последний кусочек бутерброда, юноша почесал подставляющейся под ласку Кыше шейку и встал, с трудом, цепляясь за батарею и игнорируя поспешно протянутую Максом руку. Дым — так он прозвал принесенного Максом с улицы серого кошака — обихожен и засыпает, Кыша с ним, хозяин заявится не раньше, чем через два часа. Можно и себе толику внимания уделить, например — всучить явно влюбившемуся в него охраннику баночку с заживляющей мазью и велеть намазать исхлестанную клиентом прошлой ночью спину. Огнем горят рубцы, ни согнуться, ни разогнуться толком. Потом — подняться в комнату и лечь отдохнуть. Если удастся еще и задремать — вообще счастье…       Макс мазал бережно, рубец за рубцом, забавно высунув в старании кончик языка, вздыхал с надрывом, если Дан вдруг морщился.       — Я бы тебя выкупил, котенок, но денег таких нет, — пожаловался он в потолок, закончив болезненную процедуру.       Дан скривил уголки рта в гримаске, которая означала благодарную улыбку, и утешающе похлопал охранника по подбородку.       — Не заморачивайтесь, — посоветовал юноша, натягивая обратно футболку. — Вы не виноваты, что я настолько дорогая игрушка.       Вещам не положено ни решать, ни иметь собственного мнения — не в праве, они — вещи. Все проживающие в этом борделе юноши и девушки — вещи, кроме Дана, которому безразлично и который терпеливо, изо дня в день и из ночи в ночь, ждет смерти, избавительницы для задержавшегося на земле по недоразумению тела.       Дождется, рано или поздно. Душа-то давно мертва…       Губы Макса тронули скулу, и юноша отстранился.       — Не противно целовать шлюху? — осведомился он ровным, лишенным эмоций голосом.       Макс мотнул головой, отрицая, и Дан подставил ему щеку, разрешил один короткий чмок. Чмок, вроде, согрел нечто под ребрами, или показалось?       — Я наверх, лягу. Обойдусь сам.       Охранник не настаивал, хоть и смотрел печально. Мужчина с радостью отнес бы шатающегося от слабости, волочащего ноги Дана в постель на руках, но тот не позволит — раз, а два — по заведению поползет очередная порция сплетен. Провоцировать хозяина и местных шлюх напрасно не хотелось — начнут шептаться, и Дану достанется лишних тычков. Бедный котенок, как бы не упал по дороге с лестницы!       — Сними черные браслеты! — крикнул мужчина в удаляющуюся перекошенную спину любимого. — Сними!       Дан не обернулся, будто оглох. Вышел в коридор и прикрыл дверь.

***

      В комнате, практически лишенном мебели, рассчитанном на троих жильцов помещении, Дан обессиленно присел на принадлежащую ему кровать и немного посидел, разгоняя набежавших в голову темных мушек. Те плясали и не желали успокаиваться.       «Стошнит, — подумал юноша. — Зря я бутер съел».       Но не стошнило, обошлось.       «Надо отлеживаться дня три-четыре, — вяло размышлял он, разглядывая свои голые до плеч, охваченные по запястьям черными кожаными широкими напульсниками, уроненные на колени руки, — Не меньше. Значит, новых клиентов не будет. Никто на меня сейчас, такого полосатого и дохлого, не позарится».       И хорошо, и плохо — хозяин забурчит за безделье, зато, пока соседи по комнате принимают в номерах клиентов, можно побыть одному. Иногда спускаться к котам, кормить — и греться их любовью.       «Да, не забыть сказать хозяину, чтобы сегодня же перевел Макса на другой этаж, подальше».       Однажды Дан уже совершил эту ошибку: полюбил человека и наивно, искренне верил в счастье с ним, вдвоем — спасибо, сыт по горло. Где теперь его любовь? Подохла в корчах, уничтожена столкновением с грубой реальностью.       С тех пор — только животные. Животные не умеют лгать.