Научи меня любить

      Дан брал, справа от себя, тарелку за тарелкой, очищал от пищевых остатков, тер мыльной губкой, ополаскивал льющейся из крана теплой водой и складывал, уже чистые, слева у раковины в стопочку. Напульсники он снял, чтобы не мокли, и кинул на подоконник, возле них сейчас сидел Баёв, наблюдал, щурясь, как юноша работает.       Поглощенный посудой и болью в напряженной спине, Дан не заметил появления кота. О чем думал бедняжка, битый час надраивая тарелки до скрипа? Вряд ли о посуде. Лицо у него было отрешенное и застывшее, большие, обведенные тенями дымчато-серые глаза смотрели в никуда. Ни стона, ни жалобы к хозяину, выдернувшему из постели, едва живого, и погнавшему к мойке.       Кто не работает, тот не ест — простое правило. Не можешь работать «горизонтально» — паши на кухне, вещь. А что коленки подгибаются, тошнит и шатает — не хозяйское дело. Тарелок и разнообразных чашек с бокалами много, ложек — целая гора, Мила, обычно ответственная за посуду прислуга, не пришла, дочь сегодня замуж выдает…       Как именно Дан упал, Баёв пропустил — отвлекся почесать за ухом. Вроде, только что стоял, и уже лежит, землисто-бледный и неподвижный, веки сомкнуты, вокруг — белые фаянсовые осколки, а на кухне, кроме него и Баёва, никого — повар в коридоре, сволочь безалаберная, сигарку смолит и болтает с горничной. Хрупкий, ласковый к котам человек, похожий на эльфа — тряпкой на полу… Несправедливо!       — Ма-а-а! — басом заорал Баёв, спрыгивая с подоконника к потерявшему сознание Дану. Повинуясь внезапному порыву, он быстро лизнул юношу в щеку шершавым языком и снова завыл, громко и низко — звал на помощь.       Курящий повар взрогнул и обернулся на шум. Увидел Дана, топчущего тому передними лапами грудь кота, всплеснул руками и, позабыв про зажатую в пальцах тлеющую сигарету и сиськи горничной, метнулся обратно на кухню.

***

      Примерно через два часа Баёв, свернувшийся в ногах у спящего Дана, на одеяле, клубочком, бесконечно, по кругу размышлял о разном, накопившемся. Слушал ровное дыхание человека. Чесался. Вздыхал.       Кот просочился в комнату следом за внесшим Дана наверх, в охапке, охранником, никем в суматохе не замеченный, и спрятался под кровать. Сидел там тихой мышей, внимательно слушая перепалку охранника с хозяином и вызванной к больному женщиной-врачом. Злился, что обижают приютившего его человека.       «Пока повар заигрывал с горничной, — думал Баёв, — Вверенная ему хозяйская собственность вполне могла зарезаться одним из острых ножей для мяса, сваленных на разделочном столе. Полоснул бы себя по горлу, и конец! Судя по жутким рубцам на запястьях, мальчику не впервой себя карнать. Почему он не схватился за ножи? Пожалел повара, отца троих маленьких детей? Так утонул в царящей внутри пустоте, что не заметил возможности совершить самоубийство? Все равно уже, жить или умереть?»       Ответить Баёву было некому, оставалось лишь гадать да греть Дану наверняка отчаянно мерзнущие ступни. Еще — приподняв голову, в полумраке комнаты всматриваться в бледное лицо юноши, ловя жадно расширенными зрачками отголоски его снов.       Спящий, Дан казался почти ребенком, совсем-совсем юным и очень беззащитным. Подрагивали его опущенные густые ресницы; приоткрытые пухловатые губы не улыбались; прямой, изящный, не изуродованный пирсингом носик слегка пятнали веснушки — поцелуи солнца. Красивый и нежный подросток, без следа какой бы то ни было потасканности. Впрочем, и не спящий, Дан на шлюху не походил совершенно, будто грязь, в которой он вынужденно варился изо дня в день, к нему не прилипала. В мире, где родился и вырос Баёв, на таких вот именно «эльфенках» охотно женились стареющие богачи, одевали их в шелка и бархат. Любили и берегли как сокровища…       У Баёва дома был Леулёни, тоже нежный и хрупкий мальчик, чей носик пятнали веснушки. Льнул, мурча влюбленную захлебывающуюся несвязицу, если Баёв призывал пред очи, готовый ради улыбки Господина хоть в лес к медведям, хоть голой попенкой на ежа. Будоражаще-сладко стонал, отдаваясь, а после — прыгал вокруг счастливым щеночком или доверчиво засыпал растрепанной светлой головой на Господском сильном плече.       Где сейчас Леулёни, с кем? Сумел ли полукровка простить глупого и жестокого дракона, собиравшегося отправить его со скуки на кол? Почему-то Баёву всем сердцем хотелось верить, что сумел. И Кыша рядом не мурлыкала, слизать с морды слезы…       «Ма-а-а-у-у-у… — на грани слышимости, чтобы не потревожить Дана, завыл Баёв. — Ма-а-а-у-у-у…»       Жалеть себя, несчастного, запертого в кошачье тело, у зачарованного дракона получалось просто замечательно.

***

      Чуткие кошачьи уши уловили посторонний шум, и Баёв подскочил, выныривая из дремы. Кто-то, спотыкаясь, шел по коридору, их спаренные шаги и явно не трезвый хохот приближались. Похоже, возвращались соседи Дана.       Прятаться под кровать, или остаться на кровати при Дане, соорудив независимую морду типа «не влезай, убъет»? Пока Баёв решал, вздыбив на загривке шерсть, дверь из коридора распахнули небрежным пинком, и в комнату ввалились двое почти голых, растерзанных парней, русый и шатен. Оба плохо держались на ногах, распространяли густое алкогольное амбре и цеплялись друг за друга в попытках не грохнуться.       Щелкнул выключатель, разрешая электричеству свободный ток к лампочке, и Баёв зашипел, ослепленный вспыхнувшим ярким светом, а Дан завозился, разбуженный.       — Япона мама, — недовольно пробормотал юноша, прикрывая глаза ладонью и жмурясь. — Опять бухие… И куда Смотрящие смотрят… Мне-то хоть принесли глоточек?       Шатен протянул пластиковую бутылку, примерно на половину наполненную коричневой жидкостью.       — На! — сказал плывущим тенорком, улыбаясь наиглупейшим образом. — Вискарь с колой, с полигона спиздили. Приобщайся!       Дан тихонько вздохнул и отстранил бутылку.       — Полгода вместе живем, — вымолвил юноша, недобро оскаливаясь, — а вы, идиоты, все никак не уясните, что я не пью. Убери, пока меня не вырвало!       Шатен покачнулся и рухнул рядом с Даном на кровать, зацепив Баёва локтем.       — Ой! — радостно воскликнул он, узрев чуть ли не перед носом вскинувшегося кота. — Котя!       Мигом сориентировавшийся, уже опытный Баёв злобно зашипел на парня и порскнул спасаться под кровать: тисканье с пьяным в планы дракона на этот вечер не вписывалось. Увы, проститут не внял предупреждению.       — Котя! — залопотал, весьма шустро для своего состояния слезая с Даниных, придавленных ранее ног и кулем сваливаясь за Баёвом на пол. — Куда ты, котя… Иди сюда…       Парень распластался на пузе, собирая пыль влажной обнаженной кожей, и зашарил рукой под кроватью, пытаясь нащупать удравшего кота. Разумеется, ему это не удалось — не доставал до прижавшегося к стене Баёва.       Дальнейшая реакция проститута дракона поразила — убедившись, что котя не досягаем, тот вдруг скривил зацелованные до пунцовости, распухшие губы — жалко и по-детски обиженно.       — Рычишь, дикая животная, — укорил со всхлипом. — Ну зачем? Я ведь только погладить тебя хотел… Эх, жизнь — боль…       В груди у Баёва екнуло нечто странное и жаркое, помедлило — и прыгнуло в горло, лишая дыхания.       Этот темноволосый парнишка — ровесник Дана и такая же бессловесная вещь, как Дан. Он ртом и жопой отработал вечер и основательный кусок ночи, обслуживая клиентов, и в процессе набухался — от отчаяния, отвращения к себе, павшему, и безысходности. Потом поднялся в свою комнату, ложиться спать. Кто еще его утешит, несчастного, если не большой серый кот?       Шагнуть прямо к парнишке и подставить голову под его дрожащую холодную ладонь казалось совсем не сложно.       Кыша неоднократно осушала Баёву слезы языком. Чем этот потеряшка-человек хуже Баёва, или у Баёва язык особенный какой-нибудь и отвалится? Пусть тискает, пусть поплачет!